Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

Глава 17

Он смотрел на меня так, словно я только что предложил выпить мышьяку для аппетита. Вся его радостная возбужденность, все это лихое недавнее бахвальство сменились настороженностью.

В его маленьких глазах было непонимание, переходящее в тревогу. Он медленно отодвинул свой кожаный мешочек с деньгами к дальней кромке стола и облокотился на столешницу, сцепив пальцы. Костяшки побелели.

– Саш, – начал он, и в сиплом голосе прозвучала несвойственная ему серьезность. – Ты меня слушай, как старшего, ладно? Я в этих делах собаку съел. Ты – самородок. Чистой воды. Уложил такого здоровяка, как Кувалда, с одного тычка. У тебя будущее. Большое. Бои – они, конечно, темные, не по закону, подпольные. Но это же в конечном счете просто кулаки. Брутальный спорт в каком‑то смысле. А лезть в эту… эту падаль, в этот оборот – это уже совсем другая история. Это черта. Жирная черта. Переступишь – назад не вернешься. Не в плане славы, а в плане… всего. Здоровье свое угробишь, карьеру, свет в глазах. Оно тебе надо? А?

Я уставился на него, не понимая резкости этой перемены. Минутой назад он делил барыш с хитрой радостью, а теперь вдруг забеспокоился о моем «здоровье» и «свете в глазах»? Откуда такая внезапная, почти отцовская забота у человека, который нашел меня в трактирной драке?

– С чего это вдруг? – спросил прямо, не скрывая скепсиса. – Я же просто спросил, где купить. А ты сразу – угробишь, не вернешься.

– А зачем тебе? – парировал Пудов резко, не отводя взгляда. Его глаза, казалось, пытались просверлить мой лоб и выудить ответ прямо из мозга. – Для чего тебе, молодому, перспективному парню, которого ждут, возможно, большие ринги, мясо Зверя? А? Ты что, собираешься его есть, что ли?

В его голосе звучало искреннее недоумение. Он действительно не понимал, не мог сложить в голове эти два понятия: «перспективный боец» и «мясо Зверя».

Я быстро перебрал варианты в голове. Правду о том, что уже не один раз прекрасно ел Зверей, говорить, похоже, нельзя.

– Слышал, – сказал я, стараясь звучать максимально просто, слегка пожав плечом, будто речь шла о деревенском суеверии, – что жиром Зверей если мазаться… мышцы быстрее растут. Крепчаешь. Так старики у нас в деревне рассказывали. Говорили, охотники так силу поддерживали.

Пудов замер на секунду, его лицо застыло в маске недоумения, а потом расхохотался. Это был не злорадный смех, а тот, что снимает напряжение. Смех облегчения, когда ожидаешь подвоха, а тебе показывают детскую игрушку.

– Ох, Сашок, Сашок… Деревня! Мать родная! – Он вытер ладонью глаза, на которых действительно выступили слезинки от смеха. – Сказки это все. Байки старушек у печки. Мясо Зверей так не работает. Оно… оно другое. Его жевать – себя травить. Там не сила, там смерть.

Он придвинулся ближе, понизив голос до конфиденциального шепота, хотя, кроме нас, в затхлой, заставленной хламом квартире никого не было. А за окном – лишь спящая темная улица.

– Единственный способ его использовать – это переработать. Понял? Высушить при особом жаре, перемолоть, потом через кислоты и дистилляцию прогнать, очистить от дряни всякой. Остается… порошок. С ним еще колдуют алхимики, смешивают со связующими. Получаются пилюли. Пилюли Зверя. В них – сконцентрированный, очищенный Дух, тот, что был в плоти твари.

– Значит, можно стать сильнее? – уточнил я, стараясь, чтобы в голосе звучало просто любопытство ученика.

