Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

– Согласен, – сказал я твердо. – Но с одним условием. Выполню все, что на день положено: дрова, вода, уборка. А после – я свободен, лишних дел не задаете. Мне нужно… свои дела иногда делать. В городе.

Управляющий скосил глаза, подумал секунду, постучав пальцами по столу.

– Ладно, – наконец сказал он. – Договорились. Делаешь свою норму – иди куда хочешь. Но чтобы все делал день в день, не откладывая.

– Сделаю, – подтвердил без колебаний.

– Пойдем, покажу, где тебе спать.

Управляющий провел меня в небольшую одноэтажную пристройку к основному зданию, похожую на сарай для хранения. Он отодвинул деревянную задвижку, толкнул низкую дверь, и мы вошли внутрь.

Свет от его масляной лампы выхватывал из темноты вдоль стен деревянные ящики, доверху наполненные морковью и картофелем, грубые мешки с крупой, прислоненные друг к другу, и связки лука, подвешенные на веревках к потолочным балкам, как какие‑то странные сухие букеты.

В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху – сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.

– Вот твое место, – сказал управляющий, кивнув на матрас. – Окна нет, но щели между досками есть – не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?

– Понял, – ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.

Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.

Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов – найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных – этого должно хватить с избытком.

До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.

За это я получил ужин – большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.

Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон – глубокий, без сновидений.

Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда‑то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.

Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.

Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной поленницей и глухой стеной сарая, где меня не было видно из окон трактира, и начал практику.

Сначала первые четыре позы второй главы Крови Духа, чтобы разогнать энергию, разбудить тело. Знакомое тепло пробежало по жилам, мягкое, как первые лучи солнца, разгоняя остатки сна и ночного оцепенения. Потом пятая, шестая… Движения были отточены за недели одиноких тренировок в лесу. Я дышал ровно, чувствуя, как Дух отзывается внутри, повинуясь воле, но оставаясь тонким, разреженным потоком.

Дошел до одиннадцатой позы, чувствуя, что энергия упирается в невидимый, но прочный барьер, как вода упирается в плотину. Двенадцатая, завершающая позиция, та, что должна была замкнуть малый круг второй главы и дать качественный скачок, оставалась недосягаемой.

Я пытался снова и снова – медленно, концентрируясь на каждом микродвижении. Но каждый раз, когда приближался к финальному, самому сложному переходу, ровный поток Духа в теле расползался, терял плотность, утекая как вода сквозь пальцы.

Не хватало того самого концентрированного, дикого топлива, которое давало только мясо сильных Зверей. Без этого я мог годами топтаться на месте, шлифуя технику до идеала, но не сдвигаясь ни на йоту к следующему уровню.

Мысль была горькой, но факт оставался фактом: в городе, на подножном корме из каши, похлебки и хлеба, о серьезном прогрессе можно забыть. Оставалось только поддерживать то, что уже есть.

Я продолжал практику еще какое‑то время, просто чтобы поддерживать форму, разгонять кровь. Наконец небо стало ясным и серым, а из‑за забора послышались первые голоса и скрип телег.

Присел на тот самый чурбак, что служил плахой, и стал ждать, сложив руки на коленях. Шум из трактира не доносился. Управляющий, судя по всему, спал крепко.

К десяти часам утра, когда солнце уже вовсю светило во двор, дверь трактира наконец скрипнула и распахнулась. Управляющий, проснувшийся и окончательно пришедший в себя, выдал мне задания на день: перетаскать пять тяжелых, дубовых бочек с квасом из погреба в подвале под трактиром на кухню, начистить до зеркального блеска три огромных медных котла и подмести все три зала трактира перед открытием.

Делал я все быстро, молча, тщательно, не оставляя поводов для замечаний. К полудню, когда первые посетители начали стучаться в двери, пытаясь войти раньше открытия, все уже было готово.

