Текст книги "Охота на чародея (СИ)"

Автор книги: Сергей Рюмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

Глава 6.

Выписка

С соседями, разумеется, после вчерашнего происшествия все взаимоотношения сошли на нет. Поначалу Стас что-то пытался мне объяснить, извиниться, но, после того, как я его послал, отстал от меня. Валёк и Дима попыток сближения, глядя на мою реакцию, не предпринимали.

А с самого утра, после завтрака (пшенная каша на воде, кругляш масла, яйцо, почти прозрачный раствор цикория) я направился в ординаторскую.

С моими способностями выписаться оказалось совсем несложно. Сначала «убедил» Аркадия Антоновича, потом мы вместе сходили к заведующему, и к одиннадцати часам строевая часть уже выписывала мне проездные к моему постоянному месту службы. Как ни странно, в бухгалтерии мне вручили три рубля: то ли на проезд автобусом, то ли еще зачем-то. Сунули ведомость, дали «трешку», я и расписался.

Труднее оказалось получить форму, даже несмотря на то, что её выдавал незабвенный Паша.

Он сунул мне в руки комплект старой «хэбэшки», протертые до дыр на голенищах кирзачи, застиранную до белизны пилотку:

– Забирай!

– Паш, ты что? – удивился я. Даже на первый взгляд эта форма была точно не моя, то есть не Фогина: «хэбэшка» минимум на два размера больше (а ведь Фога был худее меня, моя одежда на нём болталась), пилотка, наоборот, едва прикрывала темечко, а сапоги… Сапоги, наверное, помнили еще поход Красной Армии через Гоби и Хинган в 1945-м году.

– Паш! – возмутился я. – Это не моё!

– Что сдал, то и получи! – отрезал каптер.

Я разозлился. Жаловаться на него – только время терять. В общем, выдал он мне новое «пэша» – полушерстяное обмундирование, новую шинель, шапку, кожаный ремень, новое зимнее белье и, как звезду на макушку новогодней ели, нашел мои, то есть Фогины, сапоги. Вот это было хуже. У Фоги нога на размер меньше моей: у него 42-й, у меня 43-й. Пришлось попросить поменять. Поменял. Даже портянки новые выдал и почему-то два комплекта. Оказалось, так положено зимой.

Часа полтора я в палате, сидя на кровати, убил на пришивание погон, петлиц, шеврона на шинель, исколол все руки. При этом чуть не забыл, что я – младший сержант. Вспомнил в самый последний момент. В общем, даже до обеда протянул, хотя в столовой раздатчик, глядя на меня в форме, а не в пижаме, скривился.

Когда выходил из палаты, в сторону соседей даже не посмотрел.

До железнодорожного вокзала «Чита-2» я дошел пешком. Оказалось, совсем недалеко. В воинской кассе протянул требование, взамен получил билет в плацкартный вагон почтово-пассажирского поезда, следующего до Забайкальска. Отправление поезда было поздно вечером. Живот уже урчал, намекая, что с обеда прошло уже три с лишним часа.

Для начала обошел весь вокзал, посетил отхожее место (иначе эту душегубку не назовешь), постоял минут десять на улице возле входа, вдыхая свежий морозный воздух.

Потом поднялся в привокзальный буфет, который оставил «на закуску». К моему удивлению в буфете, в котором даже присесть нельзя было, стояли одни высокие столы для перекуса «стоя», в меню были кофе и шашлык!

– Что, правда, настоящий кофе? – уточнил я. – Варёный?

Буфетчик, немолодой выходец с Кавказа, усмехнулся, сверкнув золотым зубом:

– Сомневаешься, солдат? Почему бы в буфете и не быть кофе?

– А можете мне сварить покрепче? Я заплачу как за два, – попросил я. – И порцию шашлыка.

Буфетчик кивнул, посчитал, объявил:

– Рубль девяносто.

Я выложил два рубля из полученных в кассе бухгалтерии госпиталя. Еще у меня в кармане лежали несколько рублей из сдачи, полученной, когда я покупал гостинцы Фоге.

Основную же сумму из оставшейся пачки червонцев я предусмотрительно завернул в носовой платок и пришил к внутренней стороне кармана штанов формы. Там уж точно никто не догадается искать. В воспоминаниях Фоги я видел, как ночью шарили по карманам сослуживцев некоторые озабоченные «товарищи». Держать же всё время форму под подушкой было глупо и непрактично.