– На время, – кивнул Пудов, и его лицо снова стало жестким, серьезным. Все следы смеха испарились. – Это допинг, Саша. Грязный, опасный допинг. Проглотишь такую пилюлю – и в твоих Венах на пару часов энергии прибавится. Техники будут бить сильнее, выносливость подскочит. Но цена очень высокая. Вены не железные. Они изнашиваются от такой дряни. Попробуешь раз‑другой – может, и пронесет. Отделаешься головной болью на сутки и слабостью. Но будешь регулярно потреблять, будешь надеяться на этот костыль – сам загонишь свой прогресс в тупик. На Сердце выйти будет в разы сложнее, а то и вообще невозможно. Вены будут похожи на старые, пересушенные шланги. Калечат себя так только отчаянные головы, которым на завтра все равно – выжить бы сегодня. Или старики, седые волки, которые дальше Вен уже не прыгнут и им терять нечего. Только выжать из себя последнее. Тебе‑то зачем?

Я слушал, и в голове холодно и четко складывалась новая картина. Допингом пилюли были для Магов. Временной прибавкой силы в Венах. Топливом для их техник.

Но у меня нет Вен. У меня есть Плоть и Кровь, которые не проводят Дух, а впитывают его, как губка, становясь им сами. Пилюля – это концентрированный, очищенный Дух из плоти Зверя.

Для Мага это едкий, разрушительный яд, разъедающий тонкие искусственные каналы. А для меня, для моего тела, привыкшего переваривать целые, неочищенные куски той же самой плоти, пропускать через себя целые потоки чужеродной силы… это может быть просто еда.

Очень концентрированная, мощная еда. То, что мне и нужно, чтобы сдвинуться с мертвой точки в двенадцатой позе второй главы, без необходимости каждый раз выслеживать и убивать тварь размером с быка, разделывать ее, есть килограммами.

– Понял, – сказал я вслух, глядя Пудову прямо в глаза, стараясь вложить в голос твердую, обдуманную решимость. – Спасибо, что разъяснил. Не буду я никакой допинг принимать. Оно того не стоит.

Пудов выдохнул с таким глубоким, шумным облегчением, будто с его плеч свалился мешок с той самой медью.

– Вот и молодец. Оно тебе и правда не надо. Кулаков твоих, головы на плечах и того, что там у тебя внутри есть, и так хватит, чтобы далеко пойти. Без всякой этой скверны.

Но попробовать одну такую пилюлю все‑таки стоило. Пудов сам сказал, что от одной‑двух длительных последствий не будет. Но если моя теория была верна… то мяса для следующих прорывов мне понадобятся горы. А пилюли – это и есть сжатые, очищенные от лишнего горы. Осталось только понять, где их взять.

* * *

Прошло два дня, и снова вечер застал нас с Пудовым на заброшенной окраине, но уже в другом месте – полуразрушенном цеху, от которого остались только голые, обшарпанные кирпичные стены и ржавые балки под потолком.

Часть кровли провалилась, открывая клочок мутного ночного неба. Народу собралось еще больше – новость о «мальчишке, который уложил Кувалду» явно разошлась по нужным ушам.

Воздух в цеху гудел от приглушенных разговоров, смешков, споров. Я стоял в углу, который Пудов объявил нашей «раздевалкой», и смотрел на толпу. По мне тоже постоянно скользили взгляды – оценивающие, жадные, недоверчивые.

Мой противник вышел на импровизированный ринг – расчищенный пятачок, очерченный телами зрителей, – не спеша, почти небрежно. Иван Саликов. Он был выше меня на голову, с рельефной, сухой мускулатурой.

Движения были экономными, точными. Лицо, с острым подбородком и узкими глазами, сосредоточено, взгляд быстрый, оценивающий. Он сразу встал в низкую, собранную стойку – вес равномерно распределен на обе ноги, кулаки у щек.

И мое духовное зрение, которое я включил почти машинально, показало сеть его Вен. Не таких толстых, как грубые каналы Кувалды, зато более разветвленных, упорядоченных, похожих на корневую систему молодого, но крепкого дерева.

Энергия в них текла ровно, без всплесков, готовая к мгновенному перераспределению в любую часть тела. Он слышал про меня. Он готовился не к грубой силе, а к скорости, к технике.

Судья, костлявый мужик в растянутом свитере, свистнул, разрезая гул.

