Текст книги "Пламенев. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

Глава 4

Волчица получила первый серьезный ожог. Топтыгин, явно раздраженный ее настойчивостью и живучестью, сменил тактику. Вместо копья выпустил из раскрытой ладони веер из сотен мелких, раскаленных до ослепительной белизны искр.

Они разлетелись широким облаком, от которого почти невозможно было увернуться. Она попыталась – отпрыгнула назад, пригнула голову. Но ее размеры работали против нее.

Десятки этих адских игл впились в черный лоснящийся бок и загривок. Пахнуло паленой шерстью, кожей и чем‑то сладковато‑горьким. Волчица взвыла – не высокий визг боли, а низкий, горловой рев чистой ярости, – и отпрыгнула дальше, тряхнув массивной головой, сбрасывая с шерсти тлеющие угольки.

Ее алая аура, которую я видел внутренним взором, на мгновение вспыхнула еще ярче, сгустилась вокруг мест попаданий, будто пытаясь подавить инородную энергию.

Пока рука мага была еще вытянута в сторону волчицы, а взгляд следил за отскоком огромного зверя, я оттолкнулся ногами от обугленной, потрескавшейся земли так, что корка подо мной хрустнула и развалилась, и рванул вперед коротким, все решающим рывком.

Топтыгин повернул голову. Его взгляд встретился с моим. Он начал отводить левую руку и пальцы уже складывались в знакомую щепоть, чтобы создать барьер из воздуха или вырвать из земли новый шип прямо у меня на пути.

Но я был уже слишком близко. Его правая рука была все еще занята – он удерживал ее полусогнутой, направленной в сторону волчицы.

Левая не успевала.

Я не целился куда‑то конкретно. Просто ткнул кортиком вперед изо всех сил – в сторону груди, туда, где под роскошным алым сукном мундира с вышитым медведем должно было биться сердце.

Клинок встретил сопротивление. Не кожу, не мышцы и даже не скрытый доспех. Плотный, невидимый глазу слой сжатой энергии. Барьер Духа, который Маг такого уровня, видимо, поддерживал вокруг себя постоянно, как вторую кожу.

Кортик замер, упершись в преграду. Я вложил в удар всю свою волю, все отчаяние, всю накопленную за годы унижений злость. Рукоять впилась в ладонь. Металл клинка скрипел, прогибаясь дугой под страшным давлением.

И проскользнул.

Острие кортика рвануло вперед на эти последние миллиметры и чиркнуло по плотному алому сукну мундира. Раздался резкий звук рвущейся ткани, похожий на треск ветки.

Не глубокая рана. Не смертельная. Даже не серьезная. Проще говоря – царапина. Но это было попадание. Его ранил деревенский парнишка, сирота, с куском простого железа в руках.

Все замерло на долю секунды. Даже волчица, уже готовившаяся к новому броску, приостановилась. Ее могучая грудь замерла в полувдохе из‑за внезапного изменения в атмосфере – не в магии, а в эмоциях.

Потом Топтыгин медленно, очень медленно опустил взгляд на маленький аккуратный разрез на своей безупречной форме. На расходящиеся в стороны края алого сукна, обнажающие кожу.

Его лицо вновь исказилось. Не болью. Даже не злостью.

Это была чистая, леденящая ярость оскорбленного до глубины души величия. Его глаза загорелись изнутри багровым, больным светом. В них не осталось ничего человеческого.

– ТВАРЬ! – голос прорвался не криком, а каким‑то низким животным рычанием, от которого задрожал раскаленный воздух.

От его тела волной хлынула температура. Не огонь еще, но сама атмосфера вокруг мага вздыбилась маревом. Воздух заплясал, искажая очертания.

Обугленная трава и мелкий хворост у его сапог вспыхнули сами по себе, без видимого пламени, мгновенно превратившись в пепел. Я отскочил назад как можно дальше, чувствуя, как кожа на груди, животе и спине краснеет, покрывается мелкими волдырями. Было ощущение, будто меня окунули в кипяток.

