Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Глава 22

Слова Звездного, холодные и четкие, еще висели в моем сознании, но тело уже действовало, подчиняясь выбранной отчаянной роли. Я сглотнул комок в горле, сделал шаг вперед, отрывая взгляд от тети Кати, которая корчилась на земле, прижимая к обугленному, дымящемуся плечу здоровую ладонь, и уставился прямо в равнодушные глаза начальника городских.

– Я… я покажу, где он, – голос мой дрогнул. Я нарочно дал ему сорваться на полуслове, вложив в него всю сдавленную горечь и животный страх, которые и правда клокотали внутри, смешиваясь с леденящей ясностью от голоса в голове. – Человек со звезды. Я его прятал. В лесу. Но мои… – резко, почти судорожно кивнул в сторону главного стола, где дядя Сева с лицом, искаженным ужасом, пытался приподнять тетю Катю, а она издавала короткие, хриплые стоны, сквозь которые пробивались слова: «Горит… все горит…», – они ничего не знают. Никогда не знали. Я им ничего не говорил. Клянусь. Только я. Если я вам помогу… если я все покажу… вы их не тронете? Дадите им уйти? Обещаете?

Я сделал свою лучшую попытку изобразить паническую, детскую надежду. Глаза расширил, губы подрагивали.

Топтыгин медленно, почти лениво опустил руку. Маленький огненный шар на кончике его указательного пальца погас, рассеявшись в ночном воздухе с легким шипящим звуком, как капля воды на раскаленной плите.

Его лицо – узкое, с резкими скулами и тонкими губами – не изменилось, но в этих серых глазах что-то мелькнуло. Не радость, не злорадство. Удовлетворение.

– Если твоя информация подтвердится и приведет к поимке цели, – произнес он ровно, отчеканивая каждое слово, как служащий, зачитывающий параграф устава, – твою семью не тронут. Они будут допрошены стандартным образом и отпущены. При условии их полной лояльности и отсутствия дальнейших контактов с государственными преступниками. Тебя ждет то же самое.

Я знал, что он лжет. Но я должен был играть. Играть так, чтобы поверил не только этот каменный человек, но и тот, невидимый, что висел где-то в черноте над нами.

Кивнул – быстро, несколько раз, изобразив облегчение, которого не чувствовал. Потом намеренно потупил взгляд, будто собираясь с мыслями, с силами, пряча «искренние» слезы, которые навернулись мне на глаза от напряжения и ярости.

– Его убежище в лесу. Недалеко от того места, где звезда упала. Я проведу вас. Там есть тропа… не очень заметная.

Я сделал шаг в сторону выхода с площади, к переулку, ведущему к воротам, но потом резко остановился, будто вспомнив что-то очень важное. Повернулся обратно к начальнику, изобразив на лице новую волну беспокойства.

– Подождите! Чтобы он ничего не заподозрил… Если мы просто придем толпой, он может понять. У него… способы чувствовать. Он не как мы. Он слышит… другое.

Топтыгин сузил глаза. Его тяжелый изучающий взгляд впился в меня, будто пытался прощупать каждую ложбинку мысли.

– Что ты предлагаешь?

– Мне нужно взять кое-что из дома нашего лекаря. Траву. Рванку, сушеную. Я уже давно крал ее у лекаря понемногу и носил ему, – я заговорил быстро, с нарочитым, лихорадочным волнением, вплетая крупицы правды (про целебные свойства рванки, про рану Звездного) в удобную ложь. – У него на груди… страшная рана. От падения. Глубокая, черная, никак не заживает. Рванка немного снимает боль, помогает крови свернуться, он сам говорил. Если я приду без нее, с пустыми руками, он сразу поймет, что что-то не так. Заподозрит. Может сбежать или… или приготовиться.

Я стоял, сжимая и разжимая кулаки, изображая парня, который боится не только за себя, но и за успех операции. Это звучало убедительно. По крайней мере, я на это надеялся.

