Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Пламенев. Книга II

                                                                                                  

Глава 1

Звездный держал Сферу на раскрытой ладони, и ее холодный белый свет освещал его лицо снизу, делая резче каждую морщину, каждый шрам.

– Если бы она осталась со мной до конца, – сказал он тихо, – у меня хватило бы сил. На всех. И на того высокомерного стервятника, что висит в небе и считает себя хозяином положения, и на всю эту красную, суетливую пыль, что топчется у входа в нашу нору. Я бы выжег их дотла. Оставил бы от них только пепел. И тогда… тогда у тебя был бы выбор. Настоящий.

Он медленно перевел взгляд со Сферы на меня. Его глаза в ее свете были двумя бездонными провалами.

– Ты мог бы вернуться к своим. Сесть за стол. Обсудить с ними, что делать дальше. Может, сбежать всем вместе. Или может, тебе одному, под чужим именем, а они остались бы здесь, врали бы следующим городским проверяльщикам, что ничего не знают, что ты просто сгинул в лесу. Но у тебя был бы шанс. Поговорить. Попрощаться по‑человечески, если бы пришлось уходить. У тебя было бы время.

Он закрыл глаза на мгновение, глубоко втянув воздух, словно собираясь с силами не для передачи Сферы, а для того, чтобы выговорить следующее.

– Теперь этот выбор отпадает. Когда я передам тебе Сферу, от моей силы, от того, что еще держит меня на ногах, останется лишь бледная тень. Едва ли хватит, чтобы справиться даже с одним – с тем, кто наверху. Остальные… с ними предстоит разбираться уже тебе.

Он открыл глаза, глянув на меня так пристально, что я вздрогнул.

– Слияние даст тебе мощь. Огромную, пусть и ненадолго. Гораздо сильнее, чем была тогда, в воронке, когда ты тащил меня на спине. Но не настолько, чтобы перебить их всех до единого. И главного – тем более. Поэтому твой путь после всего только один – бегство. И если хочешь, чтобы от твоих родных отстали окончательно, чтобы у них был шанс… тебе нужно будет убедить всех, что ты мертв. Погиб в этом столкновении. Сгорел в пламени, утонул в болоте, рассыпался в прах от перенапряжения – неважно. Главное, чтобы они поверили. Чтобы не было ни малейшего сомнения. Тогда семья твоя станет для них бесполезным, никому не интересным балластом. Не опасным свидетелем, а просто семьей неудачника‑сироты, который полез не в свое дело и поплатился. Их, скорее всего, оставят в покое. Может, даже пожалеют, по головке погладят, в утешение дадут какую‑нибудь подачку.

Кивать было не нужно – он видел понимание в моих глазах.

Звездный вздохнул. Длинно, с хрипом. Его лицо, такое твердое мгновение назад, смягчилось, и в этом внезапном смягчении было что‑то бесконечно усталое и печальное. Последняя маска спала.

– Прости меня, Саша. Искренне. За то, что втянул тебя. За то, что взваливаю на твои плечи все это. Не хотел я… чтобы все так вышло. Думал, успею научить хотя бы основам, дать тебе время вырасти… прежде чем мир накроет тебя с головой.

Он не ждал ответа, прощения или благодарности. Его рука со Сферой плавно, неотвратимо двинулась от его груди ко мне.

Ладонь с этим сияющим тихим белым светом шаром замерла прямо у моей груди, у того места, где под ребрами и тонкой тканью рубахи бешено и глухо билось мое перепуганное сердце.

– Готовься. Будет очень больно.

Его пальцы, холодные и твердые, как сталь, вжали Сферу мне в грудь.

Сначала пришло ощущение чудовищного давления, будто мне пытались вогнать под кожу и прямо в грудную клетку раскаленное добела пушечное ядро. Кости затрещали, ребра прогнулись внутрь с мучительным скрипом. Воздух с хрипом вырвался из легких.

Потом накрыло холодом. Не зимним, не морозным. А тем пронзительным до самых костей, выжигающим душу холодом белого пламени. Он сковал все внутри, заморозил кровь в жилах, мысли в голове, страх в сердце. Я будто стал ледяной статуей.