Но это была демонстрация. Излияние ярости такой силы, что она начала материализовываться, требовать выхода уже не в сложных комбинациях стихий, а в концентрированном, тотальном разрушении.

Топтыгин медленно, со зловещим достоинством поднял обе руки перед собой. Багровое сияние, что клубилось вокруг него как туман, вдруг сгустилось, перестало быть просто аурой.

Из пламени, что вырвалось и сконцентрировалось у его ладоней, начали формироваться сложные формы. В его левой руке пламя сгустилось, вытянулось, сформировав плавный изгиб и тетиву – светящийся изнутри адским светом лук, размером почти с него самого.

В правой руке, между пальцев из ничего плавно материализовалась длинная, тонкая, идеально прямая стрела. Ее жесткое, раскаленное добела острие было направлено теперь прямо на меня.

Пока все это материализовывалось, я отбежал еще дальше, но вряд ли это поможет.

Температура в радиусе десяти метров подскочила еще выше, воздух стал густым и обжигающим. Даже волчица отступила на шаг. Ее черная густая шерсть начала дымиться, и она издала низкое, предупреждающее ворчание.

Ее взгляд метнулся от Топтыгина ко мне, и в нем я впервые за весь бой увидел не ярость и не азарт охоты, а беспокойство и хищную оценку новой, качественно возросшей угрозы.

Топтыгин не стал ждать. Он просто разжал пальцы, и тетива багрового лука распрямилась с резким, сухим щелчком.

Стрела сорвалась беззвучно для уха, но с коротким зловещим шипением. Она летела идеально ровной смертельной линией, воздух дрожал густым, волнующимся маревом, а обугленная земля под ней вспыхивала узкой, тлеющей полосой.

Уворачиваться было бесполезно. Я это понял сразу. Она могла изменить курс по желанию стрелка, как те его первые шары.

Блокировать? Она прошила бы меня насквозь, как раскаленный нож сливочное масло, не встретив сопротивления. Сила Сферы не спасла бы – ее не хватало даже на то, чтобы замедлить эту штуку.

Я начал бежать назад и наткнулся пяткой на скрюченный, почерневший корень, торчащий из земли. Споткнулся. Всего на долю секунды тело потеряло равновесие, отклонилось в сторону, и я замер в этой открытой, беспомощной позе: одна нога отставлена, руки для баланса раскинуты, живот и грудь обращены прямо на летящую смерть.

Топтыгин увидел это. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в оскале, лишенном всякой человечности – только оскал хищника, который вот‑вот схватит добычу.

Его пальцы на мгновение сомкнулись в новый жест, и из того же лука, еще не успевшего рассыпаться, вырвалась вторая, такая же багровая стрела. Она помчалась вслед за первой, но под другим, слегка измененным углом.

Маг перекрывал мне наиболее вероятный путь отхода вправо, если бы каким‑то чудом я успел увернуться от первой. Расчет был безошибочным и беспощадным.

Первая стрела была уже настолько близко, что жар от нее, сухой и выжигающий, опалил мне лицо, выжег ресницы, заставил слезиться и без того покрасневшие глаза. Я видел, как ее раскаленное до белого каления острие заполняет все поле зрения.

И тогда между мной и этим сгустком багрового огня встала стена. Не из камня или воздуха – из черной шерсти.

Волчица рванулась ко мне с такой запредельной скоростью, что ее уже обожженный, покрытый струпьями и тлеющей шерстью бок оставил в воздухе кроваво‑дымный туман. Она встала на пути стрелы, подставив под удар бок, куда в прошлом ее уже ранили.

Не было громкого, сочного удара. Был глухой, отвратительно влажный звук. Волчица взвыла.

Звук был сдавленным, хриплым, полным больше невыразимой ярости и оскорбления, чем физического страдания. На ее боку, в месте попадания, вспыхнуло багровое пламя. Оно не просто горело поверхностно – оно въедалось внутрь, пожирало плоть, разъедая ткани с чудовищной скоростью.