– Жди! – буркнул буфетчик, нанизывая мясо на небольшие шпажки-шампуры для электрошашлычницы. Я занял столик в углу между стеной и окном.

Ждать пришлось недолго, минут десять. Буфетчик, подзывая, махнул мне рукой. Выложил на прилавок бумажную тарелку с пятью кусочками поджаренного мяса с горкой нарезанного колечками маринованного репчатого лука, кусок хлеба. Я сглотнул слюну, так это всё аппетитно выглядело и безумно вкусно пахло.

– Кофе чуть позже, – сообщил буфетчик.

Я встал за свой столик, снял шапку, шинель, положив их на подоконник, который на удивление оказался чистым. Причину его состояния я понял позже, когда, следуя моему примеру, на него стали складывать верхнюю одежду другие посетители буфета.

Я съел два куска сочного в меру прожаренного мяса, уже было приступил к третьему, как услышал требовательный резкий голос:

– Сержант! Ко мне!

Я бросил взгляд в сторону двери, увидел там прапорщика в шинели с красной повязкой «патруль» на левом рукаве. За его спиной в коридоре маячили еще двое военных с повязками на рукавах. Я оглядел помещение. Кроме меня, здесь больше военнослужащих не наблюдалось. Тогда почему «сержант», если я всего лишь младший сержант?

Я наколол вилкой третий кусок мяса, отправил его в рот, закусил колечком маринованного лука.

– Военный! – прапорщик решительно подошел ко мне. – Ты прибурел что ли? Я к тебе обращаюсь!

Следом за ним в помещение буфета к моему столику подошли и его спутники, два рядовых солдата в шинелях с красными погонами. Оба были то ли казахами, то ли вообще тунгусами или якутами, с характерным монголоидным разрезом глаз, скулами и широким лицом. Впрочем, почему оба? Товарищ прапорщик тоже славянином не казался, имел явные чингисхановские корни. Да еще память Фоги услужливо подсказала о некоторой вражде «краснопогонников» с «чернопогонниками». У меня погоны были черными.

– Добрый день, товарищ прапорщик! – отозвался я. – С вашего позволения я доем…

– Ты совсем страх потерял, солдат? – нагло хмыкнул один из рядовых. Он подошел к столику и широким жестом смахнул на пол тарелку с остатками шашлыка.

– Доедай! – и довольно оскалился.

Удивительно, но прапорщик на его действия совсем не обратил внимания.

– Собирайся, военный, – заявил он. – С нами пойдешь. В комендатуру.

– Ким! – окликнул его наглый рядовой. – У него шапка нулёвая. Я заберу?

Поразительно, но прапорщик согласно кивнул головой. Патрульный потянулся к моей шапке.

На меня накатила волна неукротимой злобы. Сначала я выпустил в патрульных конструкты «ночного кошмара». Прапорщик тонко завизжал, падая на колени и припадая к полу, словно в молитве. Оба рядовых с воплями бросились бежать. Им в спину вонзились конструкты поноса. Силы я вложил в эти заклинания от души, не пожалев магии. Если сравнивать, то пристнопамятный участковый Дубовицкий получил в свое время заклятье послабее, хотя и провалялся в «инфекционке» аж 21 день, из них под капельницей 2 недели. Эти двое тремя неделями точно не отделаются.

– Встать! – скомандовал я прапорщику, распластавшемуся у моих ног. – Смирно!

Прапорщик поспешно вскочил, не переставая тихонько подвывать и держа руки, сжатыми в кулаках возле рта, словно боксёр.

– Пошел вон! – сказал я ему, добавляя к словам конструкт подчинения. – Запрещаю тебе здесь появляться!

Прапорщик несколько раз быстро поклонился. Я в каком-то иностранном фильме видел («Семь самураев», вспомнил!), так японцы кланяются. И, пятясь задом, выскочил из буфета.

Я с тоской посмотрел на лежащие на полу куски мяса. Так и не дали спокойно перекусить.

– Держи!

К моему столику подошел буфетчик.

