Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Он внезапно, без предупреждения, шагнул вперед и закинул мне руку на плечи, притягивая к себе в якобы дружеском, панибратском жесте.

Притворная, липкая приветливость в его глазах испарилась. Я почувствовал, что мышцы его предплечья напряглись, как тросы, готовясь резко сжать мою шею в замок.

Инстинкт сработал быстрее любой мысли. Я не стал вырываться силой – он был старше и, вероятно, сильнее. Я резко нырнул всем телом вниз и в сторону, вкладывая в движение импульс от толчка ногой, выскальзывая из-под его руки, как угорь из рук.

Его цепкие пальцы лишь скользнули по моей коже, царапнув затылок.

Притворная улыбка Вани исчезла без следа, как будто ее и не было. Его лицо, до этого холодно-спокойное, исказила мгновенная гневная гримаса, обнажившая истинную злобу.

– Ловко, – процедил он. В голосе зазвучало раздражение, смешанное с презрением. – Но это тебе не поможет. Зря ты спросил про Вены, паршивая деревенщина. Для меня это… очень больная тема.

Он выпрямился, его взгляд, будто шило, вонзился в меня.

– Родители уже который год ко мне пристают, как банные листья: «Когда Вены, Ваня? Когда ты, наконец, покажешь результат? Деньги на твое обучение в Академии не бесконечны! Мы в тебя вкладываемся, а отдачи ноль!» – он передразнил чей-то высокий, ноющий голос, и в этой пародии была искренняя ядовитая ненависть. – Так что ты сейчас послужишь маленькой, скромной компенсацией за мои душевные страдания. Отдавай-ка кошелек, что дед тебе, дураку, сунул. Быстро.

– Нет, – ответил я сразу, даже не думая о самих деньгах.

Принцип был прост и выстрадан. Если один раз подчинишься, уступишь силе и угрозам, то будешь подчиняться всегда. Федя научил меня этому.

Ваня усмехнулся, коротко и сухо, и в этой усмешке было ледяное, непоколебимое высокомерие человека, который уверен в своем превосходстве на генетическом уровне.

– Думаешь, у тебя есть выбор? Думаешь, ты, деревенский подпасок, можешь хоть в чем-то со мной спорить? – Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до опасной. – Я до Вен, может, и не дотянул пока, но меня не сравнить с вашими местными увальнями. У меня есть техники. Настоящие техники работы с Духом, которым в вашей глухомани и не учат. Не хочу пачкать руки, но если не отдашь добровольно, отправлю тебя в койку на месяц. Понял? Последний раз говорю, отдай кошелек.

Он протянул руку ладонью вверх, ожидая. Его поза, взгляд – все говорило, что он даже не рассматривает возможность отказа. Я снова покачал головой, чувствуя, как внутри закипает знакомая, холодная ярость.

– Нет.

Ваня двинулся вперед с такой скоростью, что воздух свистнул. Его кулак рванулся мне в голову. Я почувствовал, как давление нарастает еще до удара, словно перед ним сжимался воздух.

Он и правда был в разы сильнее Феди. Если бы я застрял на четырех позициях, этот удар разбил бы мне челюсть. Но я не застрял.

Мое тело среагировало само. Я не отпрыгнул – я принял удар, подставив предплечье, как когда-то советовал Звездный: «Блок – это не стена, это перенаправление. Встречай силу по касательной, проведи ее мимо себя».

Его кулак врезался в мою руку. Боль пронзила кость, резкая и яркая, но это была боль, а не хруст ломающейся кости. Я выдержал.

И в тот миг, когда его сила достигла пика и пошла на спад, я вложил в ответный удар все, что накопилось во мне. Не только силу мышц, но и тот самый плотный жар из живота. Мой кулак прямо и без затей врезался ему прямо в солнечное сплетение.

Воздух с силой, с противным, хриплым всхлипом вырвался из его легких. Его глаза округлились от чистого неверия и внезапной, подсекающей боли.