Шерсть вокруг мгновенно сгорела, обнажив почерневшую, пузырящуюся кожу и мышцы под ней. Пахло горелым мясом, паленой шерстью, серой.

Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.

Топтыгин ахнул – коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел‑игл.

Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.

Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.

Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.

Но ее скорость невероятным образом не падала. Она, казалось, только росла, подпитываемая последними резервами ее чудовищной жизненной силы.

Топтыгин отступил на шаг. На второй. Его каменное спокойствие дало трещину. Он начал подниматься в воздух, чтобы разорвать дистанцию, уйти вверх от этого безумного, самоубийственного тарана.

Но опоздал. Недооценил глубину ее упорства, готовность сгореть дотла, лишь бы дотянуться когтями и клыками до обидчика.

Она совершила последний рывок. Ее тело, израненное, дымящееся во многих местах, тяжелое от потери крови, оторвалось от земли. Пасть, полная кинжаловидных желтоватых зубов, раскрылась невероятно широко.

Топтыгин, уже в паре метров над землей, попытался создать последний барьер – мгновенный слой спрессованного, раскаленного до синевы воздуха прямо перед собой, как щит. Но волчица в своем последнем усилии прошила и его. Ее челюсти, движимые силой в несколько тонн, сомкнулись на его левой руке, которая только что держала лук и теперь была вытянута вперед в защитном жесте.

Раздался хруст ломающихся костей, рвущегося металла под мундиром, может быть, еще чего‑то. Крик Топтыгина, на этот раз полный настоящей, острой боли и чистого шока, разорвал задымленный воздух.

Волчица сжала челюсти до предела, дернула массивной головой в сторону – и оторвала ему руку по плечо. Алый мундир, плоть, белые осколки костей, какие‑то блестящие обрывки – все это осталось в ее окровавленной пасти.

Она отпрянула, проглотила руку, и ее собственные ноги наконец подкосились, не выдержав совокупности повреждений, потери крови и последнего сверхусилия.

Огромное тело рухнуло на землю в облаке пепла и пыли. Сильно содрогнулось один раз и издало хриплый, пузырящийся звук – воздух и кровь, выходящие через поврежденные легкие.

Глаза, еще секунду назад полные ослепляющей ярости, постепенно затуманились, взгляд стал несфокусированным, ушел куда‑то внутрь. Алый ореол вокруг нее, тот самый, что я видел внутренним зрением, померк, стал неровным, как угасающий костер.

Она лежала на боку, тяжело, прерывисто дыша. Без сил. Но грудь ее еще поднималась. Она была жива.

В ушах все еще гудел, не умолкая, ее сдавленный, хриплый вой, а перед глазами стояла картина: огромное тело, бросившееся под те багровые стрелы. Не задумываясь. Просто чтобы закрыть меня собой.

Зверь. Существо, которое я спас в лесу по наивному порыву, теперь решило умереть за меня, отдав таким образом тот долг.

Что‑то внутри, в самой глубине груди порвалось. Как гнилая, пересохшая веревка под последней каплей веса. Все годы тихих унижений в доме тети Кати, вся ярость от подлого предательства Феди, весь леденящий страх за судьбу семьи, вся боль от ран, от потери Звездного, от осознания несправедливости ситуации – все переплавилось в горниле этого мгновения в один беззвучный, раздирающий изнутри крик.

Я сам не понял, когда двинулся. Не было решения, расчета. Просто оказался рядом с Топтыгиным.

Ему сейчас было не до меня. Лицо искажено гримасой боли. Скулы дергались, губы были плотно сжаты, из носа вырывалось короткое, прерывистое сопение.

Но даже в шоке, на грани потери сознания, его тело, тренированное годами, среагировало. Правой рукой, все еще обернутой остатками неровного, пульсирующего багрового сияния, он ударил в мою сторону – похоже, на чистых рефлексах.

Я принял удар на поднятое предплечье. Не было больше огненной или какой другой магии – только грубая сила, обеспеченная его Духом. Но и она оказалась невероятно высокой.