– Кушай, да! – он поставил мне на стол еще одну картонную тарелочку с шашлыком и стеклянный граненый стакан с кофе. Улыбнулся мне и развел руками, мол, бывает… Я не отказался, только спросил про цену, на что буфетчик махнул рукой.

– Спасибо!

Я впился в сочащийся пряный кусок мяса.

* * *

Поезд пришел на станцию в половине седьмого утра. Я выскочил из теплого вагона на перрон. Хотя, какой перрон? Площадка с разваливающимся под ногами асфальтом!

И побежал в сторону станции. Не май месяц, однако. А шинель-то не особо греет. Хотя на улице было не так уж и холодно. Градусов десять мороза. Но зато пронизывающий до костей ветер.

Станция, небольшое одноэтажное здание, состоящее из зала ожидания с одним рядом деревянных кресел, кассы и комнаты милиции, разумеется, почти не отапливалось. Но, по крайней мере, там ветра не было.

Кроме меня в зале ожидания сидели еще две женщины неопределенного возраста, одетые в телогрейки и закутанные в шали, так, что наружу торчали одни глаза, да старик, тоже одетый в телогрейку с потрепанной заячьей шапкой на голове.

Сначала я рассчитывал увидеть какого-нибудь дежурного милиционера, спросить у него, как и на чём можно добраться до загадочной в/ч 16***, то есть танкового полка, где я прохожу службу в артиллерийском дивизионе.

Увы, представителей власти в окрестностях не наблюдалось, окошко кассы было закрыто. Я решил немного обождать, всё-таки время было слишком уж раннее.

Как выяснилось чуть позже, я угадал. Спустя полчаса в зал ожидания шумно ввалился крупный офицер, в шинели, шапке, перепоясанный портупеей с двумя большими чемоданами. Оглядев небольшой зал, он направился ко мне.

Я встал, приложил руку к шапке, отдавая воинское приветствие, поздоровался и отрапортовал:

– Здравия желаю, товарищ подполковник! Младший сержант Фокин. Следую из госпиталя в воинскую часть 16*** для прохождения дальнейшей службы.

– Отлично, – ответил подполковник и скомандовал. – Хватай чемоданы, вместе будем следовать в воинскую часть 16*** для прохождения дальнейшей службы…

Чемоданы оказались почти неподъемными, только не для меня, разумеется. Немного силы в руки, вверх-вниз. Мало того, что я с легкостью ухватил оба баула, так еще и согрелся. Я поднял их с бетонного пола и поставил их на свободные кресла.

– Через полчаса, – подполковник посмотрел на часы. – Из полка придёт автобус. Мы на нём, – он заразительно зевнул, – и поедем! Не выспался в поезде, – пояснил он, зевнув еще раз. – Плацкарт, вагон холодный, народ туда-сюда шлындает, из окон дует, сквозняки кругом.

Он, оказывается, приехал на том же поезде, что и я.

– А ты что в госпитале забыл? – он оглядел меня с ног до головы.

– Травма позвоночника, товарищ подполковник, – ответил я. – Четыре месяца в гипсе лежал.

– Понятно, – подполковник сморщил нос. – Ты, это, оставь мой багаж. Сам дотащу.

– Да мне нетрудно, – отмахнулся я. – Поправился, выздоровел.

– Оставь сказал! – повысил голос подполковник.

Ни он, ни я в последующие полчаса не проронили ни слова. Через полчаса он бросил взгляд на наручные часы, потом на часы над кассой, скомандовал:

– Сходи на улицу, глянь, стоит возле вокзала «Камаз» с будкой!

Я молча кивнул и вышел на улицу. Недалеко от «железнодорожного вокзала» (3 раза ха-ха!) стоял армейский «Камаз» с пассажирской будкой. Водитель, солдат-срочник, стоял возле кабины и смолил сигарету. Вот и транспорт до части.

– Он два раза в день ездит до станции, – сообщил подполковник, уже находясь внутри. – Утром забирает пассажиров с читинского поезда, а вечером подвозит как раз к этому же поезду, только следующему обратно.

– А если кому вдруг понадобится на поезд до Забайкальска попасть? – спросил я.

– А это уже вопрос к особисту, – буркнул подполковник, кутаясь в шинель. – В сторону границы практически никто не ездит.