Он сложился пополам, как перочинный нож, схватившись обеими руками за живот, и, с трудом удерживаясь на ногах, тяжело, прерывисто задышал, не в силах вдохнуть полной грудью.

– Я не хочу ссоры, – сказал я, отступая на шаг, держа руки наготове. – Твой дед – хороший человек, я его уважаю. Давай на этом закончим. Я просто уйду.

Развернулся к нему спиной, решив, что все кончено – он подавлен, не может дышать, – и сделал шаг, чтобы уйти.

Это была ошибка. Глупая, детская ошибка, за которую тут же пришлось платить.

Я услышал за спиной хриплый, полный ярости и унижения рык и тяжелые, спотыкающиеся шаги. Прежде чем я успел полностью обернуться или принять стойку, он всей своей массой врезался мне в спину.

Удар пришелся между лопаток. Воздух вышибло из легких. Мы оба, сплетясь, с глухим, тяжелым грохотом рухнули на пыльную, жесткую дорогу. Пыль взметнулась столбом.

Глава 12

Он оказался сверху, используя момент неожиданности и свой вес. Сел мне на живот. Его кулаки, уже безо всяких особых стоек с новой, отчаянной и слепой яростью обрушились на мои плечи, голову, грудь – на все, до чего мог дотянуться.

– Тварь! – выл он, задыхаясь. Его удары были сильными, но беспорядочными. – Деревенская грязь! Как ты посмел! Как ты посмел меня ударить⁈

Я пригнул голову, прикрывая ее руками. Попытался резко выгнуться, выбросить таз вверх, чтобы сбросить его, как это однажды вышло с Федей, но Ваня был тяжелее, сильнее.

Он всей своей массой давил сверху, словно мешок с песком, а его длинные, жилистые руки, работая как поршни, не давали мне даже возможности развернуться для полноценной контратаки. Я мог только извиваться, пытаясь подставить под удары менее уязвимые места.

Мысли метались в панике, пытаясь нащупать выход. Получись у меня дотянуться до его лица, всадить кулак в переносицу или под челюсть – боль заставила бы его отступить, он бы инстинктивно открылся. Но мне не давали ни малейшего шанса.

Его атаки, хоть и диктуемые злобой, были грамотными, почти методичными. Но тут с улицы – сначала издалека, потом все ближе, – донеслись крики, нарушившие монотонность ударов и хриплого дыхания.

– Эй вы, там! Что вы делаете! Прекратите немедленно!

– Господи, драку устроили! Посреди бела дня! Мужики, давайте разнимем!

– Да это ж Сашка, Катин! Кто его там лупит?

Давящая, невыносимая тяжесть исчезла с живота так же внезапно, как и навалилась. Ваня резко, одним движением вскочил на ноги.

В поле моего зрения, залитого слезами от боли и пыли, я видел, как его фигура, прямая и стремительная, мелькнула в сторону и бесшумно скрылась за углом ближайшего дома, в переулок.

Меня окружили. Сначала тени заслонили солнце, потом чьи-то сильные, мозолистые руки подхватили под локти, осторожно помогли подняться. В глазах плыли радужные круги от боли и нехватки воздуха. Я едва стоял, опираясь на эти руки.

– Сашка, ты как? Господи, весь в пыли! Что случилось? С кем это ты?

Это был голос соседа – плотника Петровича. Его лицо, обветренное и испуганное, склонилось ко мне.

– Кто это был? Покажи, куда побежал! Мы его мигом, сволочь! Старосте сдадим – пусть разберется!

– Да какой староста, сразу сотнику! – перебила другая женщина, Марфа – она стояла рядом, заламывая руки. – Посмотрите на парня! Избили как последнего пса! Ты скажи, Саш, кто?

Я, тяжело дыша и сплевывая пыль со вкусом крови, отряхнул рваную рубаху. Вытирая разбитую, распухшую губу тыльной стороной ладони, покачал головой, стараясь выровнять дыхание.

