Текст книги "История евреев в Европе от начала их поселения до конца XVIII века. Том III. Новое время (XVI-XVII век): рассеяние сефардов и гегемония ашкеназов"

Автор книги: С. Дубнов

С конца XVI века ритуальные процессы, организованные умелой рукой, стали повторяться почти ежегодно. Самым кровавым из них был процесс 1598 года об убийстве христианского мальчика в селе Свинарове, разбиравшийся при торжественной обстановке в Люблинском трибунале. В болоте близ деревни был найден труп четырехлетнего крестьянского мальчика, вероятно утонувшего. Немедленно чья-то невидимая рука направила дело по ритуальному пути: были арестованы трое евреев из ближайшей корчмы и двое из города Межиречья. Городской суд произвел в этом духе следствие и затем передал дело в Люблинский трибунал. Старшины кагала в Люблине протестовали против незаконного следствия и разбора дела в трибунале и просили о производстве при их участии нового следствия, которое докажет невиновность арестованных. Но трибунал отверг эту просьбу и велел подвергнуть подсудимых пытке. Выяснение истины передано было палачу. Он трижды вздергивал подсудимых на дыбу, так что у них руки и ноги выскакивали из суставов, и трижды жег тело свечами; тогда обезумевшие от мук люди «добровольно» (как значится в судебном протоколе) показали, что они действительно пьют христианскую кровь вместе с вином или вливают ее в пресное тесто, из которого печется «афикоймен» (маца) на Пасху, и что для этой цели они убили ребенка и выцедили из него кровь. Вырванное палачом сознание было признано трибуналом достаточным, и он приговорил трех подсудимых к смертной казни (остальные двое успели бежать). Был воздвигнут эшафот возле синагоги в Люблине, и казнь нарочно была назначена на субботний день. Это произвело на евреев такое впечатление, что они с плачем стали покидать район синагоги и метались по городу со страшными воплями. Пришлось отказаться от этой нравственной пытки над целой общиной, и казнь была совершена на обычном месте, за городом. Несчастных четвертовали и куски тел прибили к столбам на перекрестках улиц. Тело же малютки, найденное в болоте, было помещено иезуитами в Люблинском костеле и привлекало туда множество богомольцев из разных мест. Хорошо зарабатывали и священники, и мещане-торговцы от наплыва покупателей благочестия и более реальных товаров. Не в этом ли была и цель затеянного ритуального процесса?..

Один ярый юдофоб, патер Моецкий, напечатал в том же 1598 г. в Люблине книгу, которая, по-видимому, имела влияние на решение трибунала и на польское общественное мнение вообще. В этой книге, озаглавленной «Жидовские жестокости, убийства и суеверия» («Zydowskie okrucienstwa»), пересказано содержание немецких памфлетов и прибавлены сведения о Польше. Автор насчитывает в Западной Европе 24 ритуальных убийства и 10 – в Польше XV и XVI века. Перечисляя случаи осквернения гостий, он с торжеством указывает на упомянутый сохачовский процесс 1556 года и с грустью – на исход других процессов, где дело кончалось оправданием евреев. Замечательно, что при объяснении причин ритуальных убийств Моецкий указывает на «тайное чародейство» и лечение болезней при посредстве крови, но не говорит о примешивании крови к пасхальной маце. Через несколько лет Люблинский процесс, доставивший такое торжество церкви, был прославлен другим памфлетистом, писцом краковского епископа Губицким, в книге «Жидовские жестокости над святейшим сакраментом и христианскими детьми» (1602). Книга посвящена председателю Люблинского трибунала при разборе дела 1598 года. Сам Губицкий мог похвалиться заслугами перед польским обществом: его литературная агитация сыграла, по-видимому, некоторую роль в той юдофобской кампании, которая привела к уничтожению еврейской общины в Бохнии, городе Краковского округа.