Саликов сделал скользящее движение, подшагивая, как боксер на ринге. Его левая рука, выставленная вперед для джеба, мерно покачивалась, правая была плотно прижата к подбородку. Он ждал. Ждал моей атаки, чтобы встретить ее точной контратакой, сделать вход и наказать.

Я сделал короткий, обманный выпад правой ногой: не удар, а просто пробу дистанции, проверку реакции.

Саликов тут же ответил – хлестким, как плеть, прямым левой в голову. Быстро. Чисто. Технично. Я уклонился головой вправо, чувствуя, как воздух свистит у виска, и тут же, почти не видя движения, получил низкий, почти незаметный глазу апперкот правой в корпус.

Удар пришелся чуть ниже солнечного сплетения, в плотные мышцы живота. Больно, резко, но не критично. Он проверял мою защиту, мою скорость реакции, плотность моего тела.

Хорошо. Проверим и мы его.

Я перестал финтить. Отбросил осторожность, которую пытался изобразить. Сделал резкий, взрывной шаг вперед, сокращая дистанцию, не оставляя времени на обдумывание. Так, как делал это сотни раз со скрипучей марионеткой Звездного.

Саликов попытался отскочить назад на носках, сохраняя стойку, но мой кулак уже летел в его солнечное сплетение – коротко, жестко, с полным включением корпуса и толчком от земли.

Он успел – едва‑едва – подставить локоть, приняв основную силу удара на кость, и я увидел, как в его Венах вспыхнул яркий ручеек энергии, укрепивший мышцы и кости руки. И тут же он попытался навесить ответный крюк сбоку, в мою печень.

Я принял удар на руку, не отступил. Наоборот, начал давить. Непрерывно. Как таран.

Короткие тяжелые удары по его блокам, в корпус, по рукам, по плечам. Не чтобы сразу пробить, а чтобы заставить его отступать, концентрироваться только на защите, тратить дух и силы на постоянное парирование.

Мои удары были тяжелее, чем он ожидал от моей комплекции. Каждый раз, когда его предплечье встречалось с моим кулаком, он чуть вздрагивал всем телом – его Вены булькали, перебрасывая энергию, чтобы укрепить мышцы и кости.

Я чувствовал его. Чувствовал, как ровное дыхание сбилось. Он перешел в глухую оборону, классическую «ракушку»: высоко поднял плечи, закрыл голову согнутыми руками, поджал подбородок. Позиция, чтобы переждать шквал, найти момент и выдать контратаку.

Но я не был классическим бойцом. Я дрался с существом из бревна и волчьих костей, которое не уставало, не чувствовало боли и знало только атаку. Я дрался с магом, который стрелял в меня огненными шарами с неба. Защитная стойка Саликова была для меня не крепостью, а просто мишенью, которая перестала двигаться, позволив мне подготовить план наступления.

Я сделал обманное движение плечом, имитируя мощный крюк слева. Он инстинктивно потянул навстречу правую руку, чтобы усилить блок, приподнимая левую и прикрывая висок.

В этот момент, когда он на мгновение сместил вес, моя рука рванулась вперед, но не для удара. Я пропустил ее за его руки и рванул их на себя и резко вниз, ломая структуру его «ракушки», оттягивая их от головы. Его туловище на миг открылось, голова, лишенная привычной опоры, непроизвольно подалась вперед.

Моя правая рука уже была в движении. Кулак пошел до подбородка по прямой, короткой траектории. Вся сила оттолкнувшихся от земли ног, скрученного корпуса и плотного Духа, пропитавшего каждую мышцу, влилась в одну точку – в костяшки указательного и среднего пальцев. Они чиркнули по подбородку, отправляя мозг в дикий пляс внутри черепа.

Все напряжение, вся отточенная форма вылетели из тела противника разом. Он осел на колени как подкошенный, а потом медленно, почти грациозно повалился набок, на холодный пол, не издав ни звука, кроме глухого шлепка тела.

* * *

Когда мы вернулись домой, Пудов в тесной, заставленной коробками прихожей опять попытался поднять меня на руки от восторга, но я уклонился, пропустив его порывистое объятие мимо.

Он только расхохотался, не обидевшись, шлепнул меня ладонью по спине и сразу потянул за руку к кухонному столу, на том же месте, где два дня назад лежала первая, более крупная куча.