– Да так… ничего… Неважно. Сам разберусь. Ничего страшного.

– Да какой же ничего! – возмутился Петрович, не отпуская мою руку. – Тебя избили, парень! Вон, синяки уже проступают! Это ж безобразие!

– Может, он сам первый и начал? – раздался скептический голос из толпы.

– Да брось ты, глянь на него! – отрезала Марфа. – Он как мышь затравленная. Его избивали, а не он.

Я снова, более решительно, вырвал руку из хватки Петровича.

– Сами разберемся, – буркнул, опустив голову и не глядя никому в глаза. – Спасибо, что подняли. Мне нужно идти. Тетя Катя ждет.

И, не оглядываясь, зашагал прочь, пробиваясь сквозь кольцо встревоженных и недоумевающих соседей, оставляя за спиной их возмущенные голоса, смесь советов, догадок и искреннего, но бесполезного сочувствия.

Каждый шаг отдавался болью в ребрах, но я заставлял ноги двигаться быстрее. Нужно было уйти. Уйти и все обдумать.

* * *

Ночью я пробирался в Берлогу, и каждая мышца в теле ныла от полученных днем ударов. Синяки на боках и спине горели тупым, глубоким огнем при каждом движении. Я сгреб остатки мяса с лапы волка, и плюхнулся на землю рядом с неподвижной фигурой Звездного.

– Меня избили сегодня, – выдохнул, не глядя на него, уставившись в темноту пещеры. – Внук старосты. Городской, из академии. Говорил про какие-то… техники Духа. Что это такое?

Звездный, сидевший в своей каменной позе, медленно открыл глаза. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по свежим ссадинам на моем лице, по тому, как сижу, слегка скособочившись от боли.

– Техники… – произнес он с легким оттенком презрения. – Дух, что ты копишь внутри, можно не просто распылять по телу. Им можно управлять. Формировать временные потоки внутри мышц, сухожилий, костей – для мгновенного, взрывного усиления. Или выпускать наружу, в мир. Самое примитивное, доступное любому подмастерью в их жалких академиях – это кратковременный, грубый выброс в конечность в момент удара. Эффект есть, но он тупой, расточительный.

– Научи меня этому, – потребовал я, чувствуя, как холодная злость от дневного унижения снова закипает в груди. – Хочу уметь так же. Чтобы в следующий раз не оказаться лицом в пыли.

– Бесполезно, – отрезал он, и в его голосе не было ни капли сомнения или желания спорить. – Даже если я потрачу время и силы, чтобы объяснить и показать принцип, у тебя не получится. Ни завтра, ни через месяц.

– Почему? – Мои пальцы так сильно впились в холодное плотное мясо, что ногти побелели. – Скажи почему? Я же уже собираю Дух, я чувствую его! Позы работают!

– Потому что, – сказал он, и каждое слово падало, как камень, – у тебя другой путь. То, что можешь ты, они никогда не повторят, но и тебе придется смириться с определенными ограничениями.

– Но я хочу научиться! Хочу стать сильнее! – голос мой сорвался, в нем невольно прозвучало отчаяние, которое я ненавидел. – Я сделаю все, что скажешь! Любую работу! Просто объясни!

Он лишь усмехнулся – коротко и сухо, беззвучно.

– Нет.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели. Злость требовала выхода. Я схватил кусок мяса, вскочил на ноги, игнорируя протестующую боль в ребрах, и начал отрабатывать позы.

Днем, в перерывах между работой, мне удалось продвинуться до двух пятых в седьмой позе. Тело горело знакомым, жгучим напряжением, но сегодня боль от ударов смешивалась с болью от растяжения, создавая единый огненный кокон.

Когда последовательность была закончена, я оторвал зубами новый кусок жесткого, волокнистого мяса и, не прекращая цикла движений, принялся его яростно жевать.

Проглотил комок, ощутив, как тяжелая волна тепла ударяет в живот, – и сразу снова ушел в позу, пытаясь продавить сопротивление на миллиметр дальше. Еще кусок – и снова в цикл. Есть. Двигаться. Снова есть.