Мы с офицером оказались единственными пассажирами «автобуса». Будка не отапливалась. Окна промерзли, покрылись коркой льда, поэтому, что там творилось снаружи, куда мы ехали, отследить не было никакой возможности. А ехать пришлось долго: почти три часа да еще в промёрзшей насквозь будке. Казалось, что на улице было теплее. Я, чтобы согреться, потихоньку «гонял» энергию по организму. Оказалось, очень действенный способ. А вот «подпол» только матерился. И чем дольше мы ехали, тем громче.

Наконец машина остановилась. Подполковник посмотрел на меня, вопросительно кивнул головой, махнул в сторону двери, показывая, что, мол, мне выходить. Я открыл дверь и осторожно спустился по лесенке вниз. Хлопнул, закрывая, дверью. Машина рыкнула, выпустила клуб сизого удушливого газа и покатила дальше. Как я узнал позже, дальше был поселок, где располагалась жилзона. Там проживал офицерский состав с семьями.

Глава 7

Глава 7

Добро пожаловать в ад

Или посторонним вход воспрещен

Первое, что мне бросилось в глаза – длинный забор из двухметровых бетонных плит с колючей проволокой поверх и кирпичная будка с надписью поверху «КПП». Ну, еще большие зеленые ворота с рельефными красными звездами. У двери висела красная табличка. Подойдя поближе, я прочитал:

– Вч 16***.

Не хватало только еще надписи на заборе «Оставь надежду всяк сюда входящий!», ну, или «Добро пожаловать в ад!».

Вид вокруг был донельзя унылый: голые сопки, легкий снежок-поземка пополам с песком под ногами, сумрачное небо, затянутое серой облачностью и ни одного деревца. Ну, разве что кроме редкой цепочки голых тополей вдоль бетонной стены да и только.

Я на секунду замер перед дверью, потом иронично хмыкнул и потянул дверь на себя.

Внутри было тепло. В проходном коридорчике у вертушки стоял солдат, то ли узбек, то ли таджик, в общем, типичный представитель народов Средней Азии, в длинной, почти до пят, шинели с красной повязкой «Дневальный по КПП». Он равнодушно посмотрел на меня, спросил с жутким акцентом:

– Куда идёшь?

– Туда, – ответил я. Он кивнул и отвернулся. Я вошел на территорию части.

Слева от меня метрах в ста стоял двухэтажный кирпичный «кубик» штаба. Чуть дальше одноэтажное длинное кочергообразное здание столовой. В конце «кочерги, которым ворошат угли», помещалась офицерская столовая.

Прямо от меня находился большая, с футбольное поле, площадка плаца с трибуной посередине.

Прямо за плацом дальше – длинное трехэтажное трехподъездное кирпичное здание – казарма. Справа – большой ангар с двухэтажной пристройкой – клуб. Память Фоги услужливо подсказала, что там находятся магазин и солдатская чайная – «чипок».

За казармой, опять же подсказали Фогины воспоминания, за забором находился парк боевой техники и чуть дальше, в поле, гигантские склады боеприпасов и вооружения. Продсклад и вещевой склад находились за столовой, на территории части.

Время было около полудня. Полк совсем не выглядел безлюдным, несмотря на пронизывающий ветер и холод на улице. На плацу с мётлами трудились, сметая смесь снега с песком, десяток солдат в шинелях. Еще парочка прятались то ли от ветра, то ли от посторонних взглядов за трибунами и курили.

Я прошел мимо штаба, постоянно козыряя то офицерам, то прапорщикам, направляясь к своему, крайнему левому подъезду. Поднялся на третий этаж, с кем-то поздоровался на лестнице, кому-то даже пожал руку. Память подсказывала: «Васька, были вместе в учебке», «Колян с соседней батареи, одного со мной призыва», «Михась, в наряд ходили вместе» и т.д.

– Фока! – кто-то сзади хлопнул меня по плечу на лестничной площадке третьего этажа. Ага, Фогу здесь прозвали Фокой. Я обернулся.

– Здорово, Стас!

Это был Санька Трофимов по прозвищу «Стас». Почему, никто не знал. Мы в одном взводе в учебке были, потом по распределению попали сюда.

– Живой? – обрадовался Стас. – Здоровый? А говорили, что кирдык тебе, типа. Позвоночник сломал. Парализовало вроде тебя.

