Текст книги "История евреев в Европе от начала их поселения до конца XVIII века. Том III. Новое время (XVI-XVII век): рассеяние сефардов и гегемония ашкеназов"
Автор книги: С. Дубнов
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)
Преемник Сигизмунда I, образованный и до некоторой степени свободомыслящий король Сигизмунд II Август (1548-1572), держался по отношению к евреям того же принципа веротерпимости, которым он вначале руководился в своих отношениях к польским «нововерам», приверженцам реформации. В первый год своего царствования он, по просьбе великопольских евреев, подтвердил на генеральном сейме в Петрокове старый либеральный статут Казимира IV. В том же году он выдал особую милостивую грамоту еврейской общине в Кракове. Во вступлении к этому акту король объявил, что считает своим долгом подтвердить права и привилегии евреев на тех же основаниях, как и права других сословий, в силу данной им присяги (vigore praestiti juramenti) – редкое признание принципа равных обязанностей верховной власти перед всеми частями населения. На отношения короля к евреям влияли, вероятно, близкие ко двору еврейские врачи и финансисты из откупщиков пошлин в Литве (в коронной Польше еврейский откуп сократился после сеймовых решений 1538 года). При дворе Сигизмунда Августа находился некоторое время (1550-1560 гг.) врач-дипломат Соломон Ашкенази, выходец из Италии, прославившийся потом в дипломатических переговорах между Венецией и Турцией. Позже лейб-медиком состоял краковский врач Соломон Калагора, из сефардских эмигрантов.
Сигизмунд Август расширил самоуправление еврейских общин. Он предоставил раввинам и кагальным старшинам широкие административные и судебные полномочия с применением «еврейского права» (1551). Даже в воеводском суде, где разбирались споры евреев с христианами, должны были присутствовать еврейские «сеньоры», выборные кагальные старшины, в качестве заседателей или «асессоров» (1556). Подсудность королевским воеводам (губернаторам) составляла издавна важную для евреев привилегию, ибо избавляла их от юрисдикции городского, магистратского суда, состоявшего из представителей враждебного им мещанства. Эта привилегия, впрочем, признавалась только за евреями, которые жили на королевских, а не на шляхетских землях. Уступая притязаниям феодалов, Сигизмунд-Август, подобно своему отцу, разъяснил, что воеводы не должны вмешиваться в дела «панских» евреев, всецело стоящих под опекой местных владельцев (1549). Это разделение юрисдикции между королем и шляхтой оказалось невыгодным для государственной казны, особенно после введения специального поголовного налога для евреев. В сентябрьском декрете 1549 г. король объявил, что ввиду увеличившихся военных расходов признано справедливым установить для евреев, не несущих натуральной воинской повинности, основной налог в один злотый с каждой «головы» без различия пола и возраста, причем старшинам еврейских общин предоставлялось право распределить этот налог так, чтобы состоятельные люди платили больше, чем бедные. Поголовный налог могут платить и евреи, живущие в шляхетских местечках, но лишь добровольно. «Мы, – заявляет король, – принуждать их не будем, но зато таким лицам мы не позволим пользоваться теми свободами и преимуществами, которые предоставлены только нашим (королевским) евреям». Так спорили между собой за опеку над евреями королевская и шляхетско-феодальная власть. В ближайшую эпоху перевес был на стороне королей, которые имели больше способов для защиты прав евреев от посягательства враждебных им элементов, но в позднейшее время, с усилением шляхетских «вольностей» за счет королевской власти, панская опека будет играть значительную роль в судьбе польского еврейства.