– Не такая жирная курочка, как в прошлый раз, но все равно не хило! – выдохнул он. и из нового, менее объемного мешочка вытряхнул добычу. – Восемьдесят три рубля и пятнадцать копеек мелочью. Публика уже не так слепа – ставят умнее, жадюги. Но мы все равно в шоколаде!

Он быстро, привычными, почти жонглерскими движениями, разделил кучу на две неравные части – побольше, которая легла ближе к нему, и поменьше, которую он подтолкнул ко мне костяшками пальцев.

– Так, смотрим. Твоя доля – тридцать ровно. Честно?

Я кивнул, не глядя на его лицо, сгреб свою долю в ладонь. Тридцать рублей. Прохладные ребристые монеты. За два боя – почти девяносто рублей. В деревне я даже девяносто копеек мог год копить.

– А как эти проценты считаются? – спросил я, разглядывая пятак, вертя его в пальцах. – Коэффициенты, ставки… я так и не понял систему. Ты просто говоришь сумму.

Пудов махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Зачем тебе, Саш? Голова заболит. Это бухгалтерия, нудятина, циферки. Ты бей – я считать буду. Моя работа.

– Хочу понять, – настаивал я.

Мне не нравилось чувствовать себя слепым инструментом. Звездный где‑то на краю памяти говорил хриплым голосом: знание – тоже оружие. Тупым кулаком бьют только один раз, потом учатся.

– Ну… – Пудов почесал затылок, взъерошивая жидкие волосы. Он явно не ожидал такого вопроса. – Смотри. Есть общая сумма всех ставок, которые люди накидали. Потом из нее вычитают долю дома – организаторам, на помещение, на безопасность, чтобы судью оплатить… Потом оставшееся делят на тех, кто угадал победителя, пропорционально их ставкам…

Я видел по его глазам, что он и сам, возможно, не до конца во всех этих расчетах разбирается, а просто действует по наитию, по опыту и умению договариваться. Но даже так из его объяснений я понял едва ли треть.

Этого было мало. Слепая вера в посредника – глупость. На следующий день, вместо бесцельного шатания по рынкам, я остановил на одной из более‑менее чистых улиц прохожего в очках, с виду похожего на конторского служащего, и спросил коротко:

– Извините. Где можно найти книги? Не для покупки. Почитать.

Тот, удивленно сморщившись, покосился на мою простую одежду, но ткнул пальцем в сторону широкого проспекта.

– Публичная библиотека. Две улицы прямо, потом налево. Каменное здание с колоннами. Не промахнетесь.

Оно оказалось невысоким, солидным, с потрескавшимися ступенями. Внутри пахло старым деревом полок, вековой бумажной пылью и особой, густой тишиной, которая давила на уши после уличного гама. Пожилая женщина в строгом платье за высокой конторкой из темного дерева подняла на меня глаза без особого интереса.

– Вам что?

– Книги по арифметике, – сказал я. – Для начинающих. Самые основы.

После того как мне за три рубля оформили читательский билет, она вышла из‑за стола и проводила меня, шаркая туфлями, между бесконечными стеллажами до дальнего угла.

«Счет для самых маленьких», «Задачи для начальной школы», «Основы исчисления».

Я взял самый толстый сборник задач, нашел свободный деревянный стол у высокого окна, через которое лился рассеянный свет, и открыл его. Цифры. Колонки цифр. Задачи на сложение и вычитание.

Все то, чему нас учил староста в деревенской школе урывками, между рассказами о том, как разводить огонь без огнива и как не дать Зверю учуять свой запах. Но здесь, на пожелтевших страницах, это было изложено системно и ясно: правило, пример, задача для решения, ответ в конце. Никакой лишней воды. Причем то, что нам объяснял староста, было в лучшем случае половиной книги, а то и меньше. Потом шли умножение и деление, дроби, какие‑то проценты…

Я начал читать. И случилось странное. Я и в школе неплохо учился, но то, что раньше требовало хоть каких‑то усилий, чтобы уложить в голове, заставить цифры складываться в правильном порядке, теперь приходило само.