– Кто сказал? – осклабился я.

– Следователь с военной прокуратуры приходил, – ответил Стас. – Исмаилова с Хайдаровым на губу отправили. Два месяца их там держали. Потом выпустили. Дескать, ты вроде признал, что сам упал.

Я засмеялся, хлопнул Стаса по плечу:

– Пошли в расположение! Кстати, комбат здесь? Доложиться бы, что вернулся.

– Здесь!

Первым делом я зашел в штаб дивизиона, состоявший из двух кабинетов. В одном располагались офицеры, в другом комдив, командир дивизиона майор Пермин.

Я постучался, спросил разрешения, открыл дверь и, обнаружив командира второй батареи, где я проходил службу, не строевым шагом, конечно, но близко к нему, подошел и, приставив ладонь к шапке, доложил:

– Товарищ капитан! Младший сержант Фокин для прохождения дальнейшей службы прибыл.

И протянул бумаги, полученные в госпитале, в том числе выписку, в которой, по моей ненавязчивой просьбе, главврач сделал приписку «Обязательно освобождение от любого вида физических нагрузок на 6 месяцев».

Командир 2-й батареи, сокращенно «комбат-2», капитан Евтушенков Олег Васильевич молча взял у меня из рук бумаги, не читая их, оглядел меня:

– Герой, блин! Вернулся. Не дай бог, начнешь свои разборки. Ты меня понял?

– Так точно, – браво ответил я и добавил. – Только я причём? Можно подумать, я это всё первым затеял?

– Я тебя предупредил! – грозно повторил Евтушенков. – Из нарядов вылезать не будешь! А не поймешь, влёт на «дизель» отправлю.

Он посмотрел выписку, вздохнул и уже миролюбивей заметил:

– Ну, и что мне с тобой делать, Фокин? Работать тебе нельзя, в караул, в наряды тоже. В отпуск бы тебя отправить… Хочешь в отпуск?

Он хитро улыбнулся и подмигнул мне.

– Так точно, товарищ капитан! – ответил я. – Кто ж не хочет-то?

Евтушенков развел руками, повернулся к сослуживцам-офицерам, находившимся рядом, улыбнулся им, наверное, для оценки своего тонкого армейского юмора:

– Вот и я бы тоже хотел в отпуск, а не получается. И у тебя не получится.

Он посерьезнел:

– Пока всех дембелей по домам не отправим. И смотри у меня! Чтоб без ЧП! Не дай бог, хрен ты у меня тогда уедешь в отпуск!

– Есть! – я снова браво козырнул, на что Евтушенков поморщился и заметил:

– В помещении честь не отдаётся!

«Воинское приветствие» – мысленно поправил я его, а сам еще раз козырнул и ответил:

– Так точно!

– Осталось только закричать на всю казарму «ура!», – без тени улыбки сказал командир взвода старший лейтенант Барсков по кличке Таракан. Он был рыжим, усатым и вообще-то в его лице было что-то рачье. Но вот солдаты наградили его другим прозвищем. Таракан играл в нарды с Облаповым, молодым лейтенантом, командиром взвода, в этом году закончившим военное училище. Его я не знал. Он пришел, когда я лежал в госпитале.

Кстати, комдив Пермин был тоже рыжим, и тоже носил усы, но его Тараканом не прозвали. У него среди солдат вообще не было прозвища: комдив и комдив.

– Пойду я, – сказал я, оглядев компанию скептическим взглядом, – с вашего позволения.

– Что⁈ – взвился Евтушенков.

– Разрешите идти, товарищ капитан⁈ – я снова принял вид лихой и придурковатый. Комбат-2 мгновенно успокоился и бросил:

– Дуй!

Первым делом я дошел до каптерки батареи, повесил шинель в длинный ряд, поздоровался с каптером, веселым армянином Торником. Их, армян, в батарее было двое – Торник и Арам. Оба рядовые, оба «деды», обоим через полгода на дембель. У Фоги, как тут же подсказали его воспоминания, отношения с ними были отличные.

Арам, кстати, был тут же, сидел на стуле за шкафом, чтоб входящим не было его видно, на всякий случай. Старшина батареи старший прапорщик Малков очень не любил, когда в каптерке находятся посторонние. Малкова в батарее уважали и побаивались все без исключения от «дембеля» до «духа».