Я не давал жару внутри утихнуть, не давал ему осесть. С каждым новым проглоченным куском мяса и каждой доведенной до предела позой он разгорался все ярче, становился плотнее, напористее.

Из живота он перекинулся на грудь, заполнил руки до кончиков пальцев, налил силой ноги. Поток был почти осязаемым. Потом жар добрался до головы – легкое, покалывающее тепло в висках, за глазами. И тогда мир вокруг изменился.

Воздух в пещере, обычно мертвый и неподвижный, вдруг наполнился едва видимыми, словно дрожащими от зноя, переливами. Они струились вокруг меня, пронизывая каменные стены, и землю под ногами, и меня самого.

Это были не цвета, а скорее искажения, колебания самой реальности, напоминающие дрожащий воздух над раскаленными камнями в летний день. И я понял – это и есть Дух.

Не прекращая цикла движений, застыв в шатком равновесии на границе шестой и седьмой позы, я повернул голову. Мой новый взгляд, теперь видящий тонкие, дрожащие токи Духа, будто с него пелену сняли, упал на сидящего Звездного.

В следующий миг в глазах взорвалась белая, режущая боль. Я резко зажмурился, инстинктивно отшатнулся и едва не рухнул, потеряв баланс, будто посмотрел прямо на полуденное солнце через увеличительное стекло.

Слезы тут же хлынули ручьем, смешиваясь с потом. Внутри Звездного, под бледной, почти прозрачной кожей, бушевало целое море света, невероятно яркое, слепящее.

Я не просто видел это – я чувствовал давление этой мощи кожей, как будто стоял у раскаленной кузнечной печи. Эта сила колебалась, плыла внутри него, казалось, лишенная якоря, но сам ее масштаб был ошеломляющим.

Если бы он был в полной силе, этот сконцентрированный свет, эта плотность Духа наверняка выжгла мне глаза за долю секунды.

– Какой… какой у тебя уровень? – выдохнул я хриплым от потрясения голосом, растирая ладонью слезящиеся глаза и прогоняя все еще пляшущие перед ними цветные пятна. – Это наверняка… это выше любых Духовных Вен, да? Выше всего, о чем у нас тут говорят?

Звездный фыркнул, и его смех прозвучал резко – лишь плечи слегка вздрогнули.

– Духовные Вены? – его голос был полон такого ледяного презрения, что оно казалось почти физически ощутимым. – Это самый порог, мальчик. Первая дверь, за которой вообще начинается осмысленное владение Духом, а не просто его накопление, как воды в бочке. Я переступил его так давно, что уже и не помню.

Он помолчал, а затем его голос стал ниже, серьезнее, в нем появилась редкая нота предостережения:

– Но тебе пока рано знать названия, ступени, классификации. Слово, оброненное не в том месте, перед не теми ушами, принесет тебе не славу, а одни проблемы. Такие, от которых не спасут ни твоя тетка, ни твой сотник. Всему свое время. Сначала научись ходить, прежде чем заглядывать за горизонт.

Я открыл рот, чтобы возразить, почувствовав привычное, едкое жжение протеста и обидного любопытства внутри, но кое-как сдержался, сглотнув ком. Потому что уже начал понимать одну простую вещь. Если Звездный что-то объяснял, даже так скупо и свысока, если тратил на это дыхание, значит, это было важным.

Пусть это и невероятно злило, но он был единственным источником истины в моем мире, и перечить ему сейчас – значило перечеркнуть все. Я просто кивнул, медленно разжимая сжатые до боли кулаки, ощущая, как дрожь от увиденного понемногу уходит из пальцев.

Затем, сделав глубокий вдох, снова углубился в практику. Повторить ощущение видения Духа удалось не сразу, только после того, как я снова вошел в темп и напитал Духом все тело. Но было четкое понимание: после седьмой позы, когда освою ее по-настоящему, это видение останется со мной навсегда.