Повар, проверяя блеск своей посуды, кивнул одобрительно и молча сунул мне в руки глубокую миску густого, дымящегося горохового супа, где на дне лежала копченая свиная кость с остатками мяса, и толстый ломоть черного хлеба.

– Свободен до завтрашнего утра, – бросил управляющий, проходя мимо с пачкой потрепанных счетов под мышкой.

Я быстро, стоя в углу кухни, съел обед, выскреб миску и обглодал кость дочиста. Оставил миску в жестяном тазу для грязной посуды и вышел на улицу через заднюю калитку. День, длинный и еще не начавшийся по‑настоящему, был в моем полном распоряжении.

И теперь мне нужно было найти тот детдом.

Глава 13

Надо было найти детдом, в который передали дела из седьмого – того самого, куда меня сдали младенцем. У меня не было ни имен, ни точных адресов, так что начал с самого очевидного: стал спрашивать прохожих.

Выбирал тех, кто выглядел небогато, но опрятно. Коренными горожан. Пожилых женщин с вязаными корзинками, возвращающихся с рынка, мастеровых в промасленных робах, мелких торговцев, расставляющих свой скарб на тумбах.

– Простите, вы не подскажете, где в городе детские приюты находятся? – спрашивал я.

Ответы были разными. Кто‑то отмахивался, даже не глядя бурча «не знаю» и ускоряя шаг. Кто‑то останавливался, морщил лоб.

«На Проселочной, кажется, один есть, в конце, у старой мельницы», – сказала старушка в платке, засовывая в корзину купленную свеклу.

«На Гончарном переулке, в старом двухэтажном доме с зеленой крышей. Там вроде детишки шумят всегда», – сообщил седой, бородатый сапожник.

Я благодарил кивком и двигался от одного указания к другому, постепенно складывая в голове путаную, но все же карту самых бедных, захолустных кварталов Мильска, где такие казенные заведения и могли ютиться.

Первый детдом, куда я пришел, следуя указанию сапожника, оказался в полуразрушенном, когда‑то двухэтажном здании с облупившейся голубой краской и забитыми досками окнами первого этажа.

На покосившейся двери висела потертая деревянная табличка с едва читаемой надписью: «Приют Милосердия для сирот обоего пола». После недолгого стука меня встретила усталая худая женщина лет пятидесяти в простом, вылинявшем синем платье.

– Вам чего, молодой человек? – спросила она без улыбки, но и без враждебности, просто констатируя факт.

– Мне нужна информация, – сказал прямо, глядя ей в глаза. – Меня в младенчестве, лет семнадцать назад, отдали в седьмой городской детдом. Теперь, я слышал, он закрыт. Документы, наверное, передали в какой‑то другой. Я хочу узнать о своих родителях, если есть какие‑то записи. Мне уже семнадцать.

В этих словах не было большой лжи. Моя новая, состаренная сединой и резкими чертами внешность говорила сама за себя.

Женщина внимательно, не мигая, посмотрела на мою поношенную, но чистую одежду, на мои руки. Взгляд ее был не грубым, а скорее устало‑сострадательным, видавшим много подобных просьб и разочарований.

– Седьмой… Да, помню. Его года три, наверное, назад снесли, там теперь складские помещения. Но их дела нам не поступали – и так на ладан дышим. Старые дела седьмого, если они вообще сохранились, должны были отправить в первый приют.

– А где это? – спросил я.

– На Амбарной улице, дом двенадцать. Большое кирпичное здание в три этажа, с чугунной оградой и воротами. Вы его не пропустите.

Четкий адрес. Наконец‑то. Я поблагодарил женщину коротким, искренним кивком, сказал «спасибо вам» и почти выбежал на улицу, не сдерживая уже шаг.

Мысль пронеслась в голове яркой, обжигающей вспышкой: если повезет, если документы там и мне удастся их увидеть, получить какую‑то справку или просто информацию, я смогу покинуть Мильск уже сегодня вечером.