– Как здоровье? – я с Торником и Арамом обменялись рукопожатиями.

– Нормально, – отозвался я. – Жив пока.

Армяне были ребята нормальные, без закидонов и особых амбиций.

– Какие новости-то? – поинтересовался я.

Торник пожал плечами, Арам засмеялся:

– Какие могут быть новости? Солдат спит, служба идёт. Война не началась, обед не отменяли.

Я взглянул на часы. Обед должен быть через полчаса. Мой жест каптёры заметили.

– Нифига себе! – воскликнул Торник. – Ты часами обзавёлся?

– Дрозд отберет, – буркнул Арам. – Ему на дембель, а он как раз без часов.

– Соплей ему на воротник! – ответил я. – А народ где?

В казарме было не особо шумно.

– Да кто где. Первая батарея в карауле, наши в подвале да в расположении, третью тоже раскидали по работам.

Я кивнул.

– Ладно, пойду в кубрик.

То есть, в расположение, место, так сказать, где находились спальные места нашей второй батареи.

Я усмехнулся: «нашей», у «нас» – я уже стал считать службу, армию, батарею своими… Быстро я освоился!

В коридоре, сразу возле двери каптерки я снова наткнулся на Стаса:

– Фока, ты куда?

– В расположение, – пожал я плечами. – Кости бросить до обеда.

Кости бросить, в смысле, полежать, отдохнуть.

– Там это, – Стас замялся. – Твою шконку заняли.

– Кто? – удивился я. – Пойдём, освободим!

Казарма состояла из четырех расположений или, как их прозвали, кубриков, условно отгороженных от общего коридора арками, оружейной комнаты, туалета, четырех каптерок (по числу подразделений), Ленинской комнаты и штаба.

Напротив двери-выхода на лестницу стояла так называемая «тумбочка», возле которой постоянно стоял-находился дневальный из наряда. При появлении отцов-командиров дивизиона он подавал команду «смирно!», при появлении чужих, представителей из других подразделений должен был немедленно вызвать дежурного командой «дежурный по дивизиону, на выход!».

Расположение нашей батареи находилось в конце казармы. Каждому военнослужащему отводилось одно койко-место на двухъярусной кровати (козырными считались нижние места, которые занимали старослужащие) и тумбочка. Тумбочки, как правило, были пустыми. Увы, любителей пошарить по чужим закромам всегда хватало.

Народу в кубрике было немного: четыре таджика (все рядовые, моего призыва), белорус Серёга Смирнов (рядовой, дембель) да юкагир Васька Неустроев (младший сержант, пришел со мной в полк из учебки). Трое таджиков сидели кружком, что-то обсуждая, четвертый развалился на кровати. Смирнов спал, отвернувшись к стене, как положено «дембелю Советской Армии» по сроку службы! Неустроев пришивал чистый подворотничок к гимнастерке.

А вот четвертый таджик развалился на моей кровати, на моём месте – длинный смуглый, как индус, с круглым пухлым лицом и черными маленькими глазками, по фамилии Эшонов, солдат одного со мной призыва. В принципе, раньше был неплохой парень, спокойный, дружелюбный, без тараканов в голове. Насколько я почерпнул из воспоминаний Фоги, мы с Эшоновым прибыли в часть из одной учебки, только он учился на механика-водителя, а я на командира орудия. С русским языком у него были определенные нелады, как, впрочем, у многих представителей среднеазиатских республик. Ну, разве что, кроме казахов. Те по-русски шпарили, как на родном. Хотя был маленький нюанс: все казахи были призваны из институтов после окончания первого курса, поэтому их грамотности удивляться не стоило.

К моему удивлению, Эшонов даже не приподнялся при виде меня, только презрительно скривил морду лица. Я усмехнулся, осклабился и бесцеремонно сел к нему на край кровати, чуть подвинув его.

– Здорово, Эшон!

И дружески несильно хлопнул его ладонью по животу.

– Как жизнь? Не скучал?

– Э… – Эшонов попытался встать, но я пресек его попытку, толкнув ладонью в грудь. – Лежи, лежи!

Я огляделся.

– Хайдаров с Исмаиловым где спят? Там же?