В Бохнии, центре соляных копей, евреи арендовали копи и торговали солью. Это не нравилось их конкурентам из мещан, и вот придуман был предлог, чтобы избавиться от неприятных людей. В 1604 г. городской учитель Дудек взял из церкви гостию и отдал ее горнорабочему Мазуру. Вскоре суеверный Дудек заболел и высказал свои опасения, что Мазур продал гостию евреям. Мазур был арестован и допрошен под страшной пыткой, но не сознался в преступлении и умер под пыткой: «Ведь у дьявола есть свои мученики», – замечает по этому поводу современный польский писатель (Кмита в книге «Process sprawy Bochenskiej»). От еврейских старшин в Бохнии потребовали выдачи бежавшего из города члена общины Якова, которого подозревали в покупке гостии, но они не могли или не хотели отдать невинного человека в руки палачей. Тогда Сигизмунд III издал декрет о выселении всех евреев из Бохнии в трехмесячный срок (1605). Евреи переселились частью в Краков, частью в соседние местечки. Бохнийская община была разрушена, и мещане исходатайствовали себе привилегию «de поп tolerandis judaeis». С тех пор в Бохнии не было евреев вплоть до новейшего времени. Местный писец при солеварне Ян Кмита сочинил несколько книг в стихах и прозе об этом событии и о евреях вообще. Под конец жизни, в роковой для Польши и евреев 1648 год, Кмита напечатал поэму под заглавием «Ворон в золотой клетке, или Жиды в свободной Короне Польской» («Oreiw, to jest Kruk w zlotej klatce»). «Никто, – жалуется автор, – не живет в таком довольстве, как еврей в Польше: у еврея на обед всегда есть жирный гусь, жирные куры, а убогий католик макает кусок хлеба в слезы, которые льются из его глаз».

То, что проделали в Бохнии, пытались спустя четверть века сделать в городе Пшемысле, где находилась значительная еврейская община. И здесь история идет обычным путем: долгие годы мещанство ведет с евреями судебный процесс, обвиняя их в нарушении договоров с магистратом, евреи жалуются королю на нарушение их привилегий, а когда это ни к чему не приводит, буйная толпа устраивает погром на еврейской улице (1628). Когда же Сигизмунд III требует ответа от магистрата и возмещения убытков пострадавшим, возникает вдруг ритуальный процесс. В марте 1630 г. трое членов еврейской общины были арестованы по обвинению в том, что они купили у христианки украденную из церкви гостию; арест и допрос под пыткой грозили также кагальным старшинам, но они бежали во Львов, чтобы искать защиты у воеводы. Вопреки закону о подсудности евреев только воеводскому суду, дело перешло в городской суд, который приговорил к смерти одного из арестованных, Моисея Шмуклера. Несчастный стойко выдержал ужасные пытки, не сознавшись в выдуманном преступлении. Его сожгли живым на костре. «Смотри, Боже, какова их жестокость!» – восклицает автор еврейской элегии на смерть этого мученика. «Они раскинули свои сети, чтобы склонить короля и вельмож к их ложному обвинению, дабы изгнать евреев из города, где они живут». Однако на этот раз цель не была достигнута: остальных арестованных евреев пришлось освободить за недостатком улик. Задуманное выселение евреев, как результат «удачного» ритуального процесса, не состоялось, и община в Пшемысле уцелела.

Бичом евреев в больших городах, где существовали иезуитские школы, были нападения буйной школьной молодежи. В Кракове, Познани, Львове и Вильне студенты духовных академий или «коллегий» били прохожих евреев, подстрекаемые мещанами[34]34
  Этот «обычай» возобновился, в еще более злостных формах, в Польше XX века: в тех же университетских городах польские студенты избивают в стенах высших школ своих еврейских товарищей, а на улицах разбивают стекла в еврейских магазинах, бьют прохожих и т.п. Крепка традиция юдофобии (Примечание 1936 года).