Уйти до того, как случайность, бдительный взгляд стражи, возможное появление Феди или просто чей‑то лишний любопытный вопрос выдаст меня. Вернуться к Вирру в лес, к его обучению. Дальше – в Таранск, или куда глаза глядят, но уже не с пустыми руками, а с ответами, с нитью, за которую можно ухватиться.

Я свернул на более широкую, оживленную улицу, уже мысленно прикидывая путь до Амбарной, вспоминая увиденные вчера ориентиры.

Здание детдома оказалось богаче того первого: двухэтажный каменный дом с чистенькой штукатуркой, окруженный невысоким чугунным забором. На воротах висела вывеска: «Городской приют № 1».

Сердце заколотилось чаще. Я толкнул калитку, прошел по выщербленной каменной дорожке к тяжелой дубовой двери и дернул за ручку звонка. Где‑то внутри прозвучал глухой бронзовый звон.

Дверь открыла женщина которая выглядела как сестра‑близнец, той из первого посещенного мной детдома. Только одета получше.

– Вам что, молодой человек?

– Я ищу документы, – сказал я, стараясь звучать уверенно. – Мне сказали, что сюда несколько лет назад передали архивы из седьмого приюта.

– Да, передавали, – кивнула она. – После сноса того здания. А вам на что?

– Меня отдали в седьмой. Мне нужно узнать… кто мои родители. Мне уже семнадцать.

Она изучающе посмотрела на меня, потом отступила, пропуская внутрь.

– Проходите.

Внутри пахло щелоком, вареной капустой и старым деревом. Меня провели по коридору на второй этаж, в кабинет.

– Присядьте. Как вас зовут?

– Саша.

– Фамилия?

Я на секунду запнулся. По идее моей настоящей фамилией была Котов, как у тети Кати и дяди Севы, но ее я получил уже после усыновления, а в детдоме, если меня отдали с целью спрятать, вряд ли называли какую‑то фамилию. Так что, раз я по‑прежнему не хотел вмешивать тетю Катю, то и свою «нынешнюю» фамилию можно назвать любую.

– Собакин, – ляпнул я.

Она хмыкнула.

– В нашем архиве хранятся данные из седьмого детдома. Но чтобы выдать вам документы или показать их, мне нужны ваши бумаги. Свидетельство о рождении, подтверждение об усыновлении, паспорт приемных родителей, что‑нибудь. Для подтверждения личности.

В голове что‑то щелкнуло и замерло. Документы. Я ведь вообще не подумал об этом. У меня не было ничего. Ни одной бумажки. В деревне никто и не спрашивал – все и так знали, кто я. А здесь… здесь все было по‑другому.

– Я… – голос мой прозвучал глухо, – я не подумал. Оставил дома.

Она подняла на меня взгляд, и в ее усталых глазах мелькнуло что‑то похожее на подозрение или просто на привычную укоризну.

– Без документов я ничего выдать не могу. Это правила. Приходите с бумагами.

Все. Стена. А ведь я был так близко.

– А просто посмотреть… нельзя? – спросил, уже зная ответ.

– Нельзя, – сказала она твердо. – Возвращайтесь с документами.

Я встал. Ноги были ватными. Поблагодарил ее каким‑то деревянным голосом и вышел на улицу.

Сразу к трактиру не пошел. Ноги сами несли меня по незнакомым улицам. Каменные дома, вывески, запахи с кухонь и конюшен, крики разносчиков – все это плыло мимо, как туман.

В голове гудело одно: документов нет. Как я мог быть таким идиотом? Продумал, как попасть в город, как найти адрес, но не продумал самого простого.

Целый час я бродил, петляя по кварталам. Мысли метались, натыкаясь на глухую стену.

Украсть? У кого? Какой документ подойдет? Нет, они ведь будут сверять записи. Подделать? Не умею. Нет материалов. Нет знаний. Попросить Фаю? Слишком опасно. Для нее и для меня.