А потом холод сменился жаром. Это было всепоглощающее извержение солнца, которое вспыхнуло в самом центре моего существа и рванулось наружу, сметая все на своем пути.

По венам вместо крови помчались реки расплавленного, ослепительного света. По мышцам устремились волны судорог, будто каждое волокно рвали на части какими‑то невидимыми клещами и тут же спаивали заново тем же безжалостным огнем.

Кости горели изнутри, будто их начинали плавить в горниле. Нервы полыхали, грозя расплавить мозг.

Я не закричал. Не смог. Воздуха в легких не было – его выжег первый же вдох пламени. Я стоял, неестественно выгнувшись назад, пятки впились в землю, глаза закатились под лоб. В висках, в ушах, во всем черепе бешеными молотками стучала кровь, смешанная теперь с чем‑то иным – древним и невероятно мощным.

Зрение пропало, растворившись в ослепительной, абсолютной белизне. Слух исчез, заглушенный ревом падающей звезды. Но сквозь всю эту боль, я ощущал и другое. Силу.

Она пульсировала во мне каждый раз, когда сердце делало очередной сдавленный удар. Я чувствовал, как земля под моими ногами стала хрупкой, словно стекло, – будто я стоял не на почве, а на тонкой корке над бездной.

Это была мощь. Такая, что хватило бы, чтобы одним неосторожным движением, одним выдохом расколоть скалу пополам.

Последнее, что я увидел внутренним взором, прежде чем зрение вернулось, – крошечную, но ослепительно‑яркую искру. Она пронеслась сквозь хаос расплывавшейся энергии и вонзилась прямо в густой, теплый шар моего собственного Духа, клокотавший в животе.

Искра погрузилась в него без звука и следа, но шар вдруг застыл, стал плотнее, тяжелее, и в самой его сердцевине теперь тлела точка холодного, немигающего белого света.

А остальная часть Сферы стала энергией и силой.

Я открыл глаза. Мир вернулся, но стал иным. Краски были ядовито яркими. Серый камень отливал синевой, земля пестрела рыжими прожилками.

Звуки обрушились на меня болезненной волной, шуршание осыпавшейся земли где‑то сбоку, собственное громкое дыхание, далекий крик совы в лесу.

Звездный стоял передо мной. Его рука, только что державшая Сферу, была опущена. Он выглядел… опустошенным. Потухшим.

Белые волосы теперь казались не сияющими, а мертвенно‑бледными – как пепел. Кожа, только начавшая разглаживаться, снова обтянула скулы сероватой пленкой.

Но в глубине его глаз, на самом дне, по‑прежнему теплилась искра несгибаемой воли. Он посмотрел на меня – не на лицо, а куда‑то в точку за спиной, сквозь меня, – и кивнул.

Коротко, по‑деловому, без улыбки и сожалений. Дело сделано. Точка.

Потом он откинул голову назад, широко раскрыв рот.

Из его горла вырвался низкий, хриплый рев, в котором смешались вся накопленная боль, вся подавленная мощь и та бесконечная, копившаяся годами ярость, о которой он никогда не говорил. И вместе с этим звуком от его тела отхлынула последняя видимость слабости.

Он согнул ноги в коленях, чуть присев, и оттолкнулся от каменного пола Берлоги.

Земля под его ступнями с треском просела, образовав мелкую, густую паутину трещин. Пыль поднялась облаком. А его тело, словно выпущенный из пращи камень, рванулось вверх.

Он не полез к выходу в яму, к тому узкому лазу. Он пошел напролом. Всем телом ударил в потолок пещеры – в толстый слой спрессованной земли, переплетенных корней старого ясеня и мелких камней.

Раздался оглушительный, сухой грохот, словно ломали огромную кость. Потолок над нами вырвало, выбросило в ночное небо, как пробку из перегретой бутылки.

Через зияющую дыру, в которую свободно пролезла бы запряженная лошадью телега, хлынул поток холодного, пахнущего хвоей и сыростью ночного воздуха. Вместе с ним ворвался слабый, синеватый свет звезд. Земля, мелкие камни, куски корней и комья глины посыпались вниз дождем.