Я продолжал крутить цикл за циклом, впитывая жесткое мясо Зверя и вплетая его густую, тяжелую энергию в каждое движение, в каждое напряжение мышц. К утру седьмая поза была почти достигнута – я чувствовал ее форму всем телом.

До полного, устойчивого завершения оставался один последний, самый сложный изгиб, требующий немыслимого одновременного напряжения широчайших мышц спины, косых мышц живота и внутренней поверхности бедер.

Я уже физически ощущал, как мышцы понемногу подбираются к нужному положению, как сухожилия натягиваются, готовые зафиксировать эту новую конфигурацию, как вдруг краем глаза заметил, что серый, жидкий предрассветный свет уже пробивается сквозь щели у входа в пещеру.

Время вышло. С яростью, от которой сжались кулаки, отшвырнул обглоданную дочиста кость.

Отрезать новый кусок, разжевать его – на большее уже не было ни минуты. На улице вот-вот должно было окончательно посветлеть, а с первыми лучами солнца деревня просыпалась.

Я выскочил из укрытия и побежал. Бежал через спящий лес, спотыкаясь о корни, потом через поле, где высокая, мокрая от росы трава хлестала по ногам. Дом был темным и тихим.

Едва переводя дух, проскользнул через кухню в свою комнатушку и замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Никто не проснулся. Но не успел я перевести дух, как минут через десять снаружи послышались первые утренние звуки. Скрип половицы, шаги тети Кати по коридору, звон ведра у колодца.

Пришлось сразу, сделав глубокий вдох и постаравшись выглядеть сонным, выйти в коридор, сделав вид, что только что встал с постели.

До обеда я механически, почти как машина, выполнял работу в огороде – пропалывал, поливал, рыхлил. Мысли крутились вокруг той последней, самой коварной фазы седьмой позы. Я мысленно проигрывал движение, чувствуя, где именно тело еще сопротивляется.

Наконец тетя Катя позвала к столу. Мы сели – я, тетя Катя, дядя Сева, молчаливый и вечно усталый, Федя, который с утра смотрел на меня с тупой усмешкой, и Фая, погруженная в свои мысли. Только я поднес ложку с похлебкой ко рту, как снаружи раздался громкий, настойчивый стук в дверь.

Тетя Катя нахмурилась, бросила на всех недовольный взгляд.

– Кого еще черти несут в обеденный час? – проворчала она, но пошла открывать.

В проеме, залитые полуденным светом, стояли староста Евгений Васильевич и его внук Ваня.

Староста был в своей обычной темной рубахе, лицо серьезное, даже озабоченное. Ваня стоял чуть сзади, опустив голову, его взгляд был устремлен в пол.

– Простите за беспокойство, Сева, Екатерина, что в обед отрываю, – начал староста, снимая шапку и прижимая ее к груди. Его голос звучал непривычно официально и тяжело. – Пришел, честно говоря, по неприятному, стыдному делу. Вчера вот на деревенской улице вышло недоразумение… Мой Ваня, – он кивнул на внука, – с вашим Сашкой, получается, подрались.

Тетя Катя аж подбородок опустила, уставившись на старосту, потом на меня. Дядя Сева перестал жевать, замерев с ложкой на полпути ко рту. Федя ехидно усмехнулся, откинувшись на стуле, а Фая настороженно подняла глаза.

– Сам подошел, сам во всем признался, – продолжал староста, слегка подталкивая Ваню вперед за локоть. – Говорит, ему очень стыдно, спать не мог. Горячка молодости, глупость, бывает. Но я так воспитал, за дело отвечать надо. Вот и решили прийти, чтобы честь по чести, лицом к лицу, извиниться. Чтобы ни обиды, ни пересудов потом.

Ваня поднял на меня глаза. В них не было ни вчерашней злобы, ни высокомерного блеска. Только смущение, казеная покорность и что-то еще, тщательно спрятанное глубоко внутри. Он сделал шаг вперед – четко, как по команде.