Каждый вариант рассыпался, едва успев сложиться. Оставалось только одно. Тупое, прямое, опасное. То, чему меня отчасти научили последние месяцы. Если дверь не открывается – выбей ее.

Я глубоко вдохнул, развернулся и твердым шагом пошел к трактиру. Теперь у меня хотя бы была цель, и это успокаивало.

Вернувшись, отработал ужин – перетаскал бочонки с квасом и почистил задымившуюся печь. Управляющий, довольный скоростью, выдал мне миску густой похлебки. Я ел медленно, отрешенно, чувствуя вкус еды, но не наслаждаясь им. Все мысли были там – в архиве первого детдома.

Потом я просто ушел в закуток двора трактира и начал практику.

Первая поза. Вторая. Третья. Четвертая. Движения были выверенными, отработанными.

Я не гнался за прогрессом, за движением к двенадцатой позиции. Мне нужно было другое: ощутить привычный жар Духа, разливающийся по жилам, унять дрожь в пальцах, прочно встать на землю.

Каждый плавный переход, каждое напряжение мышц вытесняло тревогу, заменяя ее холодной, сосредоточенной готовностью. Я повторял цикл снова и снова, пока пот не начал стекать по спине, а дыхание не стало ровным и глубоким. Это был мой ритуал. Заклинание спокойствия.

Когда окончательно стемнело, я прекратил. Жар приятно пульсировал где‑то в глубине живота, кровь звенела в ушах. Я сполоснулся из бадьи, надел рубаху, проверил, крепко ли зашнурованы ботинки.

Город ночью был другим существом. Фонари горели только на главных улицах, здесь же царил густой мрак, разрываемый редкими полосками света из щелей в ставнях. Я шел быстро, но не бежал, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Дорога заняла меньше времени, чем днем. Вот и чугунный забор. Детдом стоял с темными окнами, без единого огонька. Я замедлил шаг, затаился в тени напротив, наблюдая. Ни движения, ни звука.

Обошел территорию, ища уязвимое место. С задней стороны, в гуще каких‑то колючих кустов, прутья были немного погнуты, образуя узкий проход. Я протиснулся, слегка зацепив рубаху, и оказался во дворе.

Тихо подкрался к задней стене. Там было окно – вероятно, в кухню или кладовую. Рама была старой, деревянной. Я ухватился за ставню и резко дернул. Шпингалет, закрывавший окно изнутри, не выдержал. Окно распахнулось.

Теплый спертый воздух кухни обнял меня, пахнув вчерашними щами и сырым деревом. Я замер, прислушиваясь. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой только тиканьем часов где‑то на стене и ровным, коллективным дыханием спящего дома.

Я двинулся дальше, к двери. Ручка повернулась бесшумно. За ней открылся длинный коридор, слабо освещенный тусклым ночным светом из окон в конце. Двери по обе стороны были закрыты.

Первая, откуда доносилось сопение, оказалась спальней. Я приоткрыл ее на сантиметр. В комнате стояли двухэтажные железные кровати, теснящиеся друг к другу.

На них, под одинаковыми серыми одеялами, спали дети. Один мальчик во сне всхлипывал. Другой ворочался. Я задержал взгляд на мгновение. У них не было ничего. Ни своих комнат, ни своего угла. Только эта общая казарма.

У тети Кати у меня была своя комната. Маленькая каморка. Но своя. Да, я был работником. Да, меня унижали. Но у меня была крыша, еда, пусть и скудная, и четыре стены, которые я мог назвать своими.

Двинулся дальше. Вторая комната – такая же. Третья – похожая. В четвертой, судя по запаху лекарств и звукам тяжелого дыхания, была лазарет.

Лестница на второй этаж скрипнула под ногой – один раз, резко. Я застыл, вжимаясь в стену. Сверху не последовало никакого движения. Только тишина. Продолжил подъем, теперь уже ставя ногу с самого края ступеней, где крепление надежнее.

Второй этаж был устроен иначе. Коридор уже, двери выглядели более массивными. Кладовые, кабинет заведующей, куда она меня приводила днем.