Кость в предплечье затрещала – не сломалась, но треснула наверняка. Острая, яркая боль пронзила руку от локтя до пальцев. Но я ее не почувствовал.

Вернее, почувствовал, но она была где‑то далеко, за толстой, непроницаемой стеной моей ярости. Я ответил. Не кулаком, который требовал времени на замах. Головой. Рванул вперед и всадил лоб ему прямо в переносицу.

Раздался сочный хруст. Он откинулся назад как подкошенный, кровь темной струей брызнула из расплющенного носа, залила подбородок и мундир.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя от шока. Налетел всем своим весом, впился пальцами правой руки в его горло поверх толстого воротника мундира.

Ладонью в багровых, теперь неровно светящихся прожилках он схватил мое запястье, сжал его. И ладонь загорелась.

Это был не огненный шар, не заклинание. Это был жар, исходящий из самой плоти. Температура его кожи взлетела до невероятной величины за долю секунды.

Мое запястье зашипело, почернело, кожа свернулась, запахло паленым мясом. Я зарычал низко и хрипло, но не отпустил. Вцепился еще сильнее, чувствуя, как под пальцами хрустит и прогибается его гортань.

Он выгнулся всем телом, как рыба на берегу, и ударил меня коленом в пах. Воздух с хрипом вырвался из глотки. Ослабла хватка, пальцы разжались на миллиметр.

Он использовал этот миг. Вывернулся, откатился в сторону и вскочил на одно колено. Его лицо было залито кровью, левый рукав мундира вокруг ужасной раны обуглился и задымился – наверняка он прижег ее, остановив кровотечение тем же адским жаром, что использовал для атак.

Но цена была отчетливо видна. Багровое сияние стало неровным, рваным. Сложной магии, управления стихиями на расстоянии от него, скорее всего, уже можно было не ждать. Осталось только усиление собственного тела. Только жар и кулаки.

Он поднялся на ноги, покачиваясь. Мы стояли друг напротив друга на этом пятачке выжженной земли. Оба дымящиеся, окровавленные.

Но он был старше, опытнее, тренированнее. Даже с одной рукой, даже в полуобморочном от боли и потери крови состоянии его стойка была собранной, корпус подан вперед, готовый к любому движению.

Он сделал короткий, шаркающий шаг вперед, и его правая рука, вся покрытая сеткой светящихся багровых трещин и разогретая до тусклого свечения, выстрелила в прямом, жестком ударе.

Я парировал его левым локтем, чувствуя, как жжет даже через мгновенный контакт, как кожа на локте тут же покрывается волдырями. Ответил коротким, сбитым ударом правой в солнечное сплетение.

Маг принял его на вдохе, смягчив напряжением пресса, и тут же, не теряя темпа, нанес апперкот той же раскаленной рукой. Я отклонил корпус назад, но раскаленные костяшки все равно задели подбородок, оставив на нем полосу мгновенно набухших волдырей.

Мы обменялись еще парой быстрых, жестких ударов – без изысков, без финтов. Каждый удар Топтыгина нес с собой волну обжигающей боли, в каждый свой удар я вкладывал всю оставшуюся в мышцах силу.

И стало понятно, что проигрываю. Он теснил меня, заставлял отступать. Его техника даже в таком состоянии была лучше. Он предугадывал мои грубые, прямолинейные движения, использовал мой собственный вес и инерцию против меня.

Его раскаленная как печная заслонка рука находила слабые места в моей примитивной обороне. Сила, которую дала Сфера, еще оставалась, но ее просто не хватало, чтобы победить этого монстра.

Мысли метались, как загнанные мыши, ища выход, лазейку, любую возможность.

Использовать скалы, заманить его в расщелину? Нет, он не позволит разорвать дистанцию.

Дождаться, пока истечет кровью или потеряет сознание от болевого шока? Его рана была прижжена, и держаться за счет чистой воли и остатков магии он сможет еще неизвестно сколько.

Нужно было что‑то сейчас. Что‑то, что переломит ход этого обреченного обмена ударами. Что‑то, за что можно зацепиться.