А Звездный, окутанный внезапно вспыхнувшим вокруг него, почти невыносимым для глаза коконом белого пламени, унесся вверх, в черноту – туда, где, как он сказал, ждал начальник мундиров.

Я застыл, запрокинув голову, глядя в зияющую дыру, на клочок усыпанного звездами неба. В ушах еще стоял оглушительный грохот разрушения. В ноздри ударил едкий запах свежевскопанной земли и паленой древесины.

Тут же, не дав опомниться, из дыры донесся нарастающий гвалт. Резкие, отрывистые крики, глухой топот множества ног по мягкой земле, лязг металла о металл, звук выхватываемого оружия.

Их спугнул взлет Звездного. Теперь они рванули сюда, понимая, что скрываться больше не нужно.

Первая фигура в красном мундире появилась на фоне ночного неба. За ней показалась вторая, третья.

Их глаза, вытаращенные от адреналина и неожиданности, метались по пространству, оценивая масштаб разрушений – груду земли по центру, дыру в потолке – и находя меня, стоящего под этой дырой. Одного.

Следом, оттеснив плечом одного из солдат, вышел Топтыгин. Его лицо было искажено холодной яростью. Он быстрым и цепким взглядом окинул пустую пещеру, дыру и наконец остановился на мне.

В его глазах не было ни капли сомнения, жалости или даже любопытства. Только чистая, практичная необходимость устранения ненужного свидетеля, ошибки.

– Убить, – проговорил он.

Первый солдат спрыгнул в Берлогу, потом еще один, и еще. Из ножен на поясах они выхватили короткие кортики с широкими у основания клинками. Металл вспыхнул неровным оранжевым свечением, будто раскаленный.

Следом из кобур на бедрах появились странные компактные трубки с деревянными рукоятями и короткими, массивными стволами. Я видел картинки в одной из потрепанных книг с вырванными страницами в школьном чулане. Пистолеты.

Но эти не стреляли свинцовыми пулями. Солдат, оставшийся наверху, прицелился своей трубкой в меня – его палец плотно обхватил спуск. Нажал. Из дула пистолета вырвался небольшой сгусток раскаленной энергии, не огненный шар, как тот, которым Топтыгин ранил тетю Катю, но тоже явно смертоносная атака.

И после нее я действительно должен был быть мертв. В моем обычном состоянии. Но я сейчас был не в обычном. Внутри бушевал океан чужой необузданной силы, а мир вокруг воспринимался иначе.

Все двигалось словно через густой, тягучий, почти осязаемый мед. Огненный шар плыл ко мне, медленно вращаясь, и я видел, как на его поверхности перетекают багровые и алые прожилки.

Солдаты двигались с комичной, преувеличенной медлительностью. Их ноги отрывались от земли, а руки с кортиками заносились для удара с мучительной неторопливостью.

Даже звуки – их хриплые крики, скрежет подошв о камни, лязг оружия – растянулись, стали низкими и разорванными на отдельные слои.

Моя собственная сила, переполнявшая тело до боли в суставах, рвалась наружу. Мыслей не было, был лишь животный инстинкт. Я не думал. Просто позволил себе действовать.

Тело качнулось вправо. Не прыжком, который потребовал бы времени на сгибание ног и толчок, а плавным, неестественно быстрым смещением всего корпуса, будто меня дернули за невидимую нить.

Сгусток жара проплыл мимо левого плеча на расстоянии ладони, и я почувствовал волну сухого, обжигающего жара, от которой сразу вспотели виски. Шар врезался в стену позади меня с глухим, булькающим хлопком, и брызги раскаленной глины и искр полетели мне в спину.

Мундиры в Берлоге, двое, были уже в двух шагах, их светящиеся оранжевым кортики заносились для удара. Один нацелился мне в бок, под ребра, другой – повыше, в шею, чтобы отсечь голову.

Их лица в замедленном времени исказились гримасами сосредоточенного усилия и холодной злобы. Я видел каждый напряженный мускул на их щеках, каплю пота, скатившуюся со лба одного из них.