Отношения между евреями и городскими сословиями более определились при Сигизмунде-Августе. Городские магистраты и еврейские кагалы регулировали свои взаимные отношения соглашениями и договорами. Ввиду крайней тесноты в еврейском пригороде Кракова, Казимеже, магистрат согласился расширить пределы этого гетто присоединением к нему нескольких соседних улиц. В Познани число еврейских домов было ограничено нормой (не более 49), так что на еврейской улице приходилось строить многоэтажные дома, как во франкфуртском гетто, но и тут магистрат вынужден был допустить удлинение еврейской улицы до границ городского рынка. В Люблине евреи расширяли черту своей оседлости тем, что селились вне своего квартала на землях богатых панов, которые защищали их от притеснений со стороны мещанского магистрата. Только в одном большом городе, Варшаве, которая вскоре сделалась столицей государства, евреи совершенно не имели права жительства. Провинция Мазовия, куда причислялся этот город, вступила в состав коронных земель Польши только в 1527 году, после прекращения управлявшей ею династии удельных князей, и при акте инкорпорации было установлено, что Мазовия сохранит свои особые привилегии, в том числе и право недопущения евреев, которые были изгнаны из Варшавы еще в конце XV века. Такую же привилегию нетерпимости к евреям (privilegium de поп tolerandis judaeis) исходатайствовали для себя и некоторые отдельные города Великой и Малой Польши (Велюнь, Нешава, Величка и др.). Сигизмунд-Август неохотно давал такие привилегии, ибо признавал евреев в городах полезным элементом II старался привлечь их туда. В одном из своих декретов он мотивирует следующим образом необходимость экономического равноправил евреев в городах: «Как евреи несут все тяготы (налогов) наравне с мещанами, так и положение их должно быть одинаково во всем, кроме религии и юрисдикции». Местами король запрещал даже установить еженедельный базарный день в субботу, чтобы не было ущерба для интересов еврейских торговцев.
Со всеми сословиями евреи еще могли, худо или хорошо, ужиться, только не с католическим духовенством. Этот исконный враг еврейства удвоил свое рвение, когда из Рима в ответ на рост протестантизма дан был сигнал к борьбе со всяким иноверием. В кругах заседавшего тогда Тридентского собора сильно тревожились по поводу успехов реформации в Польше, считавшейся оплотом католицизма. Досадовали больше всего на то, что ересь распространялась в высшем польском обществе, в придворных кругах, не встречая противодействия со стороны короля. Для воздействия на Сигизмунда-Августа и агитации в обществе папа-инквизитор Павел IV отправил и Польшу своего легата, епископа Липпомана (1555). Этот ловкий агитатор, не добившись от короля и сейма репрессий против «диссидентов», вздумал подогреть религиозный фанатизм одним из тех кровавых зрелищ, какие на Западе нередко устраивала воинственная церковь. На съезде католической партии в Ловиче, устроенном при содействии Липпомана, обсуждался вопрос о том, какие меры принять против еретиков, отрицающих догмат евхаристии – присутствия тела и крови Христа в церковном хлебе причастия, в гостии. Тут в уме холмского епископа созрела мысль: инсценировать чудо кровотечения из оскверненной евреями гостии. В начале 1556 г. в городе Сохачове вдруг были арестованы еврей Беняш и служившая у него христианская девушка Доротея Лазенцкая. Девушку обвинили в том, что по уговору своего хозяина она украла из одной сельской церкви гостию, а Беняш и арестованные вскоре еще три еврея обвинялись в том, что они кололи эту гостию до тех пор, пока из нее не потекла кровь. Доротею и евреев подвергли при допросе жестокой пытке и вынудили у них сознание в несодеянном преступлении. Все обвиняемые были приговорены к смерти, и холмский епископ просил короля утвердить приговор, но король, не веривший в ритуальную легенду, медлил. Тогда епископ, занимавший и пост подканцлера, дал знать в Сохачов, чтобы осужденных скорее казнили. Это было исполнено: на месте казнили Лазенцкую и Беняша, а в Плоцке – остальных двух евреев (третий бежал). Казнь была публичная. Перед смертью мученики в Плоцке заявили: «Мы никогда не кололи гостии, ибо не верили, что в ней есть тело Бога: ведь у Бога нет тела, а в мучной лепешке не может быть крови». Рассказывают, что Липпоман и духовные судьи были так возмущены этим «богохульным» заявлением, что приказали палачу заткнуть осужденным рот горящим факелом. Приказ короля об отсрочке казни получился в Сохачове слишком поздно. Узнав о проделках холмского епископа и его вдохновителя Липпомана, Сигизмунд-Август (по рассказу историка-протестанта) воскликнул: «Меня возмущает это злодейство, ибо я еще не настолько умственно расстроен, чтобы верить, что в той гостии была кровь». В начале 1557 г. король издал декрет, чтобы впредь обвинения против евреев в ритуальном убийстве или осквернении гостий разбирались только в сейме, в присутствии короля и высших государственных чинов.