Однако у меня была только сила Сферы. Что я мог сделать с ней? Как мог… увеличить ее?

Продолжая атаковать и защищаться, я впервые глубоко прислушался к этой мощи. И неожиданно (вероятно из‑за того, что во мне скрывалась искра духовного пламени – ее основа и исток) понял, что сила Сферы не была фиксированной. Она была ровно настолько большой, насколько могло выдержать мое тело.

Если я попытаюсь снять ограничения и впустить больший поток Духа в организм, он просто не выдержит и начнет разрушаться. Но если не рискнуть… если не рискнуть прямо сейчас, жертвы волчицы и Звездного будут напрасны. Я умру здесь, на этом пепелище.

Иного пути не было. Никакого.

Я отступил на шаг, пропуская очередной раскаленный хук, который просвистел в миллиметре от моего виска, опалив волосы. Внутри, в самой глубине, где тлела холодная, неугасимая белая искра, я сконцентрировался.

И не попросил силу. Я потребовал ее.

«Дай больше. Сейчас. Вдвое больше, чем было».

Глава 5

Боль пришла взрывом, будто кто‑то вывернул все жилы наизнанку и поджег их. Каждая мышца, каждая кость закричали в один голос под нагрузкой, для которой они не были созданы.

Мой собственный Дух теперь стремился наружу как бешеная река, прорывающая плотину. Он не тек – он дробил, размывал, рвал берега собственного русла.

Я не стал вдвое сильнее. Я стал вдвое перегруженным, ходячим разрывом между возможным и допустимым. Но этого хватило.

Топтыгин почувствовал перемену в воздухе еще до того, как я двинулся. Его единственная рука, все еще обернутая багровым маревом жара, непроизвольно дрогнула и поднялась в сугубо защитном жесте. Он отступил на шаг, пяткой цепляясь за скользкий от пепла грунт.

Я подлетел к нему, вложив в это движение всю инерцию потока внутри. Мой первый удар был все таким же технически грубым, какими были все мои удары. Но теперь за ним летела не просто сила мышц, а вся сконцентрированная агония перегруженных тканей, костей, Духа.

Он парировал предплечьем. Звук удара был глухим, словно били по сырому мясу. Его рука отлетела, марево жара на мгновение погасло, и он со сдавленным стоном отпрыгнул назад, встряхивая онемевшей конечностью.

Но я уже снова был рядом, не давая разорвать дистанцию. Он уклонился от моего следующего удара и ответил коротким, кинжальным тычком раскаленной ладонью мне в бок.

Запах горелой кожи и плоти ударил в нос. Боль была острой, но потерялась в общем огненном хаосе, гудящем во мне. Я даже не дрогнул, просто развернулся и пошел в бой.

Мы снова сцепились в центре выжженной площадки. Он парировал, уклонялся, отвечал этими короткими, раскаленными до белизны ударами, которые теперь оставляли на моей коже не просто красные полосы, а глубокие обугленные борозды, из которых сочилась мутная сукровица.

Но я уже не отступал. Я продавливал. Каждый мой шаг вперед стоил невыносимой, сверлящей боли в ногах. Казалось, берцовые кости вот‑вот треснут под весом собственного тела, усиленного нечеловеческой энергией.

Я теснил мага. К самому подножию скальной гряды, к грубой, неровной стене камня.

Так прошла, наверное, целая минута этого ада. Мы обменивались ударами, которые становились все медленнее, все тяжелее, словно оба бились под водой.

Топтыгин окончательно перешел в глухую, энергосберегающую оборону. Больше не атаковал, только парировал, отбивался, отходил мелкими, выверенными шажками. Экономил силы, дышал тяжело и хрипло, но его взгляд был холодным и цепким.

Он видел. Видел, как мои движения становятся все более деревянными, как тело отказывается слушаться. И просто ждал. Ждал, когда эта чудовищная, купленная ценой саморазрушения сила иссякнет и я рухну, а он сможет спокойно добить меня.