Эшонов по инерции кивнул, потом, видимо, опомнившись, на глазах у своих раскрывших рот земляков скривился опять и попытался пнуть меня ногой и прошипел:

– Пашёль нах!

Вот этого я от него точно не ожидал. Я ошеломленно (воспоминания Фоги, как «мы» не раз, и даже не два курили одну сигарету с ним на двоих, вместе в наряды по столовой ходили, в караулы, даже в «чипок» ходили!) открыл рот на такой пассаж. Даже не успел отстраниться от тычка сапогом в бок. На «пэша» остался грязный след подошвы. Его земляки обрадованно загалдели, как вороны на помойке.

Я с трудом подавил приступ нахлынувшей ярости. Всю эту оборзевшую гоп-компанию вчерашних козопасов-кишлачников я бы мог уничтожить за секунду: конструкт праха и останется только вытряхнуть одеяла. Но это было бы слишком просто. Я сделал по-другому. Пусть помучаются, как говорил товарищ Сухов.

– Ладно! – я несильно хлопнул его ладонью по животу. – Живи. Пока.

Я с деланным огорчением вздохнул, встал. Эшонов вдруг попытался вскочить, но я его оттолкнул:

– Да лежи, лежи! Я себе другое место найду!

Он опять хотел вскочить.

– Да лежи ты! – я с улыбкой толкнул его обратно. – Нравится на моем месте, лежи, я не жадный!

– Пусти! Пусти, пжальста! – взмолился Эшонов, пытаясь прорваться. Я сжалился, отошел в сторону. Солдат вскочил и рванул в сторону туалета. Его земляки загалдели, глядя ему вслед. Я усмехнулся. В конце концов. Почему бы и нет? Наверняка Эшонову одному там скучно… Через несколько секунд вся эта гоп-компания устроила соревнования по бегу в том же направлении, едва не сбив с ног вышедшего из штаба комдива.

– Ё-моё, солдаты! – рявкнул он. – Ну-ка, стоять! Ко мне шагом марш!

Увы, его команда осталась неисполненной. Дневальный на тумбочке изо всех сил сжал губы, глядя в пустоту перед собой и едва сдерживая смех. Комдив подошел к нему и, хмурясь максимально грозно, как казалось ему, поинтересовался:

– Что смешного, товарищ солдат?

– Ничего, товарищ майор! – дневальный мгновенно сменил выражение лица с смешливого на испуганное. Даже вроде пот на лбу выступил.

– Смотри у меня! – рявкнул комдив. – Этих, как выйдут, ко мне.

– Есть! – дневальный выпрямился в струнку, едва сдерживая то ли дрожь, то ли смех.

Тем временем казарма стала стремительно наполняться людьми. Дверь практически перестала закрываться: сплошной поток входящих солдат – и в черных комбинезонах, и в серых шинелях, и в зеленых ватниках – не давал ей закрыться ни на секунду.

Входящие поспешно переодевались, убирая одежду в каптерки, потом направлялись в умывальную, чтобы привести себя в порядок.

Кто-то решил посетить туалетную комнату, и я с удовлетворением отметил вполне ожидаемый эффект: громкие возмущенные крики и всё больше с использование ненормативной лексики. Причём настолько громкие и ненормативные, что из нашей каптёрки выскочил старшина батареи старший прапорщик Малков, фигура достаточно грозная и авторитетная для всех абсолютно, включая офицеров, и рявкнул на всю казарму:

– Кто тут матом орёт, как маленький ребенок⁈ Тихо, млиат!

Мгновенно в казарме воцарилась тишина. Старший прапорщик Малков был фигурой эпической. Во-первых, по возрасту. Старше его в полку был, наверное, только сам кэп. Соответственно, выслуги у него тоже хватало. А, во-вторых, он ничего и никого не боялся, включая командира полка. Это, в принципе, про него был анекдот, когда прапорщик встречает генерала с незастёгнутой верхней пуговицей и командует ему:

«ЗастебнысЪ!».

А сзади один из свитских шепчет:

«Товарищ генерал! Застегнитесь! Он после третьего раза бьёт!»