Топтыгин пару секунд молча смотрел на меня, его взгляд скользнул по лицу, по дрожащим рукам. Потом он коротко, почти небрежно кивнул.

– Разумно. Веди.

Он махнул рукой – короткий, отточенный жест. Двое бойцов в красных мундирах, стоявших ближе всех, тут же, без лишней суеты, вышли из общего строя и встали по бокам от меня, на расстоянии вытянутой руки.

Они не схватили меня, не приковали. Просто заняли позиции, из которых могли мгновенно перехватить любое движение. Сам начальник сделал шаг вперед, встав прямо за моей спиной.

Еще восемь бойцов отделились от общего кольца и бесшумно двинулись за нами, образуя плотный клин. Остальные остались на площади, продолжая держать в безмолвном страхе оцепеневших деревенских.

Я мельком, краем глаза, увидел, как Фая, все еще стоя у стола, смотрела мне вслед. Ее лицо в прыгающем свете факелов было нечитаемым. Ни ненависти, ни сочувствия, только глубокая, отстраненная напряженность.

Мы быстро, почти бесшумно пересекли площадь, свернули в узкий темный переулок между двумя избами. Тень сомкнулась над головой.

Дом лекаря стоял на самом отшибе, рядом с покосившимся хлевом. Дверь, как обычно, была не заперта – в деревне не воровали друг у друга.

Толкнул ее, и запах трав ударил в нос – густой, сложный коктейль из сушеной мяты, полыни, ромашки и чего-то еще горького, лекарственного. Внутри было темно, только слабый отсвет от площади пробивался в маленькое окно.

Я вошел, бойцы остались на пороге, перекрыв проем своими плотными фигурами. В полутьме, которая для меня была ярким днем, быстро нашел нужные пучки, висевшие под потолком на грубой бечевке.

Сорвал один, пусть и самый большой, чтобы не выглядело подозрительно, – будто и вправду ворую понемногу. Скомкал сухие стебли и листья в руке, почувствовав знакомый, горьковатый запах. Сердце бешено колотилось, но пальцы не дрожали.

– Все, – сказал, выходя обратно на улицу и показывая смятый пучок.

Начальник оценивающе глянул на траву в моей руке, потом на мое лицо. Ничего не сказал. Просто кивнул в сторону выхода из деревни.

– Веди. Без задержек.

Мы двинулись к главным, дубовым воротам. Часовые, выставленные после заката, – двое деревенских парней из ополчения, – при виде красных мундиров молча, с бледными лицами отскочили в стороны, прижавшись к столбам.

Их глаза, полные немого ужаса, скользнули по мне. Мы прошли между тяжелыми, окованными железом створками, и перед нами открылась темная колея, уходящая в спящие поля, а за ними – черная стена леса.

Ночь была неестественно тихой. Только наши шаги – мои, в стоптанных башмаках, и одиннадцати пар грубых, подбитых металлом сапог – глухо, мерно стучали по утоптанной земле дороги.

Я шел впереди, чувствуя затылком пристальный, неотрывный взгляд начальника и слыша за спиной этот железный, нечеловечески ровный топот. Он отдавался в висках в такт бешеному стуку собственного сердца.

Охранники по бокам дышали спокойно, ровно, без малейшего усилия. Они все были Магами. Как минимум с Духовными Венами, а может, и сильнее.

А тот, что наверху, невидимый, для которого этот отряд был лишь разведкой… мысль об этом наблюдателе, парящем где-то в черной вышине, заставляла кожу на спине и руках покрываться мелкими, ледяными мурашками.

Я не оглядывался на деревню, на тусклый свет в окнах, на темный силуэт частокола, а шел вперед, ускоряя шаг.

Я вел их. Всю эту красную, бездушную мразь в сияющих мундирах. Через поле, через мост, вглубь леса. К Берлоге. К Звездному. К месту, где, как он обещал, он с ними разберется. Или где мы оба умрем.