[Закрыть]. Приказы Сигизмунда III о прекращении этих безобразий не действовали ни на буянов, ни на их воспитателей, ректоров и учителей иезуитских рассадников фанатизма. Евреям приходилось откупаться от этой «натуральной повинности» – служить объектом для кулачных упражнений молодежи: они подносили подарки ректору и учителям коллегии, которые в таких случаях обещали сдерживать буйных школьников. Со временем эти подношения превратились в постоянный налог, вносимый кагалом в виде денег или продуктов школьному начальству.

Так жилось евреям в промышленных городах Польши в первые десятилетия XVII века. Эта тревожная жизнь, следствие непрестанной борьбы с мещанами, вызвала характерное для того времени явление: переселение многих еврейских семейств из городов в деревни, в имения панов-землевладельцев[35]35
  В силу старого сеймового закона, аренда шляхетских имений была сильно затруднена для евреев в центральных областях, Познанской и Краковской, но во всех других провинциях, особенно в Червонной Руси, Украине и Литве, евреи были главными арендаторами имений.


[Закрыть]. Аренда различных статей сельского хозяйства становится все более распространенным занятием евреев, по мере того как их вытесняют из городских промыслов. Растут колонии («ишувим») сельских евреев, экономически связанные с помещиком и крестьянином, а духовно – с еврейскими общинами ближайших городов. Более равномерное распределение еврейского населения между городом и деревней дало ему на время большую экономическую устойчивость.

Преемник Сигизмунда III, Владислав IV не был таким ревностным католиком и сторонником иезуитов, как его отец. Он относился с некоторой терпимостью к диссидентам, желал сохранить старые «привилегии» евреев и вообще стремился примирить враждующие сословия. Но сословная и вероисповедная рознь пустила уже такие глубокие корни в государстве, что устранить ее едва ли мог бы и более энергичный правитель, чем Владислав IV. Король не примирял противоположных интересов, а только становился на сторону то одной, то другой партии. В 1633 г. Владислав IV подтвердил на коронационном сейме основные привилегии евреев, разрешил им свободно заниматься торговлей, запретил магистратам судить их в сословном городском суде вместо воеводского и объявил магистраты ответственными в деле защиты евреев от уличных нападений, но вместе с тем он запретил еврейским общинам строить новые синагоги и кладбища без королевского разрешения. Это ограничение, впрочем, могло считаться льготой, так как при Сигизмунде III была сделана попытка поставить право постройки синагог в зависимость от согласия католического духовенства, которому каждая синагога колола глаза. Охраняя права евреев в общем, король в отдельных случаях благосклонно выслушивал ходатайства городов об ограничении этих прав и порою отменял свои же распоряжения. В эти годы королю приходилось особенно часто вмешиваться в мещанско-еврейскую распрю в литовско-белорусских городах Вильне, Могилеве-на-Днепре и Витебске, где еврейское население тогда сильно разрослось. Король должен был согласиться на то, чтобы в Вильне евреев оттеснили на особую «Жидовскую улицу», а в Могилеве – на окраину города (1633).