И вот, в самом конце, дверь без таблички, но с замочной скважиной старого образца. Я приложил к ней ухо. Тишина. Попробовал ручку – дверь подалась.

Комната была небольшой, но забитой стеллажами. На них ровными рядами и беспорядочными грудами лежали папки, связки бумаг, толстые книги учета. В воздухе висела пыль. Архив.

Я вошел, закрыв дверь за собой. Защелкнул замок. Теперь, если кто‑то придет, у меня будет несколько секунд, чтобы кинуться к единственному в комнате окну.

Пришлось работать почти на ощупь: даже мое зрение с трудом могло разобрать выцветшие надписи на корешках в густой тени между стеллажами. Я поводил рукой вдоль полок. «Приют № 4. 20–23 г. г.», «Приют № 1. Личные дела. А‑Г». Система была, но запутанная.

Последовательно, полка за полкой, начал поиск. Пальцы скользили по шершавой бумаге, глаза выхватывали цифры и номера. Вот он. Целый отдельный шкаф с надписью «№ 7. Принято после расформирования».

Надежда горячо кольнула под ребра. Я потянул на себя первую папку. Внутри были аккуратные подшивки: личные дела, медицинские карты, фотографии.

Дети, которых перевели сюда, в первый детдом. Дела были в порядке, но мне это было бесполезно. Меня не переводили. Меня забрали.

Отложил эту папку, взял следующую. И быстро понял, что столкнулся с настоящим хаосом. Документы были спутаны, какие‑то явно относились к другим делам, почти везде не хватало страниц. Это была почти что груда бумаг, перемешанных, видимо, впопыхах при переезде.

Заявления об усыновлении, справки, расписки, какие‑то служебные записки – все перемешалось. Фотографии, где они были, приколоты к некоторым делам скрепками, но их было мало. И почти все – на детей постарше, от пяти лет и выше. Улыбающиеся, хмурые, испуганные лица смотрели на меня с пожелтевшей бумаги.

Я начал перебирать дела, пытаясь вычленить хоть какую‑то систему. Имя, год поступления, год выбытия, причина выбытия («усыновление», «перевод», «достижение возраста»).

Фотографии грудничков не делали. Как я должен был найти себя? Меня звали просто Саша. Год рождения – примерно 1031‑й. И ключевая деталь: меня принес старик. Это было все, что я знал.

Принялся выуживать из груды любые документы, где фигурировал год 1031‑й или 1032‑й. Проблема в том, что часто было непонятно, что именно произошло в этих годах.

Для удобства я складывал неподходящие или непонятно к чему относящиеся дела на стоящий тут же стол. Прошло несколько часов. Пальцы стали липкими от смеси пота и пыли. В горле першило.

Я развязал тугой узел веревки очередного дела, сдирая ее ногтями. Внутри лежало всего несколько листов. Первый – обычная анкета воспитанника. Графы, заполненные тем же убористым почерком.

Имя указано не было, оно писалось на титульном листе, который отсутствовал. Но дальше стало интереснее. Пол: мужской. Дата поступления: 15.03.1032 года. Возраст на момент поступления: приблизительно 1 год 2 месяца. Доставлен неизвестным гражданином. Приметы: волосы русые, глаза серые.

Это было оно. Я был уверен на девяносто процентов. Дальше шла краткая, в три строчки, справка о здоровье: «практически здоров, признаков врожденных болезней нет» и… все. Это была одна‑единственная бумажка, выпавшая из другой папки.

Но в самом низу первого листа, в углу, была еще одна мелкая пометка с номером дела. Я тут же начал лихорадочно, но теперь с пониманием, рыться в уже просмотренных бумагах, проверяя углы и корешки на схожие номера.

Система, хоть и запущенная, существовала. Основное личное дело – это одна часть. Должны были быть приложения: медицинская карта, возможно, внутренние служебные записки, входящие документы, расписки.