* * *

Я вел их не по прямой, а петлял, выбирая более сложный путь, через густой подлесок, мимо болотца, от которого тянуло сыростью и гнилью. Делал это по двум причинам: чтобы выиграть хоть немного времени – каждая лишняя минута могла быть нужна Звездному, – и чтобы это выглядело правдоподобно.

Будто я осторожничаю, будто и вправду веду их к тайному убежищу, а не по проторенной дорожке, куда я уже ходил как домой. Мои ноги, привыкшие к этим местам, находили опору без труда, а вот за спиной я слышал сдержанное ворчание и более тяжелое, чем у меня, дыхание городских. Непривычная ходьба по бурелому давалась им не так легко, несмотря на всю их выучку.

Когда до Берлоги оставалось, по моим прикидкам, несколько десятков метров, я резко остановился. Повернулся к начальнику городских, который шел в двух шагах позади; его лицо в мертвенном свете казалось маской, вырезанной из мореного дуба.

– Там, за этими кустами, – кивнул подбородком вперед, в кажущуюся сплошной, глухую чащобу из папоротников и молодого орешника, – вход в его убежище. Пещера под корнями поваленного ясеня. Сейчас я схожу, проверю, как он. Отдам ему рванку. Он всегда, когда получает ее, разжевывает, наносит кашицу на рану и потом погружается в глубокую медитацию, чтобы ускорить заживление. Это занимает несколько минут. Когда входит в это состояние, он почти отключается. Я выйду и подам вам сигнал. Тогда можно будет брать.

Начальник смотрел на меня не мигая. Его глаза в этом свете казались пустыми, как у ночной птицы.

– Слишком много самостоятельности, мальчик, – произнес он тихо, но каждый звук был четок, как удар ножом по льду. – Если ты войдешь туда один, можешь предупредить его. Или остаться с ним, чтобы сражаться. Нет. Мы идем вместе. Все. Сейчас.

По спине побежали струйки холодного пота. Такого поворота я не ожидал. В плане было мое условное предательство и их терпеливое ожидание. Надо было его переиграть, и быстро.

– Если мы все пойдем туда гурьбой, он сразу почует вас! – прошипел я, вкладывая в голос отчаянную убежденность, наклоняясь вперед, будто делюсь страшной тайной. – Он же не просто раненый! У него есть способы чувствовать Дух! Вы же держите моих в заложниках на площади! Вы думаете, я рискну?

Начальник, кажется, уже открывал рот. Его тонкие губы сложились для короткой команды, чтобы тащить меня силой, но в этот самый момент воздух вокруг нас замер.

Это было физическое ощущение. Будто нас накрыло тяжелым, невидимым колпаком. Исчез едва уловимый ветерок, шевеливший верхушки сосен. Замолчали даже ночные насекомые – их стрекот и писк оборвались мгновенно.

Наступила абсолютная, гнетущая тишина, в которой собственное дыхание и стук сердца казались оглушительными. И в этой мертвой тишине раздался голос.

Он шел не с какой-то одной стороны. Он был везде и нигде. Сверху, снизу, из самой сердцевины темноты между деревьями. Он был тихим, ровным, без вибраций. Как будто говорил сам лес, и в словах его не было ничего живого.

– Пусть мальчик сделает, как говорит.

Начальник городских вздрогнул всем телом, как от удара невидимым хлыстом. Все его мышцы мгновенно напряглись, он выпрямился, замер в почтительной стойке. Широко раскрытые глаза устремились вверх, в непроглядную черноту крон, но там, конечно, ничего не было видно, только черный бархат ночи.

Голос продолжил, не обращая внимания на его реакцию, – ровно и бесстрастно, будто диктуя отчет:

– Но напоминаю тебе, мальчик. Если попытаешься выкинуть какой-нибудь трюк, предупредить цель или слинять в лес… твоя приемная мать умрет не от ожога. Она умрет от того, что ее голова разлетится на куски, как перезрелая тыква, брошенная с обрыва. Понятно?