Сеймовое законодательство, продукт деятельности шляхты, не выработало в это время ничего враждебного еврейству, так как земельная шляхта была тогда связана тесными хозяйственными узами со своими еврейскими арендаторами. Сейм интересовался только суммой уплачиваемых еврейскими общинами податей как важной частью государственного бюджета. В своих ежегодных сессиях сейм определял общую сумму еврейской поголовной подати («погловне жидовске») за данный год в Короне и Литве. Эта сумма возросла за первую половину XVII века с 15 000 злотых до 80 000 для Короны и с 3000 до 120 000 для Литвы. При определении размера поголовной подати сейм то оговаривал, что евреи от прочих налогов освобождаются, то указывал, какие из общих налогов они сверх того должны еще платить. Во всяком случае, из городских сословий евреи были обложены податями больше других. Вместе с тем сейм заботился о нормировании еврейской торговли. Комиссия варшавского сейма выработала в 1643 г. проект нормировки купеческих прибылей по следующим группам: купец-поляк имеет право продавать товар с прибылью в 7%, иностранец – 5%, а еврей – 3%; купцы из каждой группы должны приносить присягу, что они не будут продавать дороже, чем по установленной для их труппы норме прибыли. Авторы проекта исполнили свой патриотический долг, поставив формально иностранных купцов ниже отечественных христианских, а еврейских – еще ниже иностранных, но они не заметили, что оказывают этим евреям большую услугу: продавая товар с меньшей прибылью, т.е. значительно дешевле, купец-еврей мог привлечь к себе больше покупателей и выигрывать на увеличении сбыта то, что терял на размере прибыли, а при таких условиях христианам трудно было конкурировать с евреями. Неизвестно, стал ли проект нормировки прибыли законом, но фактически еврейские торговцы продавали свои товары, а ремесленники – свои изделия гораздо дешевле христианских купцов и мастеров, ибо довольствовались малым, скромнее жили и предпочитали меньший заработок при быстром обороте товаров. Эта оборотливость евреев именно и раздражала христианских конкурентов и заставляла их вести свою «священную войну» во имя Меркурия, замаскированного Христом.

Эта война в городах была в полном разгаре в царствование Владислава IV. Шли непрерывные судебные тяжбы между магистратами и кагалами, между христианским и еврейским городом, непрерывные жалобы королю и сейму с обеих сторон на нарушения договоров или привилегий. В эту цепь судебных и канцелярских процессов вплетались часто звенья инквизиционного ритуального процесса с кровавым финалом. В Кракове евреи, опираясь на данную им королем льготу, отказывались платить «штуковую» пошлину при ввозе каждой головы или «штуки» рогатого скота в город, от которой считали себя свободными наравне со всеми жителями Кракова, а магистрат требовал с них уплаты пошлины. По жалобе евреев, король решил спор в их пользу. Это было в январе 1635 года, а в июне на сцене вдруг появился ритуальный процесс. Католик Петр Юркевич был уличен в краже серебряных сосудов из церкви. На допросе под пыткой он показал, что вместе с сосудами украл и гостию по предложению одного еврея-портного. Стали искать портного, но не нашли: он исчез из Кракова. От кагала потребовали выдачи беглеца, а когда кагал ответил, что не знает его местопребывания, магистрат велел схватить другого еврея и держать его в виде заложника. Толпы мещан собирались под окнами ратуши и грозили избиением евреев, так что еврейские торговцы перестали выходить из своего пригорода Казимежа в город. Так была достигнута ближайшая цель сочиненного процесса, а затем сочинители решили закончить его кровавым эпилогом, но тут дело сорвалось. На рыночной площади, при барабанном бое, было объявлено, что Юркевич приговорен к сожжению на костре, а исчезнувший еврей осужден на то же заочно. Готовясь к смерти, Юркевич признался на исповеди священнику, что ложно оговорил еврея. Священник доложил об этом епископу, и в темницу Юркевича отправилась комиссия для нового допроса. И вот что поведал им осужденный узник: «Ни в какой церкви не крал я сакрамента и Бога своего не продавал, а воровал лишь серебро и другую церковную утварь. Мои прежние показания были даны лишь по совету господ из магистрата... Мне сказали: покажи, что украл сакрамент и продал его еврею, тебе за это ничего не будет, а нам это поможет прогнать евреев из Кракова. Я надеялся таким путем получить свободу, и так как не считал грехом обвинить еврея, показал все, что от меня требовали... Теперь я вижу, что не уйти мне от заслуженной казни, и я не хочу умереть как клеветник, не хочу быть причиной смерти невинного человека, хотя бы то был еврей». Вся эта правдивая исповедь покаявшегося вора не избавила его от казни: решающим моментом в старом судопроизводстве было первоначальное сознание, и Юркевича сожгли на костре. Магистрат же не переставал требовать от кагала розыска мнимого соучастника преступления, еврея-портного. Король приказал, чтобы кагальные старшины дали «очистительную присягу», что они о бегстве портного не знали и этому не содействовали (1636).