Клерикальная агитация проникла и в мирную Литву. В 1564 г. был казнен в городе Вельске еврей по подозрению в убийстве христианской девочки, и на эшафоте несчастный всенародно заявил о своей невинности. Были попытки вызвать такие же процессы и в других местах Литвы. Чтобы положить конец агитации изуверов, Сигизмунд-Август издал два указа (1564-1566 гг.), где строго запрещал местным властям привлекать евреев к суду по ритуальным обвинениям. В декретах говорилось, что такие обвинения вообще неосновательны, как доказали опыт и разъяснения римских пап, что, согласно древним привилегиям, для возбуждения таких обвинений необходимо представить свидетельства четырех христиан и трех евреев и что, наконец, суд по таким делам принадлежит самому королю и его совету на генеральном сейме.
Ритуальными процессами воспользовались и юдофобы в сейме для достижения своих целей. По настоянию многих депутатов, польские сеймы 1562 и 1565 годов подтвердили Петроковскую конституцию 1538 года, которая плохо соблюдалась. Статьи этой юдофобской конституции вошли и в Литовский статут, изданный в 1566 г. Статут запрещал евреям носить одинаковое с христианами платье и вообще одеваться нарядно, иметь крепостных и домашних слуг из христиан, занимать должности в христианском обществе (последние два ограничения распространялись и на татар, и других «басурман»). Копируя своих польских товарищей, литовские депутаты на историческом сейме 1569 года в Люблине жаловались, что евреи берут в откуп торговые пошлины, арендуют мельницы, солодовни и другие казенные монополии. Этим сеймом, как известно, был выработан акт «Люблинской унии», приведшей к более тесному объединению Литвы с Польшей (Речь Посполитая) на почве общего сейма и высшего управления. Следствием этого было уравнение сеймового законодательства для обеих частей государства, с ущербом для литовского еврейства. Литва постепенно втягивается в общий курс польской политики и утрачивает тот патриархальный строй, который создал благосостояние евреев в этом крае при первых двух Сигизмундах.