Я переключился на поиск не по именам, а по этому номеру. Это оказалось проще. Я проверял корешки папок, заглядывал в несортированные кипы бумаг и конвертов на нижних, самых пыльных полках, раздвигал толстые фолианты отчетов.

Минут через двадцать, уже почти отчаявшись, чувствуя, как время безжалостно утекает, я наткнулся на невзрачную картонную папку. На ее корешке почти стершимися чернилами был выведен тот же номер.

Первый лист – справка о первичном медицинском осмотре. Вес, рост, отметки о прививках. Ничего полезного. Второй лист – казенный бланк с заголовком «Сопроводительная записка». Тоже не особо важно, но на полях было выведено карандашом «Сева?» и обведено в неровный кружок.

У меня перехватило дыхание, в груди что‑то сжалось. Тетя Катя сказала, что директор детдома был родственником дяди Севы и решил отдать меня им, чтобы сохранить деньги от старика в семье. Пометка подтверждала: да, это именно мое дело, оно вело к семье Котовых.

Я перевернул хрупкий лист. На обратной стороне была еще одна короткая строчка, вписанная тем же почерком, но другими, более яркими, возможно, позже добавленными чернилами.

«Контакт: г. Мильск, Нижняя Слобода, дом 14 по Ткацкому переулку. Спросить Червина, сказать, что к Федору Семеновичу».

Я сунул драгоценный, хрупкий листок за пазуху, прямо к телу, подпоясался туже, чтобы он не выскользнул, и начал лихорадочно, почти вслепую, сгребать разбросанные по столу и полу бумаги обратно в папки.

Голова гудела после бессонной ночи, от усталости и взбудораженности одновременно, пальцы плохо слушались, сминая углы листов. Положить все точно на свои места, восстановить как было, уже невозможно – я просто запихивал стопки на ближайшие свободные полки, стараясь хотя бы создать видимость, что здесь не хозяйничали. Главное было – успеть уйти до того, как…

Пронзительный, дрожащий звон разорвал сырую утреннюю тишину. Небольшой медный колокол, бивший где‑то на втором этаже, в коридоре. Побудка. День начинался.

Проклятье. Я просто забросил оставшиеся бумаги на полки, метнулся к окну, задев плечом угол стеллажа. Через мгновение уже был на подоконнике, откидывая скобу.

Холодный утренний воздух ударил в лицо. Внизу, во внутреннем дворе детдома, было пока пусто, но из самого здания уже доносились первые сонные голоса, шарканье босых ног по полу, чей‑то плач.

Я перекинул ногу через раму и спрыгнул в сырую, примятую траву, приземлившись на полусогнутые ноги с мягким, глухим звуком. Колени амортизировали удар без усилия.

– Эй! Ты! Стой!

Голос прозвучал резко, сипло и неожиданно близко, прямо слева. Из‑за угла здания, из узкой служебной калитки, вышел дворник с деревянной метлой в руках – коренастый, плечистый мужчина в грязном засаленном фартуке.

Рванул от него к противоположной стороне двора, где стоял чугунный забор. За спиной раздался истошный крик: «Держи! Грабитель! Воры!» Но держать было уже некого – двор опустел.

Я подбежал к забору, даже не сбавляя шага оттолкнулся от земли, легко перемахнул через навершия и приземлился уже на булыжной мостовой переулка. Еще секунда – и нырнул в первую же арочную проходную между домами, потом свернул направо в узкий проулок, и налево – на более широкую улицу.

Все. Ушел.

Дальше бежал ровным быстрым шагом, не замедляясь, пока не оказался в десятке кварталов от детдома, в уже знакомом, грязноватом районе с трактиром «У Лешего». Остановился в глубокой тени чужого крыльца, прислонился к холодной, шершавой кирпичной стене, перевел дух.

Сердце билось часто, но ровно, без сбоев. Скоро утро окончательно вступит в свои права. Небо стало бледно‑серым, на улице появились редкие прохожие: разносчик с бубликами, женщина с ведром, направляющаяся к колодцу.