Однако трагедия этим не кончилась. Среди суеверных мещан ловкие агитаторы пустили молву, что евреи заколдовали Юркевича и тем вызвали его предсмертную исповедь. Темные личности призывали народ к погрому. Однажды в пятницу (22 мая 1637) в еврейский шинок пришли два студента Краковской академии и выпили, но отказались платить по счету; когда же еврей выбросил их из шинка, они на улице подняли шум и привлекли толпу. Евреи поспешили закрыть свои лавки в центре города и послали в замок воеводы за помощью. Явился отряд солдат, который конвоировал евреев, возвращавшихся на субботу в свой пригород. Так как толпа бросала в солдат камнями, то солдаты начали стрелять и уложили двух студентов. Толпа отступила, но решила отомстить. На следующее утро она с буйными студентами во главе бросилась на тех евреев, которые не успели накануне пробраться в свой квартал и остались в городе. «Бедные евреи, – говорится в послании краковского воеводы к магистрату, – стали убегать в дома и каменицы (принадлежавшие христианам), но мещане не были тронуты их отчаянием, не хотели спрятать их и спасти от смерти, а напротив – еще более возбуждали смуту и содействовали постановке этого печального зрелища (miserabile spectaculum) в столичном городе. Как собак они выгоняли евреев, а буяны подхватывали и тащили их к Висле и Рудаве и бросали в воду». Около сорока евреев было загнано в реку. Семь человек утонули, а остальные обещали креститься, и реформаторский священник взял их к себе[36]36
  Картина погрома представлена здесь на основании комбинации двух версий: современной «Хроники евангелической общины» Венгерского и рукописного источника, которым пользовался М. Балабан в своей «Истории евреев в Кракове».


[Закрыть]. Воевода и кагал довели об этом до сведения короля и сейма, но были ли наказаны зачинщики погрома – неизвестно. Еврейская община установила в память семи мучеников ежегодный траур в субботу перед праздником «Шавуот»: в эту субботу полагалось носить будничную одежду и запрещались праздничные пиры. В кагальной книге («Пинкос») были записаны две молитвы за упокой душ мучеников: «Помяни, Боже, души святых и чистых, убитых и утопленных в воде за святое имя, погибших без всякой вины, по злобе гоев. Убиты семеро мучеников в день субботний перед Шавуот, 29 Ияра 5397 года. Они скрывались в домах гоев от проклятых злодеев, но те, узнав об этом, вытащили их из домов, жестоко истязали, а затем поволокли к пруду и утопили. Бог да отомстит за них и пусть души их будут связаны в узле вечной жизни».

В тридцатые годы XVII века в Польше свирепствовала какая-то эпидемия ритуальных процессов. Где-то темные силы ковали отравленное оружие против нелюбимого народа. Юркевич на исповеди открыл тайну фабрикации процессов о гостиях в недрах магистратов. Католическое духовенство искуснее хранило свой секрет фабрикации святых младенцев, «замученных евреями», но последствия таких процессов часто раскрывали и побудительную их причину. В 1636 году пропал в Люблине пятилетний христианский мальчик Матиашек, и вскоре тело его было найдено в болоте близ еврейских домов, куда оно, по-видимому, было подброшено злоумышленниками. Люблинский трибунал, разобрав дело и не найдя никаких улик против евреев, освободил подозреваемых после того, как они дали «очистительную присягу» в том, что они к убийству непричастны. Этот исход дела крайне огорчил люблинских священников и монахов кармелитского ордена, вероятных организаторов дела. И через несколько недель возникает другое дело. К немецкому лекарю или «хирургу» Смиту обратился за врачебной помощью кармелитский монах Павел, и немец сделал ему кровопускание – обычный врачебный прием того времени; при этом присутствовал, или помогал лекарю в качестве фельдшера, еврей Марк (Мордехай). Монах немедленно донес своей братии, что евреи заманили его, немец резал ему бритвой тело и вскрывал жилы, из которых текла кровь, а еврей собирал эту кровь в сосуды, произнося шепотом какие-то чародейские слова. Начался допрос под пыткой, и у несчастного еврея вырвали «сознание». Он был казнен четвертованием. Монахи торжествовали: теперь, по их мнению, подтвердилась и виновность евреев в убийстве мальчика Матиашки. Тело «замученного» ребенка было помещено в Бернардинской церкви в Люблине, темный народ стал ходить на поклонение «чудотворным мощам», прибыль жрецов церкви возросла. А евреи оплакивали в синагогах память мученика, «рабби Мордехая бен-Мейра».