– Прости меня, Саша, – сказал тихо, но так, чтобы слышали все за столом. – Я вчера был не прав. Полностью. Поведение мое недостойно и тебя, и нашей семьи. Драться, да еще так… последнее дело. – Он сделал еще один шаг ко мне и протянул руку в жесте примирения. Вся его поза кричала о раскаянии. – Помиримся? Забудем, что было?

Все это – этот визит, эти показные извинения – пахло подвохом за версту. Ваня, который вчера с холодными глазами готов был избить меня до комы из-за одного неосторожного вопроса, теперь стоял тут с виноватым, опущенным взглядом и просил прощения, как провинившийся школяр?

Не верю. Ни на секунду. Его вежливость была липкой и приторно-фальшивой.

Но взрослые вокруг смотрели на нас ожидающе. Староста – с отеческой надеждой на быстрое и благородное примирение. Тетя Катя и дядя Сева – с немым, немного растерянным вопросом во взгляде.

Отказываться, кричать, что это все ложь, – значило выглядеть законченным хамом, злопамятным грубияном, который ставит палки в колеса самому старосте. Социальной ловушки лучше не придумаешь. Выбора у меня, по сути, не было.

Я медленно протянул руку и коротко, без выражения, пожал его ладонь. Его пальцы были сухими, холодными и совершенно расслабленными – никакого напряжения, никакого скрытого усилия.

– Ничего, – буркнул я, опуская руку.

– Спасибо, большое спасибо, – тут же без паузы сказал Ваня, и в его глазах, когда он поднял их на меня, блеснул быстрый, холодный луч. – Я ценю. Знаешь, а в честь примирения, может, покажешь мне деревню? И окрестности? Я же тут, по сути, гость, ничего толком не знаю. Места красивые, наверное.

– Отличная идея! – с облегчением подхватил староста, и его лицо окончательно просияло, морщины разгладились. – Молодцы! Разомнетесь, свежим воздухом подышите, все недопонимание как рукой снимет. Мужской разговор.

Тетя Катя одобрительно закивала, а потом резко наклонилась ко мне, прошипев прямо в ухо так, что мелкой слюной брызнула на кожу:

– Дружи с ним, дурак бестолковый! Внук старосты! Из города! Пользуйся моментом!

Я и так уже все понял. Эта «дружеская прогулка» была чистейшей воды ловушкой.

Но странное дело. Внутри не было ни страха, ни даже особой тревоги. Вчерашняя унизительная злость и новое, растущее ощущение собственной силы, пусть и не до конца оформленной, делали свое дело.

Мне самому захотелось поставить в этой истории жирную точку. Разобраться с этим раз и навсегда. На своей территории.

– Хорошо, – согласился я ровным, спокойным голосом, глядя прямо на Ваню. – Покажу, что интересного тут есть.

– Отлично! – Ваня улыбнулся широко, неестественно, и его взгляд на мгновение скользнул куда-то за мою спину, к Феде. – А что, Федя тоже с нами? Вместе веселее будет, да и он, наверное, лучше места знает.

Федя, сидевший напротив и до этого молча наблюдавший за спектаклем, не выглядел ни капли удивленным. Он лишь усмехнулся свойственной ему туповато-злой усмешкой и кивнул, перехватывая мой взгляд.

– А почему бы и нет? Погуляем.

Все моментально встало на свои места. Они сговорились. Оба. Договорились еще до визита с липовыми извинениями.

Мое решение это не изменило. Напротив. Пусть так.

– Мне только в огороде кое-что доделать, – сказал я, отодвигая тарелку и вставая из-за стола. – Совсем немного, минут пятнадцать. Можете пока за столом посидеть – тетя Катя вас чаем угостит. Я уже наелся, так что быстро управлюсь, и сразу пойдем.

Я выскочил в огород и отступил в самый дальний, заросший угол, где меня не было видно ни с крыльца, ни из окон. Мысли о предстоящей разборке я насильно отбросил – сейчас они только мешали. Нужно было полностью сосредоточиться на теле.