Я не стал с ними драться. У меня не было на это времени, да и навыков фехтования – тоже. Мысль пронеслась четко и быстро. Прорываться, а не сражаться. Оттолкнулся ногами от каменного пола, примерно так же, как недавно сделал Звездный. Только он взмыл прямо в небо, а мне все‑таки оставалось нечто более приземленное.

Мое тело рванулось не в сторону врагов, а назад – к грубой, неровной стене пещеры, к тому месту, где из ямы под корнями выходил проход наружу. Я влетел в этот проход, едва не задев плечом торчащий корень, и выскочил наружу – в густую, темную чащу ночного леса.

Земля под ногами, сплетение скользких корней, хрустящий валежник, колючие ветки кустов – все это мелькало как в тумане моего ускоренного восприятия. Ноги, переполненные силой, отталкивались с такой чудовищной мощью, что за каждым шагом оставались глубокие воронки в мягкой лесной подстилке.

Я не бежал – я почти летел, продираясь сквозь спутанные кусты, перескакивая через поваленные, скользкие ото мха стволы, не выбирая путь, вглубь чащи, подальше от Берлоги, от них, от всего этого ада.

Сзади, из черного отверстия ямы, раздались крики – уже не сдержанные, а яростные. Потом – резкий, короткий свист, похожий на сигнал птицы. Я оглянулся на бегу, видя лес в странной, неестественно четкой зеленоватой ясности, которую давало переполнение Духом.

Из ямы вылетели они. Солдаты в мундирах, отталкиваясь от земли со сверхчеловеческой силой, прыжками неслись по моему следу, ломая ветки и не обращая внимания на завалы. Их кортики все еще горели в темноте тусклыми оранжевыми факелами.

А над ними, выше…

Топтыгин не бежал. Он спокойно парил в воздухе. Без крыльев, без видимых усилий. Его фигура, окутанная легким, но зловещим багровым сиянием, неслась вперед легко, почти небрежно обгоняя бегущих солдат.

Он парил в нескольких метрах над землей, его правая рука была вытянута вперед. На ладони снова клубился и сжимался огонь, но теперь это был не маленький шар, а сгусток размером с мою голову – густо‑багровый, невероятно красивый и смертельно опасный. Он светился так ярко, что отбрасывал на стволы деревьев вокруг Топтыгина прыгающие, рваные тени.

Шар сорвался с его руки беззвучно и помчался ко мне, но не по прямой, а следуя за моими зигзагами, будто живой, управляемый разумом снаряд. Он был медленнее пуль из Духа, но благодаря самонаведению, точнее. Мне едва удалось не попасть под него.

Я рванул в сторону, нырнул за толстый дуб, пригнув голову. Шар врезался в дерево не сбоку, а почти в упор, с оглушительным сухим треском, будто лопнула огромная хворостина.

Дуб содрогнулся от корней до вершины. Кора и крупные щепы полетели во все стороны с такой силой, что одна вонзилась в землю в двух шагах от меня, как нож.

Из точки удара вырвался короткий фонтан багровых искр и едкого черного дыма, пахнущего горелой серой. Дерево не упало, но в его твердой как камень середине теперь зияла глубокая обугленная рана размером с таз.

В этот самый момент с неба, со стороны деревни, донесся новый звук. Глухой, все заглушающий грохот. Как будто два огромных стальных молота ударили друг о друга.

Затем – слепящая белая вспышка. Вслед за ней – ответная рыжая вспышка, от которой заболели глаза. Воздух вокруг затрепетал, сдавил уши, и по лесу прокатилась ощутимая горячая волна, заставившая листья на всех деревьях зашелестеть одновременно.

Битва наверху началась по‑настоящему. Белое, чистое пламя Звездного против чьего‑то чужого. Еще один удар – на этот раз с протяжным, шипящим звуком. Еще одна волна жара ударила в спину, заставив вздрогнуть.

Лес вокруг меня ненадолго озарился призрачным, мечущимся светом. Свет падал сверху, создавая безумный, пляшущий узор теней, в котором я, солдаты и сам Топтыгин на мгновение замерли, ослепленные и оглушенные.

Однако долго задерживаться было нельзя. Я тряхнул головой и продолжил бежать.