Правила, логические цепочки – я видел их сразу, как будто кто‑то стер туман с моего мышления. Прочитав правила и посидев несколько минут, разбираясь, приступил к задачам и начал решать их одну за другой. Сначала простые, потом посложнее; проверял ответы в конце учебника – почти не ошибался.

Глядя на страницы, где цифры складывались в идеально понятную схему, я вспомнил слова Звездного, когда он объяснял мне эффект очищения белым пламенем. Говорил о несовершенствах, о постороннем, о том, что мешает, и о том, что его огонь Духа все это выжжет начисто.

Видимо, мой мозг, моя способность мыслить, учиться – тоже были частью того, что очистилось. Белое пламя не сделало меня всезнающим гением: некоторые моменты все еще приходилось долго обдумывать и по несколько раз возвращаться к правилам. Но оно расчистило путь для познания.

Я провел в библиотеке весь день, пока работница не начала поглядывать на меня и на большие настенные часы. Потом вернулся на следующий. И еще на один.

Брал уже не только арифметику, но и простейшие, потрепанные учебники по географии нашего края, по скудной истории заселения этих мест, по основам механики (как работают рычаги, блоки, простые машины), по грамматике, медицине.

Все, что считалось базовым, обязательным знанием для городского ребенка, которому предстояло стать ремесленником или конторщиком. Деревенская школа с ее маленькой библиотекой и рассказами о Зверях казалась теперь убогой пародией на образование.

Я читал, впитывал сухие факты, складывал разрозненные обрывки знаний о мире в целостную, пусть еще очень простую и плоскую, картину. Это было почти так же увлекательно, как‑то первое, пьянящее ощущение Духа в животе. И чувствовалось таким же необходимым.

А вечером третьего дня Пудов, ворвавшись в квартиру с лицом, сияющим, как медный таз, и пахнущий ветром и дешевым вином, хлопнул меня по плечу и выпалил:

– Все, родной! Договорился! Третий бой через четыре дня. Готовь кулаки!

Глава 18

Мой третий бой проходил в том же заброшенном цеху, что и второй. Толпа собралась еще больше: зрители стояли вплотную друг к другу, образуя живое кольцо.

Их глаза, ловящие отблески факелов, смотрели на меня цепко, оценивающе. Они уже не просто ждали зрелища – они ждали подтверждения. Продолжения спектакля, где я должен был сыграть свою роль.

И вот с противоположной стороны круга вышла она. Объявили просто: «Ольга». Никакой клички. Не мужчина‑гора, не сухой боец, а женщина.

Невысокая, даже миниатюрная, в простом сером тканевом комбинезоне, облегающем худое, почти хрупкое тело. И это тело сразу бросилось в глаза. Но не силой или красотой, а какой‑то… изношенностью.

Лицо бледное, восковое, с резкими синеватыми тенями под глубоко посаженными глазами. Щеки ввалились, скулы выступали острыми углами, будто ее долго не кормили. Губы были бледными, тонкими.

Она выглядела не бойцом на пике формы, а человеком, только что поднявшимся с постели после тяжелой болезни. В ее позе не было вызова, только сосредоточенная, усталая собранность.

Но когда я скользнул по ней духовным зрением, стало понятно, что это будет очень непростой бой. Ее Вены пульсировали Духом – мощным и густым, но каким‑то беспокойным, словно тоже больным. Эта мощь не соответствовала ее внешности. Никак.

На секунду мелькнула мысль: может, этот болезненный вид – следствие нечеловечески суровых тренировок? Изнурительный режим, голодовка для веса? Или она просто сегодня плохо себя чувствует, но вышла из‑за денег?

Я отбросил сомнения. Неважно. Важен только бой, здесь и сейчас. Я встал в свою привычную стойку, сконцентрировав тепло Крови в конечностях, готовясь к скорости, к резким перемещениям.

Тот же костлявый судья в свитере поднял руку и резко свистнул. И Ольга взорвалась. С места. Без подготовки, без проверки моих возможностей.