Соленая тошнота подкатила к горлу. Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал, как заскрипели челюсти. Этот голос… этот невидимый наблюдатель, о котором говорил Звездный… он был здесь, рядом. И он говорил о тете Кате так, как говорят о мухе, которую собираются прихлопнуть. Без злобы. Без эмоций.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Горло было словно сжато тисками.

– Хорошо, – сказал начальник городских, уже обращаясь ко мне, но его взгляд все еще блуждал где-то вверху, в пустоте, – иди. Делай, как сказал. Мы ждем здесь. Не пытайся быть умнее, чем тебе позволено. На кону не только твоя жизнь.

Я развернулся, не глядя на него, и, заставив ноги двигаться, зашагал в сторону Берлоги. Ноги были ватными, подкашивались, но я гнал себя вперед.

Подошел к тому месту, где под поваленным, полуистлевшим ясенем должна была зиять яма. Сейчас, для любого постороннего взгляда, здесь был только густой бурелом, заваленный ветками, прошлогодней листвой и мхом. Иллюзия, созданная силой Звездного, работала безупречно.

Сделал шаг вперед, закрыв на мгновение глаза, сосредотачиваясь на одной мысли: «Здесь яма. Здесь вход в Берлогу».

И нога, вместо того чтобы упереться в твердую землю, провалилась в пустоту.

Внизу, в слабом, дрожащем свете одинокой дымящейся лучины, воткнутой в щель в стене, на своей потертой подстилке сидел Звездный. Он не медитировал. Он сидел выпрямив спину и смотрел прямо на меня.

Его белые как первый иней волосы казались серебряными в этом неровном свете, а лицо… лицо было невероятно спокойным. Не добрым. Не злым. Не усталым. Спокойным, как зеркальная гладь глубокого лесного озера в безветренный день перед самой бурей. Он ждал. Ждал меня.

Спустившись на дно пещеры, не сходя с места, не делая ни шага к нему, я выпалил, глотая слова, торопясь, спотыкаясь:

– Я… прости. Это все из-за меня. Моя глупость, моя злость… Федя донес. Они знают про тебя. Они там, снаружи. И еще один… тот, что наверху. Он говорил. Он сказал… – Я замолчал, комок горячей горечи и страха встал в горле, перекрывая дыхание. – Они пригрозили убить тетю Катю. Размозжить голову. Я… я должен был их привести сюда. Иначе… Прости. Я все испортил.

Звездный посмотрел куда-то мимо меня, в сырую темноту пещеры. Он выдохнул – долго, глубоко, с протяжным, шипящим звуком, будто выдыхая что-то тяжелое и горькое, что копилось не днями, а годами. Может, веками.

– Я знал, – произнес он наконец, и голос звучал устало, но без тени упрека или раздражения, – что что-то вроде этого случится. Еще когда ты приперся ко мне тогда, весь в синяках и с кровью на губах, и заявил, что хочешь силу, чтобы дать сдачи. Такой внезапный всплеск… из полного ничто. От паренька, которого годами травили, как щенка. Это не могло остаться незамеченным в такой дыре. Если бы не этот твой… брат, так другой кто. Завистливый сосед. Кто-нибудь из взрослых, заметивший, что ты вдруг перестал быть удобной тряпкой. Рано или поздно слух, шепоток, догадка дошли бы до ушей тех, кто специально ищет такие аномалии. Особенно здесь, в эпицентре, рядом с местом моего падения.

Я слушал, стоя посреди пещеры, и внутри все медленно, неумолимо холодело, будто меня постепенно заливали ледяной водой. Он знал. Все это время знал, что его помощь, его дар мне – это не просто риск, а практически гарантированная катастрофа.

– Почему? – вырвалось у меня хрипло. – Зачем тогда вообще… помогать? Учить? Давать книжку? Почему не прогнал сразу? Не сказал, чтобы убирался к черту и не светился?