Первым в расположение ввалился Андрей Дроздов, блондин двухметрового роста, с атлетической фигурой и пудовыми кулаками. Вид портила лицо типичного уголовника: низкий покатый лоб, кривой нос, презрительный высокомерный взгляд и грубый шрам во всю левую щеку. Память Фоги мгновенно выдала про наличие у него судимости, «отсидку» на малолетке, взрывной характер и тюремные замашки. Служить ему оставалось меньше месяца, Дроздов с немудрёным прозвищем Дрозд был дембелем. А еще он обложил данью всех «молодых» русских в батарее, заставляя отдавать ему с ежемесячного солдатского семирублевого жалованья пять рублей – на «дембель». Сержанты, пришедшие с учебки, в том числе Фога и Стас, отдавали ему по 10 рублей, 2 рубля оставляя себе на «сигареты». У сержантов, в отличие от рядовых, получка достигала аж 12 рублей.

– А иначе как дедушке Советской Армии собрать на дембель? – криво улыбаясь, объяснял Дрозд. – Всегда так было. Я был молодой, тоже отдавал. Вы дедами будете, вам отдавать будут.

Тех, кто отказался «помогать», Дрозд жестоко избивал, отбирая всю получку до копейки.

– Вернулся что ли? – спросил он вместо приветствия, заявившись в кубрик, и тут же сообщил. – Чучмеки весь сральник уделали. Наряд умирать будет. «Духи» стоят.

Об этом я не подумал.

– Надо попросить засранцев помочь с уборкой, – я с деланой наивностью пожал плечами. Дрозд с жалостью посмотрел на меня, кивнул и прошел к своей койке. Смирнов повернулся к нему, не вставая, буркнул:

– Обед скоро?

Дрозд взглянул на часы, висевшие над входом в расположение. Мало, кто из солдат-срочников дивизиона мог похвалиться наручными часами.

– Через 20 минут.

– Нормально, – Смирнов сел.

В этот момент в расположение батареи появились и мои «заклятые друзья» – Исмаилов, Хайдаров, Бобожонов, Расулов и другие, общим числом 9 человек. Первыми вошли в кубрик как раз именно те, что «поломали» Фогу. Исмаилов, увидев меня, на мгновение застыл столбом, вытаращив свои круглые черные глазёнки, повернулся, что-то то ли прощебетал, то ли прокаркал идущему за ним Хайдарову.

Исмаилов считался лидером у своих земляков в дивизионе. Хотя выглядел отнюдь не авторитетно: длинный, тощий, с худющими руками чуть ли не до колен. Поговаривали что там, у себя на родине, он был сыном директора крупного хлопководческого колхоза или совхоза. В общем, бая. Правда, со знанием русского языка у Исмаилова не ладилось, с другими предметами, впрочем, тоже. На политзанятии замполит вызвал его к карте полушарий и попросил показать Москву, которую Исмаилов стал искать в районе Северной Америки. В батарее он числился механиком-водителем САУ (самоходной артиллерийской установки), хотя за рычагами его никто ни разу не видел.

Хайдаров был полной противоположностью Исмаилова: невысокого роста, грузный с виду, но невероятно подвижный, с толстыми цепкими руками и повадками борца. Когда он пришел в батарею, ему тут же приклеилось немудреное прозвище Толстый. Под стать ему был и Расулов, тоже грузный, сильный, разве что повыше ростом. Его обозвали Жирным. А вот Бобожонов получил прозвище Жасмин – всё из-за своего имени Джамшид.

Бросив на меня равнодушные взгляды, и один, и другой, прошли за вслед Исмаиловым в свой угол, где стояли их кровати – между окном и стеной. Даже у «дембелей» угол считался не таким «козырным».

Я расположился на пустой ничейной кровати поверх одеяла, стоявшей напротив входа. Сунул под голову подушку без наволочки (надо у каптера постельное белье взять!) и размышлял, наблюдая за контингентом.

Сейчас списочно в батарее числились 28 человек, из них 6 сержантов-командиров орудий (4 русских, 1 белорус, 1 бурят с редкой фамилией Иванов) и 22 рядовых, в том числе 13 механиков-водителей и 6 наводчиков-операторов и 1 заряжающий в лице громилы Дроздова. Пустых кроватей в расположении было едва ли не в два раза больше. В подразделении почти 50-процентный некомплект бойцов.

– Обед! – заорал в коридоре дневальный. – Дивизион строиться на обед!