Нужно было возвращаться в трактир, начинать дневную работу. Но листок за пазухой, там, где он касался кожи, казался раскаленным.

Я вытащил его, развернул дрожащими от волнения пальцами и еще раз медленно пробежался глазами по строчкам, убеждаясь, что не привиделось. «Нижняя Слобода, Ткацкий переулок, дом 14».

Это было здесь же, в районе, где я сейчас находился. В двадцати, максимум тридцати минутах неспешной ходьбы. Я не мог ждать до вечера, не мог тратить еще один день в неизвестности. Сжав бумагу в кулаке, пошел, сверяясь с вывесками и названиями улочек, спрашивая дорогу у первых попавшихся торговок.

Ткацкий переулок оказался узкой, как щель, грязной и кривой лазейкой между почерневшими от времени и копоти двухэтажными домами, с нависающими друг над другом выступами крыш. Я отсчитывал номера, выбитые на косяках или на ржавых табличках. Восемь, десять, двенадцать…

Четырнадцатого дома не было.

На его месте зиял пустой участок, заваленный обугленными балками, кусками обвалившейся штукатурки и грудами битого кирпича. Пахло старой, въевшейся в землю гарью, сыростью и тленом. Пепелище. Дом сгорел дотла.

Я замер, тупо глядя на эту черную, мертвую язву среди убогих, но живых строений. Воздух словно выкачали из легких. Значит, так.

Сдаваться, однако, не собирался. Потратил еще почти час, расспрашивая начинающих свой день жителей переулка.

Большинство отмахивались, спеша по своим делам, бросали короткое «не знаю» или просто игнорировали. Один, пожилой мужчина в порванном картузе, уловив вопрос про дом номер четырнадцать, резко побледнел, глаза его округлились, он пробормотал «не знаю, отстань» и почти побежал прочь, оглядываясь. Другой просто послал меня куда подальше, показав толстый кулак.

Надежда таяла с каждой минутой. Я уже собирался уходить, поворачиваясь спиной к этому месту проклятья, когда заметил старушку, медленно, тщательно подметавшую крыльцо соседнего дома.

– Бабушка, – подошел я. – Извините за беспокойство, не подскажете… что случилось с домом четырнадцать? Он сгорел?

Она подняла на меня мутные, но проницательно‑внимательные глаза, остановила метлу.

– Сгорел, милок, – сказала просто, смахнув собранный сор в сторону тротуара. – Давно уж. Года два, а то и три будет.

– А кто там жил? Вы не помните? Мне очень нужно найти одного человека.

Ее лицо, покрытое сетью морщин, сморщилось еще сильнее. Она оглянулась по сторонам быстрым, птичьим движением, хотя вокруг, кроме нас, никого не было.

– Кто жил‑то… – она понизила голос до шепота, сухого, как шелест бумаги. – Там не жили, милок. Банда «Червонной Руки» тут раньше хозяйничала. Дом ихний и был. Конкуренты, видать, и спалили. Ночью. Горячо было, мы тут все чуть не пол‑улицы потеряли…

– А сама банда? Люди из нее? Куда делись? – Я не сдержался, спросил слишком резко.

Старуха покачала седой головой, взялась за ручку метлы снова, всем видом показывая, что сказала лишнее.

– Кто их знает. Разбежались, поди, как тараканы. Ищи ветра в поле. Тебе, милок, – она посмотрела на меня прямым, печальным взглядом, – лучше про это не спрашивать. Ни здесь, нигде. Добром не кончится. Слово‑то какое – «Червонная»… Оно к крови ведет.

Она отвернулась и начала тщательно подметать уже чистый участок крыльца, давая понять, что разговор окончен. Адрес был не для частного лица, не для родственника. Адрес был для банды, и банда эта исчезла. Ниточка, только что найденная, оборвалась, обуглившись на конце.