Сила в крови горела, сжигая на корню любую усталость, обостряя каждое чувство до почти болезненной ясности. Я видел каждый узор коры на мелькавших мимо деревьях, слышал не только тяжелое дыхание преследователей, но и скрип ветвей за полсотни шагов, чувствовал запах влажного мха, перегноя и едкой гари от взрывов.

Но чувствовал и другое. Как и сказал Звездный, с каждой секундой, с каждым невероятным прыжком через бурелом этот разлитый по жилам океан чужой энергии внутри меня чуть‑чуть уменьшался. Не таял бесследно, а именно тратился.

Как вода из пробитого бурдюка, ее еще много, но она утекает, и ты чувствуешь, как легчает кожаная емкость. Искра в глубине моего Духа останется со мной навсегда. Но эта грубая мощь, которая сейчас заставляла землю пружинить под ногами, а мир растягиваться, как густой кисель, – она была временной. Подарком на прощание.

Значит, нужно не просто бежать, выжимая из ног всю скорость.

Нужно атаковать в ответ.

Глава 2

Я рванул не прямо вперед, куда, вела тропинка, а резко влево, под почти прямым углом, врезаясь в сплошную темную стену густого молодого ельника.

Колючие иглы хлестали по лицу и рукам, цеплялись за рубаху с сухим шелестом. Сзади, метров в тридцати, раздались отрывистые крики – они потеряли меня из виду на одну‑две секунды.

– В ельник! Слева!

– Не терять!

Я не сбавлял хода. Глаза, и без того с острым зрением от переизбытка Духа, теперь видели лес как на детальной карте даже в этой тьме. Каждый выступающий скользкий корень, каждую скрытую травой кочку, каждую низко свисающую, невидимую с ходу ветку. Я использовал это.

Начал петлять. Резко сворачивал за толстые, шершавые стволы старых сосен, делал неожиданные, короткие зигзаги, проскальзывал под наклонившимися, замшелыми колодами, где преследователям пришлось бы или перелезать с потерей времени, или обходить.

Они были уже не так далеко. Слышалось тяжелое, учащенное дыхание, треск ломаемых веток, отрывистые, хриплые команды.

– Он отрывается!

– Фланг держать!

Топтыгин парил выше. Его багровое, тревожное сияние иногда мелькало между темными верхушками деревьев, как странная луна, но густой полог из спутанных ветвей мешал ему стрелять точно. Его огненные шары, шипя, взрывались то слева, то справа от меня, осыпая землю и кору тлеющими, пахнущими серой осколками.

Жар от близких разрывов бил в спину, сушил горло. Я знал – прямое попадание такого шара сейчас, даже со всей этой силой Сферы внутри, скорее всего, не просто ранит. Убьет. Значит, нельзя давать ему прицелиться, нельзя бежать по прямой дольше двух секунд.

– Отрезать его у сухого ручья! Вторая пара – на перехват!

Я услышал команду и тут же, почти не раздумывая, изменил направление. Рванул не к тому самому сухому ручью, который отлично помнил по своим прошлым вылазкам, а от него – вверх по крутому, заросшему папоротником склону.

Сверху, как раз со стороны, куда они меня направляли, хлопнул резкий, сухой выстрел из пистолета. Сгусток спрессованной энергии просвистел в метре от моего плеча, вонзился в ствол здоровенной сосны и взорвался, вырвав кусок древесины размером с голову.

Щепа просвистела мимо уха. Еще один выстрел – с другого фланга, ниже по склону. И этот попал.

Он пришелся в спину, чуть ниже левой лопатки. Но не было резкой боли. Лишь ощущение сильного, концентрированного толчка, тупого и горячего, как если бы в меня бросили тугой, облитый кипятком мешок с песком.

Рубаха вспыхнула на мгновение и тут же погасла. Кожа под ней заныла от внезапного жара, как от ожога крапивой, но та самая густая энергия Сферы, что ходила под кожей жидкой броней, погасила удар, рассеяла ворвавшийся чужеродный Дух.

В отличие от огненных шаров Топтыгина, эти залпы я мог просто принимать на себя без каких‑либо последствий. Так что лишь крякнул от неожиданности и ускорился.