Она рванула, как волчица, с которой внезапно сняли цепи. Первый удар, хлесткий, прямой, пришелся мне в грудь так быстро, что я едва успел подставить предплечье.

Боль ударила по кости. Поразила не столько сила удара, сколько его ярость. Бешеная, неконтролируемая, словно за каждым движением стояла личная ненависть.

Но уже через пару секунд я увидел, что эта ярость управляема. Она не молотила наугад. Она работала.

Короткий, обманный выпад вперед, резкое движение корпусом вправо – и тут же низкий скользящий удар по внешней стороне моей ноги, от которого я едва успел отпрыгнуть, почувствовав резкую щемящую боль в мышце.

Она уворачивалась от моих ответных прямых какими‑то угловатыми, неестественными движениями, будто ее суставы работали с другой амплитудой. И все это – с тем же лихорадочным, неспокойным блеском в темных глазах.

Это был настоящий вызов. Во мне вспыхнул не просто холодный расчет, не желание победить и получить деньги, а настоящий азарт.

Я перестал искать возможность быстрого, красивого нокаута. Я парировал ее атаки, пробовал контратаковать в просветы, изучал ее ритм, который был сбивчивым, рваным, но оттого непредсказуемым и опасным. И я получал от этого огромное удовольствие – от необходимости постоянно думать, реагировать на нестандартное, чувствовать настоящую, острую угрозу.

Но постепенно, через минуту, может полторы, что‑то стало меняться. Сначала я заметил это по звуку. Мое дыхание оставалось ровным, глубоким, легкие работали как меха. Ее же, и без того учащенное, сбивчивое, стало срываться на какие‑то короткие хриплые вздохи, будто в легких не хватало места для воздуха.

Потом – по свечению ее Вен в моем зрении. Оно начало набухать. Пульсировать еще более неровно и болезненно. Будто кто‑то изнутри подкачивал туда свежую порцию энергии, и эта энергия была едкой, нестабильной. И с каждой такой пульсацией ее удары менялись.

Тот самый хлесткий прямой удар, что я уверенно парировал в начале, теперь, пролетая ту же дистанцию, пробивал мою защиту с глухим стуком, отбрасывая руку и оставляя тупую, разлитую боль.

Ее движения, еще сохранявшие следы первоначальной техники, становились все более размашистыми, дикими, топорными. Но скорость роста их силы была выше, чем скорость падения техничности.

Я начал отступать. Сначала на шаг, чтобы перевести дух, потом на два, потому что она теперь атаковала не только быстро, но и грубо давила массой.

Пришлось перейти от обмена ударами и поиска лазеек к глухой, концентрированной обороне. Ее кулаки молотили по моим сведенным в щит предплечьям, и с каждым таким ударом в костях, и мышцах гудело и вибрировало все громче.

В голове пронеслось воспоминание о том, что Пудов рассказывал про пилюли Зверя. Что они временно прибавляют энергии в Венах, прибавляют силы, но губят и Вены, и здоровье.

Вот оно. Прямо передо мной. Она не тренировалась до изнеможения. Она травила себя. Уж не знаю, добровольно или по чьему‑то принуждению – это было не так важно.

Сейчас эта ярость допинга вырывалась наружу, сметая остатки техники. Она рвалась к победе любой ценой, сжигая себя изнутри, превращаясь в одно большое, пульсирующее оружие. А я, решив потянуть время, получить удовольствие от сложного боя и изучить противника, попал под самый пик этого нарастающего шквала.

Ее кулак пролетел в сантиметре от виска, и я не только увидел, как он мелькнул, но и почувствовал, как взметнувшийся от него ветерок обжег кожу – сухой и горячий, как дыхание печи. Инстинктивно отскочил еще на шаг назад, и мои пятки уперлись во что‑то твердое и неподатливое – в ногу какого‑то зрителя, который не успел отодвинуться.

Пространство заканчивалось. Кольцо из тел сомкнулось. Следующий удар, такой же размашистый, безумно сильный и, что важнее, неизбежный из‑за отсутствия места для маневра, я уже не смогу полноценно принять на блок.