И он был прав: резервы таяли на глазах. Я чувствовал это каждой клеткой. Еще минута, и все. Все кончится. Волчица умрет здесь. Я умру. План провалится.

Я снова, уже не раздумывая, нырнул внутрь себя, в тот кромешный ад, что творился в моем теле. Мимо рвущихся мышц, мимо трещащих костей, мимо обезумевшего Духа – прямо к той маленькой, яростной искорке, что горела в самом центре груди. Искра Пламени. Она была тихой, почти холодной точкой в этом хаосе. Боль отступила, стала просто фактом, белым шумом, фоном. В голове не осталось ничего, кроме приказа. Четкого, без вариантов.

«Еще. Столько, сколько сможешь. Сейчас».

Взрыв ослепительно‑белого беззвучного света прокатился изнутри. Мышцы рвались волокно за волокном – с тихим влажным звуком, который я слышал не ушами, а как‑то иначе. Кости звенели тонким, высоким звоном, как перегруженная струна, готовая лопнуть.

Что‑то горячее, и соленое хлынуло из носа, залило губы, подбородок. Я почувствовал знакомый медный вкус крови во рту. Потом она потекла из ушей – тонкими, горячими струйками, и я чувствовал, как они скользят по шее.

Мир перед глазами не просто запрыгал – он рассыпался на куски, окрашенные в багровые, черные и ослепительно‑белые пятна. Я перестал видеть Топтыгина – лишь искаженное, залитое кровью пятно на месте его лица.

Но сила… Сила пришла.

Топтыгин вскинул руку – не для удара. Он попытался создать барьер. Сгусток багрового пламени вспыхнул в воздухе между нами – густой, почти жидкий, с шипящими языками.

Мой кулак прошел сквозь него.

Пламя не обожгло, не остановило. Оно рассеялось с резким, обиженным шипением. Кулак, не сбавив скорости, врезался в единственную руку врага, выставленную в последний блок.

Раздался сухой, короткий звук: как щелчок переламываемой сухой ветки. Его предплечье согнулось под неестественным углом.

Топтыгин ахнул. Не крикнул, а именно ахнул – коротко и глухо, как человек, у которого внезапно выбили весь воздух из легких. Его защита рухнула. Он отпрянул, споткнулся о камень, лицо исказила гримаса нестерпимой боли.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя. Второй удар – прямой, короткий, со всей силой инерции моего падающего вперед тела – пришелся ему в грудь. Раздался глухой, булькающий звук. Маг захрипел, изо рта брызнула алая пена.

Третий удар – снизу вверх, в челюсть. Голова его откинулась назад с таким щелчком, что я подумал: вот, сломал шею. Но нет, он еще стоял, безвольно откинувшись на скалу за спиной.

Я не видел его лица. Я уже ничего не видел. Только цель. Пробить. Сломать. Остановить. Чтобы он больше не мог никого тронуть. Чтобы его огонь погас навсегда.

Я бил. Снова. И снова. Короткими, мощными, размеренными ударами, в которые вкладывал всю разрывающую меня изнутри мощь, которую надо было куда‑то деть, выплеснуть, иначе она разорвет меня самого.

Каждый удар по его телу отзывался в моем собственном новой волной внутреннего разрушения. Что‑то рвалось под ребрами. Что‑то горячее разлилось в животе.

Из пор на моих руках, на груди сочилась алая кровь. Я хрипел с каждым выдохом, и хрипы были мокрыми, булькающими. Но я бил.

Вдруг он рванулся ко мне, как подраненный кабан на охоте, низко пригнув голову. Здоровая рука была вытянута вперед не для удара, а для захвата, пальцы растопырены, чтобы вцепиться.

Он наверняка намеревался схватить меня за ноги, повалить на землю. Но мое тело – после драки с Федей в проулке между участками, после свалки с Ваней в дубовой роще – знало этот маневр. Я не отпрыгнул, не стал ставить ногу для блока. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу.