В его глазах, обычно таких острых, насмешливых или просто уставших от всего мира, сейчас горел какой-то другой огонь. Горестный. Глубоко печальный. И в то же время – признательный. Такого выражения я у него еще не видел.

– Потому что ты меня вдохновил, Саша.

Он помолчал, снова глядя в темноту, подбирая слова на, казалось, чужом для него языке откровенности.

– Я бегал. Много-много лет. От них. От их охотников, от их ловушек и сетей. Не мог окончательно скрыться, потеряться, но и… не решался дать бой по-настоящему. Я выдохся. Привык выживать. Прятаться. Отступать. Тушить свое пламя, чтобы не светиться. А потом – ты. Избитый до полусмерти, униженный, с переломанными ребрами и разбитым носом. И ты не сдался. Не лег и не умер. Ты приполз и сказал, что хочешь силы. Не выпрашивал. Не ныл о несправедливости. Не мечтал о мести. Ты напомнил мне, черт возьми, что такое настоящее сопротивление. Не выживание. Не приспособленчество. А именно сопротивление. Волевое, упрямое, глупое. За это… за этот пинок под зад, за это напоминание о том, кем я когда-то был… я был тебе должен. Хотя бы попытку. Хотя бы шанс.

Он откашлялся сухо, поправился на жестких шкурах, его лицо на мгновение скривилось от боли в боку.

– И мы с тобой… Знаешь, мы очень похожи. Гораздо больше, чем ты думаешь. Я – последний из моего клана. Нас уничтожили. Не за преступления. Не за злодеяния. Из зависти. За нашу магию, которую они не могли понять, контролировать и потому дико боялись. Вырезали всех. Стариков, женщин, детей. Мне просто… повезло. Я был далеко, на задании. И теперь я – беглая тень, живое напоминание об их нечистой совести, которое нужно окончательно стереть с лица земли, чтобы закончить дело и спать спокойно.

Он посмотрел на меня пристально, и его взгляд стал вдруг пронзительным, будто видящим сквозь кожу, мышцы и кости, прямо в самую сердцевину.

– А ты… ты, Саша… единственный известный мне представитель клана Духовных Практиков, к которому не можешь не принадлежать, учитывая твое врожденное родство с Духом и дикую скорость прогресса. Их тоже уничтожили. Потому что сочли слишком опасными, слишком сильными. Потому что боялись, что их путь, медленный, тяжелый, но ведущий к незыблемой мощи тела и духа, бросит вызов устоявшейся, удобной иерархии. Поэтому, Саша, – его голос стал вдруг мягче, почти жалостливым, и от этого стало еще страшнее, – не вини больше своих родителей. Они не пытались от тебя избавиться. Они пытались спасти. Спрятать. Отдать в самый обычный, захудалый детдом с деньгами на твое содержание, в надежде, что вырастешь незамеченным, обычным, ничем не примечательным. Что проскочишь мимо внимания их врагов, ищущих уцелевших. Они любили тебя достаточно, чтобы… отпустить. Чтобы отдать. Чтобы ты жил, даже не зная их.

Слова обрушились на меня лавиной, сметающей все на своем пути. Вот я стоял, а потом ноги сами подкосились, и я опустился на корточки прямо на земляной пол, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва под ногами, да и весь мир, уходит куда-то в черную бездну.

Не бросили. Не продали. Спасали. Любили.

Вся гора обиды, злости, горечи и одинокой боли, которая годами копилась где-то глубоко внутри, в самой темной части души, вдруг дала трещину. Не развалилась, нет. Но треснула с оглушительным грохотом.

И из трещины хлынуло что-то новое, страшное, незнакомое и освобождающее одновременно. Я не был ненужным отбросом, ошибкой, паршивой овцой. Я был… тайной. Наследием. Последним звеном.