Руки немели от предыдущих ударов, предплечья горели, будто по ним били железным прутом. Тепло Крови Духа, хоть и затягивало микротравмы, не успевало за нарастающим, сокрушительным напором. Оно было как вода, льющаяся на раскаленный металл.

Она уже заносила руку для очередного удара, ее Вены под тонкой кожей пылали алым, неровным пожаром, выплескивая энергию, которой у такого истощенного тела быть просто не должно.

Логика подсказывала простой расчет: такой мощный допинг не может длиться долго. Но хватит ли у меня времени, чтобы она выдохлась первой?

Судя по ее расширенным невидящим зрачкам, по свисту в горле, по этой неестественной, нечеловеческой ярости, с которой она наступала, – нет. Она сожжет свои Вены дотла, превратит их в обугленные нити, но раньше, чем это случится, разнесет мне кости и разорвет мышцы.

Значит, стандартная логика не работает. Нужно сломать не ее силу, а ее ритм. Этот бешеный, но предсказуемый в своей монотонности натиск.

Она ждала, что буду и дальше отступать и закрываться. Ее допинг подпитывал именно эту уверенность. Значит, я перестану отступать.

Она рванулась вперед, ее правый кулак понесся мне в лицо по той же дуге, что и предыдущие, размашисто, с убийственной силой, но без фантазии.

Вместо того чтобы подставить онемевшие руки, я сделал встречное движение головой. Не уклонился в сторону, а вжал подбородок в грудь, напряг шею до каменной твердости и подставил под ее удар лоб – самую крепкую кость.

Удар вмазался в него с глухим, сочным, костяным стуком. В глазах вспыхнули и поплыли белые звезды, искры, весь мир на секунду превратился в ослепительную вспышку.

Но шея не сломалась, позвонки не хрустнули. Череп выдержал.

Ее рука, по инерции летевшая вперед, отскочила, будто ударившись о камень, кисть неестественно дернулась. Она на миг, крошечный обрывок секунды, потеряла равновесие, в ее бешеном, застывшем взгляде мелькнуло недоумение. Атака прервалась.

Этого мига хватило. Я рванулся на нее, врезаясь в ту зону, где ее длинные, размашистые удары были уже бесполезны. Левый кулак вонзился ей под ребра, в мягкое место между костями, прежде чем она успела опустить руки для защиты или отпрянуть.

Она ахнула – коротко, резко, воздух вырвался из ее легких со свистом.

Я не дал опомниться, не дал вдохнуть.

Правый, прямой и жесткий, – точно в солнечное сплетение. Она согнулась, инстинктивно закрываясь. Левый, уже не прямой, а короткий, взрывной апперкот, – в подбородок, заставив ее голову откинуться назад, а рот приоткрыться.

Мои удары не обладали той же бешеной, допинговой силой, что у нее. Но я атаковал часто, жестко, точно и экономно. Каждый удар был привязан к ее инерции, к попыткам вырваться, оттолкнуть меня.

Я засыпал ее градом ударов, не давая отдышаться, не давая собраться, встряхнуться для нового мощного замаха. Она отбивалась, но ее движения стали паническими, отрывистыми, лишенными прежней дикой уверенности.

Потихоньку, шаг за шагом, я теснил ее обратно в центр круга, а потом и за его пределы, потому что зрители, видя, что драка движется на них, расступались, образуя вокруг нас новый неустойчивый периметр.

Я прижал ее спиной к холодному, шершавому камню стен цеха. Пути для отступления не было. Сзади – камень, впереди – я.

Она попыталась рвануться влево – мой кулак ждал ее, встречая висок. Глухая отдача прошла по руке. Она попыталась, не отрываясь от стены, ударить снизу, в пах, – я поймал ее руку и ударил головой вперед, костью лба в переносицу.

Хруст, хлюпающий звук. Ее защита, и так уже дававшая трещины, рассыпалась окончательно. Теперь она просто закрывалась, сжавшись, прикрывая голову согнутыми руками, а я методично, без злобы, но и без капли жалости, долбил по ее рукам, по корпусу, по бедрам – по всему, что было открыто.