Продолжая петлять, в какой‑то момент заметил то, чего так ждал. Мундиры начали предпринимать попытки поймать меня, рванувшись наперерез. Останавливаться, чтобы давать им бой, было безумием, и я придумал единственный способ, как оказаться с кем‑то из них один на один.

Заметил впереди и справа знакомый ориентир – два сросшихся у основания дуба, образующих как бы естественные ворота. Буквально минуту назад я пробегал это место, но тогда оставил дубы слева. И теперь очень надеялся, что преследующие меня мундиры решат воспользоваться таким большим сделанным мной крюком.

Сделал вид, что изо всех сил несусь прямо к этим «воротам». Даже специально споткнулся почти на ровном месте – о полузасыпанный корень, – издав громкий шум едва не случившегося падения и подавленно выругавшись.

Краем улучшенного зрения я уловил движение. Один из красномундирных действительно помчался по диагонали, явно намереваясь выскочить мне навстречу как раз за дубами. Он бежал быстро, уверенно, но один. Оторвался от основной группы, от своих напарников.

Я не сбавил скорость, подлетая к дубам‑воротам. Сзади, сверху, прогрохотали еще два взрыва шаров Топтыгина – он пытался перекрыть мой мнимый путь отхода, отсекая возможность отскока назад.

Но отскакивать от мундира я никуда не собирался. Мы столкнулись почти нос к носу.

Он выскочил из‑за огромного, покрытого мхом валуна, его кортик, пылающий неровным оранжевым светом, был уже занесен для длинного режущего удара. Его лицо было красным от напряжения и бега, а глаза, широко раскрытые от ярости и азарта близкой победы, встретились с моими.

Противник даже не успел сменить стойку, перевести вес с ноги на ногу, чтобы встретить меня ударом. Он замер на долю секунды, и этого хватило.

Я не стал уворачиваться от занесенного, пылающего оранжевым кортика. Просто врезался в противника всем телом, как таран, до того как удар был нанесен.

Раздался глухой, мокрый хруст – трескались ребра, не выдерживая давления. Его тело оторвало от земли, ноги беспомощно задрыгались в воздухе. Он пролетел два метра по инерции и врезался спиной в шершавый ствол старой сосны.

Удар был такой чудовищной силы, что толстая кора с хрустом вдавилась, образовав вмятину по форме его спины. Сосна содрогнулась от корней до вершины, сбросив град сухих шишек и рыжей хвои.

Мундир осел по стволу вниз, как тряпичная кукла, и рухнул на переплетенные корни. Он не кричал – из его перекошенного рта вырывались только хриплые всхлипы.

Однако даже в таком состоянии он пытался подняться на локтях.

Но я был уже рядом и ударил правой ногой в подбородок. Просто короткое, резкое движение снизу вверх.

Его голова дернулась назад, ударившись о дерево, зубы щелкнули с сухим стуком. Он обмяк, словно из него вытащили стержень, и потерял сознание. Движения еще были – судорожные подергивания пальцев, тик в щеке, – но угрозы он больше не представлял.

Я наклонился, выхватил из ослабевшей, влажной от пота руки кортик. Рукоять клинка все еще была теплой от недавнего оранжевого свечения, но свет тут же начал меркнуть.

Без постоянной подпитки Духом своего владельца, магическое оружие быстро теряло свойства. А я направлять Дух вне тела не умел.

Через пару секунд свечение погасло окончательно, оставив после себя лишь легкое тепло. В руке у меня остался просто хорошо сделанный клинок из темного, почти черного металла с деревянной, обмотанной кожей рукоятью. Он был острым, прочным и увесистым. Пока этого достаточно.

Я бросился дальше, не оглядываясь на бесформенную кучку у подножия сосны. Сила внутри продолжала убывать, я чувствовал это, но ее по‑прежнему были огромное количество.

Можно продолжать.

Второго заманил в ловушку у старого оврага. Он бежал вдоль него, а я – поперек, и меня явно намеревались поймать, когда буду перепрыгивать три метра оврага.