Через три года такое же событие произошло в городе Ленчице. Двое старост синагоги, «школьники» Меир и Лазар, судились сначала в городском суде, а потом в трибунале по обвинению в убийстве христианского ребенка из соседнего села Комажице. Здесь роль лжесвидетеля взял на себя нищий старец Томаш, который под пыткой показал, будто сам продал евреям похищенного им мальчика. Напрасно ленчицкий староста протестовал против нарушения закона, по которому еврейские уголовные дела подлежат только воеводскому суду при участии королевских комиссаров; трибунал разобрал дело во второй инстанции и вынес такой приговор: хотя подсудимые евреи не сознались в преступлении даже под пыткой, однако, принимая во внимание другие однородные дела и то, что на трупе ребенка оказалось больше ста ран и уколов, можно «весьма правдоподобно, хотя и не с очевидностью» заключить, что убийство совершено евреями, а потому названные школьники подлежат смертной казни. Скоро страшная казнь совершилась: тела двух мучеников были разрублены на части, которые были воткнуты на колья на перекрестках дорог (1639). Результат кровавого дела бросает яркий свет на его происхождение: после приговора трибунала в новом Бернардинском костеле в Ленчице появился гробик с останками якобы замученного младенца, при гробике – металлическая доска с описанием события, а на стене церкви – картина, изображающая, как евреи выцеживают кровь из тела ребенка. С тех пор Ленчицкий костел приобрел славу во всем округе и вплоть до новейшего времени посещался ежегодно толпами богомольцев, приходивших на поклон к святому гробику.

Цель мещанства во всей этой травле была в значительной мере достигнута. Начавшийся еще при Сигизмунде III отлив евреев из городов в деревни особенно усилился при Владиславе IV. Терроризуемые в городах, торговцы идут в деревню на аренду имений и различных статей сельского хозяйства. Растет класс деревенских евреев, занимающих положение посредников между землевладельцами и земледельцами, а вместе с тем классовый антагонизм переносится из города в деревню. Во второй четверти XVII века таких переселенцев особенно привлекала русская деревня на Украине: в Киевщине, Подолии и Волыни, где польские помещики всецело отдавали свои имения с крепостными крестьянами в распоряжение своих управляющих и арендаторов. Богатые паны и даже церковные сановники весьма охотно отдавали свои имения в аренду евреям. Варшавский церковный синод резко осудил поведение тех епископов, которые этим «дают иноверцам власть над своими крепостными христианами», вопреки каноническим предписаниям (1643), но церковные магнаты обращали мало внимания на каноны, когда дело касалось прибыли. Таким образом, еврей, избавившийся от враждебного мещанина, стал лицом к лицу с крестьянином, или, точнее, – между крестьянином и эксплуатировавшим его труд паном. Создавались новые очаги экономической борьбы. Возникали поводы для столкновений на новой почве, где хозяйственный антагонизм классов осложнялся еще национально-религиозным антагонизмом между тремя группами населения: поляками, русскими и евреями. В царствование Владислава IV в общественной атмосфере чувствовалось уже приближение грозы, того кризиса, который в 1648 году потряс основы польского государства и произвел наибольшие опустошения в жизни польского еврейства.