Его протянутая рука пролетела в сантиметре от моего бедра. Лицо оказалось прямо у моего плеча. А я был уже в движении, и весь вес тела, помноженный на этот рвущий меня на части напор Духа, вложился в один удар. Точно в висок, туда, где под тонкой кожей и костью пульсировал мозг.

Удар лег с сочным звуком, непохожим ни на хруст кости, ни на шлепок по плоти. Что‑то среднее.

Топтыгин замер. Его глаза закатились, став мутными и пустыми на долю секунды. Колени подогнулись, перестали слушаться. Он рухнул на живот, как подкошенный ствол, тяжело и неловко. Но сознание, похоже, не потерял. Из его горла вырвался не крик, не стон, а булькающий, клокочущий звук, будто внутри него лопнул мех с кипятком.

И тогда он вспыхнул.

Это не было заклинанием. Это была агония, вывернутая наизнанку. Все внутреннее тепло, вся огненная мощь, что еще клокотала в его разбитом теле, хлынула наружу единым, неконтролируемым выбросом. От него повалил жар.

Видимый, дрожащий в воздухе маревом, как над раскаленным докрасна горнилом. Камни под ним с резким треском лопнули, и тут же начали светиться тусклым багровым светом. Воздух вокруг заколебался, исказился.

Он не собирался атаковать. Он собирался взорваться. Сжечь все вокруг, превратить этот скальный карман в общую погребальную урну. Жар нарастал с каждой долей секунды.

Времени на размышление не было. Было только холодное понимание, еше миг, еще пара секунд – и взрывной волной нас обоих и волчицу просто превратит в пепел.

Я не думая рванулся вперед сквозь слой адского, дрожащего воздуха. Тепло ударило в грудь, выбивая остатки воздуха.

Обойдя Топтыгина, я лег сверху и обхватил его шею согнутым локтем, вцепившись здоровой рукой в запястье сломанной, создав мертвую петлю.

Моя обожженная грудь прижалась к его раскаленной, почти жидкой на ощупь спине. Раздался резкий шипящий звук, как от прикосновения раскаленного железа к мокрому мясу, и дикая, невыносимая боль пронзила грудную клетку – это горела кожа, плавилась плоть.

Я вжал голову в собственное плечо, стараясь не касаться его тела лицом, и сдавил. Из последних сил.

Мышцы его шеи были как канаты, налитые свинцом предсмертного спазма. Он дернулся всем телом, пытаясь сбросить меня, выгнуться, но моя хватка, усиленная чудовищной мощью Сферы, была железной.

Я не душил. Я ломал. Вкладывал всю мощь, отчаяньем вытащенную из тела. Сосредоточил ее в точке давления локтя на его позвонки. Раздался хруст – не громкий, но отчетливый и сухой.

Топтыгин вздрогнул всем телом. Жар, что собирался для последнего выброса, дрогнул, забуксовал, потерял фокус. Я сдавил еще сильнее, до хруста в собственных костяшках пальцев, чувствуя, как под локтем что‑то окончательно поддается и смещается с места.

Раскаленное марево вокруг нас дрогнуло, пошло волнами и стало быстро спадать, как вода в пробитой бочке. Источник пламени был перекрыт. Намертво.

Я разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Руки и грудь горели невыносимо. На коже предплечий виднелись черные, обугленные полосы, огромные пузыри, которые уже лопались, обнажая розовое, сочащееся мясо. Мысленно, с тихим содроганием, рванул за воображаемый рычаг внутри себя, отключая напор Духа.

Та кошмарная мощь, что держала меня на ногах и сломала Топтыгину хребет, исчезла, и даже та сила, что несла меня через лес, тоже пропала. Остался только изначальный я.

Со всех сторон навалилась пустота – липкая, давящая, тяжелее любых скал вокруг. И в эту пустоту хлынула боль. От ожогов, прожигающих до кости. От сломанной руки. От каждой порванной мышцы в ногах, в спине, в животе. Она затопила сознание, смыла все мысли.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Просто лежал на камне, глядя в задымленное небо, и хрипел. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох – глухим стоном. Но сквозь этот горячий туман агонии меня пронзила мысль.