Я прыгнул. На три метра вперед. И на столько же вверх. Обрушился на него не только своей не слишком большой, по сравнению с его, массой, но и невероятным по мощи ударом сверху вниз прямо по его голове и плечам.

Не выдержав напора, он почти буквально сложился пополам, выронив пистолет. Встав на ноги, я со всей силы ударил ему по лодыжке, ломая кость. Больше он меня преследовать не сможет.

Третий оказался хитрее и опытнее. Он не кидался вперед сломя голову, а двигался параллельно мне метров на двадцать сбоку, держа дистанцию, и, поймав момент, когда я замешкался из‑за необходимости уклоняться от огненного шара, остановился, выхватил пистолет и направил мне прямо в голову.

Я рванул в его сторону, но не по прямой, а резким, непредсказуемым зигзагом. Выстрел просвистел мимо левого уха с жутким шипящим звуком и ударил в молодую елочку.

Мы столкнулись на небольшой, заросшей папоротником поляне. Он отступил на шаг, принял низкую устойчивую стойку, его левая рука с пистолетом опустилась, а правая с кортиком поднялась.

Изображать фехтовальщика я не стал. Просто пошел на него, сжимая в руке о темный клинок.

Он атаковал первым. быстрый, точный выпад острием прямо в живот. Я парировал своим потухшим кортиком, подставив клинок под самое основание его, пытаясь отвести удар в сторону.

Звук был противный – не чистый звон стали о сталь, а скорее шипение и скрежет, будто резали по камню. Его раскаленное магией лезвие врезалось в мой простой металл.

Мой кортик не сломался сразу – металл был действительно хорошим. Но в точке соприкосновения он начал светиться тусклым, красным, как расплавленное железо, светом и плавиться, как воск от свечи. Капли раскаленного металла зашипели, падая на влажный мох и оставляя маленькие дымящиеся ямки.

Но этого мгновения задержки хватило. Пока он пытался продавить свое пылающее оружие через мой плавящийся клинок, я бросил корпус вперед, сократив дистанцию до нуля и своим весом все же отводя кортик. Моя свободная левая рука, сжатая в кулак, ударила ему точно в солнечное сплетение.

Воздух с хриплым, булькающим звуком вырвался из его легких. Глаза широко раскрылись, буквально вылезая из орбит от боли и нехватки воздуха.

Он потерял концентрацию, и свечение чужого кортика погасло, словно перерезали невидимую нить. Я вывернул запястье, отбросив его, ставшее теперь уже обычным оружие в сторону, воспользовавшись тем, что два клинка фактически сплавились воедино, и тут же, не давая опомниться, ударил его головой в нос. Он осел на колени, потом медленно завалился набок, в папоротник.

Я отскочил назад, тяжело дыша, и бросил взгляд на свое оружие. Увы, оно безнадежно испорчено. Что ж, оно мне хорошо послужило.

Когда расправился с четвертым, сзади и сверху донесся яростный рев. Он прорвался даже сквозь приглушенные раскаты той чужой битвы, что продолжала бушевать на небесах.

Оглянувшись и глянув туда мельком, увидел, что фигура Топтыгина зависла неподвижно между черными силуэтами крон. Его багровое сияние, раньше ровное, стало пульсировать, как нездоровое сердце.

Он больше не стрелял отдельными шарами, не пытался попасть в меня на бегу. Он просто… вытянул обе руки в стороны, ладонями вниз, приняв странную позу.

Воздух вокруг него заколебался, заструился, как над раскаленной плитой. И от его раскрытых ладоней хлынули вниз широкие реки огня. Грязно‑оранжевые, цвета ржавчины. Они ударили в землю в двух разных точках – метрах в пятидесяти слева и справа от меня, с двух сторон.

Звука мощного взрыва не было. Был нарастающий, шипящий жадный гул, как будто гигантский раскаленный утюг прижали к мокрой, плотной ткани. Там, где этот чужеродный огонь коснулся лесной подстилки – слоя сухой хвои, высохшего, как трут, мха и валежника, – все мгновенно вспыхнуло. Пламя, подпитанное злой, направленной силой Топтыгина, рвануло вверх и в стороны, сжигая все на своем пути.