Каждый удар вдавливал ее в стену, заставлял вздрагивать всем телом. Ее серый комбинезон потемнел от пота, на руках, где кожа была тоньше, проступили сине‑багровые синяки. А свечение ее Вен в моем внутреннем зрении начало мигать – неровно, судорожно, как гаснущая лампочка. Видимо, энергия допинга иссякала, оставляя после себя пустоту, физическую разруху и боль.

Последним ударом, который я смог выжать из уставших мышц, был прямой в грудь, чуть левее центра. Все, что оставалось у меня в тот момент: не дикая сила, а остаток инерции и холодная точность.

Костяшки, уже стертые в кровь, встретили ее грудную клетку, а затем я замер. Все ее тело, до этого хоть как‑то напряженное в последней, отчаянной попытке сопротивления, обмякло разом.

Оно сползло по шершавой стене, покрытой сетью трещин от отголосков моих ударов, на пол, оставляя на камне темную полосу от пота и, возможно, крови.

Тишина повисла на мгновение, а потом взорвалась оглушительным, нестройным гулом: крики, свист, возмущенные и восторженные выкрики перемешались в один рев.

Я стоял над телом Ольги, дыша рвано, чувствуя, как по лицу, по щеке, стекает что‑то теплое и соленое – кровь из рассеченного лба, где ее кулак все‑таки достал меня. В ушах гудело от того самого удара головой в кулак, но мысли под этим гулом были ясными.

Нужно действовать, пока толпа не опомнилась. Я быстро присел на корточки перед Ольгой. Ее глаза были закрыты, веки подрагивали, грудь под комбинезоном почти незаметно вздымалась.

Я провел руками по грубой ткани – она была влажной, липкой от пота и теплой от тела. Левый нагрудный карман слегка выпирал. Он застегивался на маленькую металлическую пуговицу. Я щелкнул ее ногтем, и что‑то внутри звякнуло о жесть.

Нащупал и вытащил маленькую, плоскую жестяную коробочку. Крышка приоткрылась на мгновение от моего движения. Внутри, на потертой бархатной подкладке, тускло поблескивали, отражая факельный свет, три небольшие темно‑коричневые, почти черные гранулы.

Я тут же захлопнул ее, сунул за пояс своих шорт, под плотную ткань, где она холодным пятном прижалась прямо к коже живота. Пудов с очередными восторженными комментариями уже продирался ко мне сквозь толпу.

* * *

Когда волнение толпы утихло, Пудов забрал наш выигрыш, а я переоделся, мы покинули склад и двинулись в сторону дома. Пудов с довольной ухмылкой вспоминал наш с Ольгой бой, то, как это выглядело со стороны, продолжая осыпать меня комплиментами, в конце концов дойдя до того, что назвал гением уличного боя.

Я просто слушал, ничего не говоря, в теле разливалась приятная усталость, на которую накладывалось не менее приятное тепло от работы Крови Духа.

Вдруг Пудов замедлил шаг, задержал дыхание, оглянулся через плечо, и его лицо в лунном свете резко стало мрачным.

– Хвост.

– Где? – Расслабленности как не бывало.

– Сзади. Метров пятьдесят. Трое. С того самого цеха вышли, за нами потянулись. Идут не спеша, но следят.

Я обернулся, прищурился. Да, в темноте, метрах в пятидесяти позади, три фигуры отделились от черного массива стены и продолжили движение в нашу сторону. Ровным, неспешным шагом. Не ускорялись, но и не отставали.

Скользнул по ним взглядом Духа – быстро, одним касанием. Все трое светились примерно одинаково. Стадия средняя. Ничего особенного по отдельности. Но втроем – это уже была совершенно иная проблема.

– Можем оторваться?

– Вряд ли. – Пудов вытер лоб рукавом. – Район мертвый после заката. До людной освещенной улицы, где можно затеряться, бежать отсюда минут десять. Они нас или перехватят через параллельные улицы, или просто нагнать успеют, если мы побежим. Увидят панику – поймут, что мы их заметили, и тогда точно нажмут.

– Значит, драться. Здесь.

– Трое на одного, Саш, – его голос стал тихим и плоским. – Ты устал. Только что с допинговой бабой отдубасился. Они свежие. И их трое.