Как и он. Голова гудела, мысли путались, сталкивались, пытаясь перестроить, пересобрать заново всю картину мира, самого себя, свое прошлое. Руки дрожали.

– Саша.

Голос – резкий, четкий и не терпящий возражений – врезался в сознание. Я вздрогнул всем телом и встретился с его взглядом. В нем не было теперь ни капли мягкости или печали. Была только холодная, отполированная сталь решимости.

– Вылезай из этой трясины. Позже передумаешь, переживешь, перекроишь свою жизнь заново. Сейчас у нас дела поважнее твоей личной драмы. Гораздо важнее.

Он тяжело, опираясь на стену пещеры, поднялся на ноги. Выпрямился, встряхнул головой, распрямил плечи, и в его осанке, в каждом движении снова появился знакомый мне по первым минутам встречи отблеск звездного, нечеловеческого величия. Неприязненного, высокомерного, но невероятно мощного.

– И раз уж мы дошли до откровений и разливания соплей по пещере, – он глянул на меня исподлобья, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее привычную усмешку, – у меня к тебе есть один серьезный вопрос.

Звездный замолчал, и в тишине Берлоги, нарушаемой только тихим потрескиванием догорающей лучины, стало слышно мое прерывистое, слишком громкое дыхание.

– Когда я упал сюда, – его голос стал тише, ровнее, будто он говорил не о себе, а о чужой, давно минувшей истории, – меня ранили куда серьезнее, чем кажется со стороны. Даже мне самому масштаб повреждений стал ясен не сразу.

Он медленно, будто каждое движение причиняло ему острую, но привычную боль, взялся пальцами за полы своего мундира, потом за край рубахи. Он задрал их, обнажив левый бок и часть живота. И я увидел.

На его боку, чуть ниже ребер, расползалось, впиваясь в кожу и мышцы, пятно. Цвета перезревшей сливы – ядовито-фиолетовое, с черными извилистыми прожилками, которые уходили вглубь тела, как щупальца.

Сама кожа вокруг этого пятна была воспаленной, неестественно красной и горячей на вид, а центр нарыва слегка пульсировал, будто под ним билось второе, но больное сердце. От него, даже на расстоянии, шел слабый, но отчетливый сладковато-гнилостный запах, который раньше перебивался запахом дыма, земли и сушеных трав.

– Я сдерживал его все это время силой воли и остатками Пламени. Но ресурсы конечны. Даже если сбегу сегодня, выжгу дотла всех этих назойливых муравьев и снова скроюсь в тенях… мне останется год. От силы два. Не больше. И мое пламя погаснет вместе со мной.

Я не мог вымолвить ни слова. Не мог двинуться. Просто стоял и смотрел на него, на его внезапно осунувшееся, по-настоящему старое в этом свете лицо, чувствуя, как последние внутренние опоры, на которые я бессознательно опирался, рушатся одна за другой.

Он умирал. Он знал, что умирает, с самого начала. И все равно тратил последние силы, чтобы помочь. Учить. Готовиться к этому последнему бою. Ради чего? Ради принципа? Ради меня?

Но он не закончил. Казалось, самое тяжелое приберег напоследок.

Звездный медленно, с видимым сосредоточением, протянул перед собой правую руку ладонью вверх. Сначала на ней не было ничего. Потом в самом центре возникла крошечная, едва заметная искорка. Она была белой, как первый зимний снег.

Искра начала не спеша расти, сгущаясь, вбирая в себя свет из окружающего пространства, пока не превратилась в шарик размером с голубиное яйцо. Шар из чистого, бездымного пламени.

Оно не жгло воздух, не бросало бликов на стены, не освещало вокруг – оно просто было. Плотное, идеально круглое, самодостаточное. Оно излучало тихое, беззвучное сияние, и если вглядеться, в его глубине, в самом ядре будто клубились и рождались целые миниатюрные галактики из искр и света.