Оно прыгало, перебрасывалось с веток сосен на сухие кусты можжевельника, выстреливало длинным языком на десятки метров вперед. Сухой, давно не видевший серьезных дождей августовский лес оказался идеально горючим.

Две стены огня, левая и правая, рожденные этими потоками, начали неумолимо сходиться. Между ними оставался коридор – пока еще широкий, но сужающийся с каждой секундой.

Черный удушливый дым повалил густыми, тяжелыми клубами, застилая и без того редкие звезды и мелькающие в небе вспышки. Дышать стало больно и бессмысленно – воздух выжигался, наполняясь частицами пепла, оставалась одна едкая, режущая горло гарь.

Топтыгин не мог, видимо, окружить меня полностью кольцом пламени: на это не хватало силы, контроля или просто времени. Но он лишил меня главного оружия в этой погоне – возможности маневрировать.

Бежать «змейкой», петлять между деревьями, использовать каждый бугорок и овраг, чтобы сбивать прицел, – теперь означало врезаться в сплошную, ревущую стену пламени.

Оставался только один путь. Прямо. Вперед, по этому сужающемуся дымному коридору. У меня еще была некоторая свобода выбора направления движения, но только на дистанции в несколько сотен метров, не больше.

Мысль заработала с отчаянной скоростью, отсекая панику. Карта окружающих территорий, которую нам показывали на уроках по выживанию, всплыла в голове – невероятно четкая благодаря усиливавшей всё энергии Сферы.

Ручей в ложбинке… глубокий овраг с обрывистыми краями… старый волчий переход через гряду холмов… Нет. Все это будет охвачено огнем и никак мне не поможет. Нужно было что‑то большее. Что‑то, что не горит. Вообще.

Я вспомнил. Скалы. Крупная гряда гранитных плит и седых валунов, в десятке километров к северо‑востоку от деревни. Огонь там будет бушевать вокруг, выжигая редкие кусты в расщелинах, но не внутри самих каменных груд.

И главное – там, среди скал и ущелий, можно было что‑то придумать. То, что со стороны можно было бы счесть за верную гибель. Единственный шанс выполнить наказ Звездного.

Я вдохнул раскаленный, едкий воздух и рванул вперед. Не к краю коридора, а прямо в его самую середину. Между двух ревущих стен огня.

* * *

Десять километров по ночному горящему лесу – это был не бег, а одно долгое, выматывающее усилие воли. Тело могло бы выжать больше скорости, рвануть вперед так, что они потеряли бы меня в дыму и пламени за пару минут.

Но я сбавил. Намеренно. Держал такую скорость, чтобы багровое пятно Топтыгина и мелькающие тени оставшихся мундиров не теряли меня из поля зрения.

Если исчезну сейчас, они могут отступить, решить, что потеряли меня. Вернуться в деревню. И тогда тетю Катю, дядю Севу, даже Фаю с ее Венами – всех их сотрут в порошок как ненужных свидетелей, как расходный материал.

Мне нужно было вести их за собой. До самого конца. До места, где можно было бы разыграть последний акт.

Дым стал моим союзником. Густой, едкий, он резал глаза и горло, но и скрывал движения, искажал расстояния. Двое мундиров решили проявить инициативу. Они полезли вперед, пытаясь отрезать меня у узкого места, где пожар с двух сторон почти сомкнулся, оставляя лишь тонкий проход.

Они выскочили из клубов черного дыма справа. Кортики уже в руках, лица, измазанные сажей, искажены злобой. Я не стал уворачиваться или обходить. Я рванул им навстречу, прямо в самую гущу дымовой завесы.

Первый, тот что поближе, получил локтем точно в кадык. Захрипел, словно ему в горло насыпали песка, и рухнул на колени, хватаясь за шею. Второй, следовавший на полшага сзади, на мгновение замер, ослепленный внезапностью и дымом.

Ногой я нащупал на земле толстую, полуобгоревшую ветку и пнул ее вперед. Тяжелая ветка врезалась ему прямо в коленную чашечку.

Он свалился с коротким вскриком, хватаясь за ногу. Перешагивая через него, я с силой наступил на то же колено, выгибая его в другую сторону, даже не замедлив шага.