На том самом последнем сантиметре, последнем градусе поворота, который отделял меня от завершения седьмой позы.

Я принял первую стойку, ощутив подошвами плотную, прохладную землю. Вторая, третья, четвертая, пятая, шестая…

И вот седьмая. Я начал движение, входя в знакомую траекторию.

Мышцы спины, широчайшие и ромбовидные, напряглись, вытягиваясь и скручиваясь одновременно. Бедра, особенно приводящие мышцы, загорелись знакомым, глубоким жжением, выворачиваясь в неестественном, но необходимом положении.

Я чувствовал, как каждое волокно подходит к самой границе своей эластичности, к тому идеальному, завершенному положению, которое я видел на картинке в книжечке и которое теперь было выжжено в моей мышечной памяти.

Оставалось чуть-чуть. Малехонький сдвиг.

И в этот самый момент, на пике напряжения, та самая ровная, густая энергия мяса, что все это время горела внутри меня тугим комком, резко иссякла. Не постепенно, а именно обрезалась, словно перегорела нить.

И на ее место в образовавшуюся пустоту мгновенно хлынула знакомая, выворачивающая наизнанку, всесокрушающая боль. Та самая, что возникала всегда, когда я пытался двигаться дальше без должной, обильной подпитки.

Она скручивала жилы в узлы, прожигала сухожилия огненными иглами, кричала в каждом нерве требованием остановиться, сдаться, отступить.

Но отступить сейчас – значило идти на ту «прогулку» всего с шестью освоенными позами за спиной. На встречу с Федей и Ваней, которые явно задумали недоброе.

Закончится это в лучшем случае новыми синяками, в худшем – чем-то более серьезным. Я не смогу поставить точку в этой истории. Не смогу даже достойно ответить.

Сквозь пелену накатывающей боли, стиснув зубы так, что хрустнула челюсть, я послал своему телу один-единственный, ясный и жесткий приказ: «ДОЖАТЬ. ЗАКОНЧИТЬ».

Мускулы, воя от непереносимого напряжения, дрогнули, затрепетали, но не расслабились. Напротив, они совершили последнее, почти неосязаемое движение.

Позвоночник, сустав за суставом, выгнулся именно так, как требовала схема. Стопы, стоявшие на земле всей поверхностью, развернулись и встали в точной, окончательной позиции.

И я замер. Не шатко, не неуверенно, а устойчиво, с неподвижностью камня. В седьмой позе.

В тот же миг, будто в ответ на это достижение, жар Духа, дремавший до этого внутри меня, вспыхнул с новой, яркой силой. Не вдвое, как было при переходе на пятую позу, и даже не в полтора раза, а где-то на треть, но и это было очень немало.

Энергия заполнила меня, смывая остатки боли, заменяя ее ощущением полноты и мощи. И вместе с этой новой мощью пришло понимание. Смутное, интуитивное, но абсолютно четкое.

Я мог не просто чувствовать этот комок энергии в животе. Я мог его направить. Не весь, правда, а крошечную часть, тонкий, управляемый ручеек, послать его туда, куда нужно.

Не раздумывая, я сконцентрировался на пойманном ощущении и мысленно направил этот тонкий ручеек Духа в глаза.

Мир передо мной снова заструился. Воздух наполнился теми самыми тончайшими, едва видимыми, дрожащими от зноя потоками. Я снова видел их.

Но теперь это было полностью моим, осознанным, контролируемым действием. Я включил это зрение. И точно так же выключил, встав ровно и направившись к дому.

Ваня и Федя все еще сидели за столом, доедая похлебку, но при моем появлении они разом, как по команде, встали, отставив деревянные тарелки с глухим стуком.

– Ну что, готов? – коротко спросил Ваня.

Его вежливая, показная маска уже сползала. Взгляд стал прямым и оценивающим.

– Готов, – кивнул я, не отводя глаз.