– Это моя Эфирная Сфера, – произнес Звездный, и в его всегдашнем надменном или уставшем голосе впервые зазвучало что-то вроде… благоговения. Или горькой нежности. – Не вдавайся в подробности – потом поймешь. Вместилище Пламени Духа. Вся моя суть, все, что я есть, – все здесь. В этом огне.

Он поднял глаза от сферы и уставился на меня. Его взгляд в этот момент был неумолимо, почти жестоко честным. Никаких прикрас. Никаких попыток смягчить удар.

– Я хочу передать ее тебе. Вместе с бременем и наследием моего мертвого клана… – аузу придавала каждому слову вес. – Они будут охотиться за ней. Всегда. Если ты примешь ее – эта вечная охота, этот крест, перейдет к тебе. Если откажешься, я все пойму. Не обижусь. Не стану настаивать или упрекать. У тебя и своего груза предков хватает. Выбор за тобой. Но выбирать нужно сейчас.

Во мне все перевернулось, смешалось, закружилось в каком-то бешеном, болезненном вихре. Горечь и освобождение от правды о родителях. Леденящий ужас от вида его смертельной раны. Сокрушительная тяжесть только что принятой правды о самом себе, о своем уничтоженном роде… И теперь – это.

Пламя. Наследие. Не просто сила, а знамя. И вечная охота. Это был водоворот, который рвал на части мою душу, мои мысли, мое едва сформировавшееся понимание мира.

Я просто хотел перестать быть манекеном для битья, чучелом. Хотел немного силы, чтобы меня наконец оставили в покое.

А теперь… теперь мне, четырнадцатилетнему парню, предлагали взвалить на плечи не только тайну и долг своего уничтоженного рода, но и крест умирающего звездного странника.

Что-то горячее, соленое и совершенно неконтролируемое подкатило к горлу, застилая глаза пеленой. Я не сдержался. Не смог.

Слезы потекли по моим щекам тихо, без рыданий, без звука – просто как физическая, животная реакция организма на всю эту чудовищную, идиотскую несправедливость всего.

Все получилось так глупо. Так нелепо. Так дико не по размеру. Не по силам.

Я смахнул их тыльной стороной ладони. Паника, острое желание сжаться в комок, закрыть глаза и закричать отступили, отогнанные какой-то новой, более жесткой и глубокой волной.

Нет. Не сейчас. Звездный умирает. Он предлагает мне последнее, что у него есть. Не из жалости. Из уважения. Из той самой веры, о которой он говорил.

Это было не бремя. Это была честь, о которой я не мог даже мечтать.

Шагнул вперед, к нему. Пол пещеры под ногами казался зыбким, будто болото. Голос, когда я заговорил, был хриплым от сдерживаемых слез и сдавленного кома в горле, но каждое слово звучало отчетливо и, к моему удивлению, твердо.

– Я приму. И твою Сферу, и твое наследие. И охоту. И все, что с этим связано. – Выдохнул, чувствуя, как с этим решением внутри что-то огромное и тяжелое встает на свое место, занимая пустоту, которую раньше заполняли только обида и страх. – Я… я сделаю твое Пламя таким ярким и таким сильным, что они все обожгутся, только подумав о нем. Обещаю. Клянусь своей кровью и своей памятью.

Звездный смотрел на меня. Долго. Молча.

В прошлый раз, когда я пообещал нечто подобное, пообещал стать сильным и помочь ему, он лишь усмехнулся, посчитав ребячеством. Но теперь в его глазах вспыхнула и разгорелась не просто искорка, а целое пламя того самого человеческого тепла, которого я почти не видел ни за все время нашего знакомства, ни в целом в жизни.

Едва уловимая, но настоящая улыбка тронула уголки его тонких, обычно поджатых губ. В ней была и грусть, и гордость, и что-то очень похожее на надежду.

– Я верю тебе, Саша. Больше, чем кому-либо за последнюю сотню лет.

Конец первого тома