Мундир.

Тот, последний. Которому Топтыгин приказал не лезть. Он был где‑то тут. Наверняка наш бой ужаснул его и заставил отступить. Но теперь, когда жар пропал, он вернется. И если увидит, что я убил Топтыгина…

Либо добьет меня, либо сбежит. И они пришлют сюда полноценный боевой отряд. Тогда никакая инсценировка смерти, никакое прятанье в щели не спасет ни меня, ни тех, кого я оставил в деревне. Их возьмут в первую очередь. Чтобы наказать за мое бегство.

Вот только сейчас все эти мысли летали в голове дымом. Таким же неосязаемым, едким и бесполезным, как тот, что сейчас полз по земле, забиваясь в щели между камнями.

Будущего не существовало. Его сожгли, разбили, выдоили вместе с остатками силы. Существовало только «сейчас», и в нем было несколько простых фактов.

Я лежал на камнях и не мог пошевелиться. Мое тело было сломанной куклой, набитой тлеющей ватой боли. И где‑то рядом, в этом же самом едком тумане, была она. Возможно, еще живая.

Я заставил мышцы шеи напрячься. Голова повернулась, скрипя позвонками. Боль вспыхнула с новой силой, отдавая в затылок и виски, но я проигнорировал ее, сфокусировав зрение, затуманенное слезами от дыма.

Волчица лежала неподалеку, метрах в десяти. Судя по положению, она ползла ко мне, чтобы помочь, но не выдержала и лишилась сил окончательно.

Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда‑то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.

Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.

Морда тоже пострадала: один глаз был плотно закрыт, веки опухли и почернели, длинные усы‑вибриссы сгорели, оставив только короткие обгорелые щетинки.

Но она дышала. Слабые, прерывистые клубы пара вырывались из ее широких ноздрей, смешиваясь с холодным ночным воздухом и дымом.

Детеныши.

Мысль пришла сама собой. У нее ведь где‑то есть логово. И щенки. Волчата. Они ждут, когда она вернется.

А что я? У меня был сырой, недоработанный и провалившийся в итоге план. Топтыгин мертв. Никакой инсценировки, где я героически погибаю в огне или падаю в пропасть, не получится. Здесь останется слишком много следов, слишком много крови.

Остаток энергии Сферы мне в этом никак не поможет: мое тело было слишком изранено и повреждено. Она не поможет мне даже встать и уйти. Тем более не поможет спрятать или уничтожить тело или сделать хоть что‑то для собственного спасения.

А ей может помочь. Помочь вернуться.

Это не было благородством или жертвенностью. Простая, почти механическая арифметика уцелевших жизней. Одна моя, практически законченная, против тех крохотных, что ждут ее в логове.

Я перекатился на живот, застонав от пронзившей все тело судороги. Потом, упираясь локтями в шершавый камень, пополз.

Расстояние до волчицы – эти несколько метров – показалось бесконечным марш‑броском по щебню. Я добрался до нее, уткнулся лицом в ее неповрежденное плечо. Шерсть там была жесткой, колючей, пропитанной запахами леса, пепла, пота и свежей крови.

– Слушай, – прохрипел я, и голос был чужим, разбитым, едва слышным даже мне самому. Я не знал, понимает ли она слова. Но верил, что она уловит намерение. Тон. Посыл. – Держись. Это… последнее, что у меня есть.

Закрыл глаза. Сосредоточился на искре белого пламени. На этот раз, наоборот, не стал приказывать. Приказывать было нечем. Я попросил.

«Отдай. Отдай ей. Ей нужнее».

И искра, послушная последней воле своего временного носителя, отозвалась. Не взрывным, сокрушительным потоком, как раньше. Медленной, теплой, почти нежной волной.

Она потекла из меня, начала сочиться прямо сквозь кожу в месте нашего соприкосновения. Я чувствовал, как сила покидает меня. Утекает в ее массивное, израненное тело, заполняя пустоты, подпитывая угасающие угли жизни.