Об этом благосостоянии писал папский легат в Польше, кардинал Коммендони около 1565 года. По его словам, евреям тогда еще во. многих местах поручалось взимание таможенных пошлин с провозимых товаров. О положении евреев в Польше вообще кардинал, привыкший видеть их соплеменников униженными на Западе, писал следующее: «В этих областях встречаются еще большие массы евреев, которых здесь не так презирают, как в некоторых других местах. Они здесь не живут в жалком состоянии и не занимаются только низкими промыслами, но владеют землей, занимаются коммерцией, изучают медицину и астрономию. Они обладают значительными богатствами и не только стоят в ряду порядочных людей, но и иногда имеют даже власть над ними. Они не носят никакого знака для отличия от христиан, им даже позволяется носить оружие. Вообще, они пользуются всеми правами граждан». В этом описании имеются некоторые преувеличения, но в общем оно соответствовало действительности. В двух странах социальное положение евреев было выше обычного уровня того времени: сефардов в Турции и ашкеназов в Польше. Между этими странами установились при Сигизмунде-Августе хорошие политические отношения и оживленный торговый обмен, чему немало способствовал еврейский советник султана Иосиф Наси, герцог Наксосский, с которым польский король переписывался (см. выше, § 4). Царедворец-негоциант сумел пользоваться расположением Сигизмунда-Августа и для устройства своих личных коммерческих дел в Польше. В 1567 г. король выдал двум турецким евреям, агентам Иосифа Наси, концессии на свободный ввоз вин и других южных продуктов во Львов для продажи во всей Польше. Против этой концессии протестовало польское купечество; львовский магистрат отказался пропустить турецкие товары. Король указал магистрату, что концессия дана в виде изъятия за дипломатические услуги Наси и «ради поддержания дружбы с турецким императором», но патриотические доводы не подействовали на купцов. Магистрат апеллировал к сейму, который признал концессию незаконной, но Сигизмунд-Август не утвердил этой резолюции. Во Львове образовалась фактория для торговли турецкими винами в Польше, и вокруг нее сгруппировалась маленькая колония сефардских евреев из Турции (их в Польше называли «френками»).
Со смертью Сигизмунда-Августа (1572) угасла династия Ягеллонов. В истории Польши начался «элекционный период». Королей стала выбирать шляхта, и с тех пор власть высшего дворянства через сейм все более усиливалась за счет королевской власти. После долгого бескоролевья шляхта избрала королем французского принца Генриха Валуа (1574), члена семьи, только что запятнавшей себя кровью жертв Варфоломеевской ночи в Париже. Этот выбор тревожил польских реформатов и не сулил ничего хорошего евреям, а между тем еврейский политик Соломон Ашкенази, состоявший тогда при польском дворе, счел нужным агитировать за кандидатуру французского принца. Еврейская община в Кракове также сочла нужным устроить блестящую иллюминацию в своем пригороде в день коронации Генриха. Евреи, по-видимому, делали это в расчете на подтверждение своих привилегий новым королем, и есть основание думать, что литовские общины добились такой конфирмации. Но скоро миновали и надежды, и опасения, связанные с новым царствованием. Генрих, пробыв несколько месяцев в Польше, бежал оттуда на родину, чтобы принять французскую корону по смерти своего брата Карла IX.
На польский престол вступил, по выбору, Стефан Баторий, храбрый венгерский воевода, женившийся на сестре Сигизмунда-Августа. Его недолгое царствование (1576-1586), заканчивающее собой «золотой век» польской истории, ознаменовалось несколькими актами справедливости по отношению к евреям. В 1576 г. депутаты от еврейских общин великопольской провинции жаловались королю на новую попытку юдофобов затеять ритуальный процесс в порядке церковной инквизиции. Король немедленно издал декрет (5 июля в Варшаве), в котором ритуальные обвинения были названы «клеветой». «Желая преградить путь таким клеветам (volentes viam ejusmodi calumniis praecludere) и устранить причины волнений и истязаний, которым евреи незаслуженно из-за этого подвергаются», – король приказывает, чтобы никто впредь не смел ложно обвинять евреев перед судом или магистратом в убиении христианских детей и в похищении сакрамента из церкви; клеветник же, возбудивший подобное обвинение, подлежит той смертной казни, которую он хотел причинить оклеветанному еврею. Таким решительным тоном не говорил еще ни один католический монарх. Будучи ревностным католиком, Стефан Баторий очевидно считал для себя обязательными старые папские буллы, отвергавшие ритуальную ложь, и возмущался попытками клерикалов сеять эту ложь для «пропаганды веры». Он уважал чужие религиозные убеждения и запрещал вызывать евреев в суд в субботний день, а также требовать от них судебной присяги по старой унизительной церемонии средних веков.
Стефан Баторий заступался за евреев в борьбе, которую вели против них магистраты двух столиц, Кракова и Познани. Он разрешил евреям держать товарные склады и торговать на рынках, в центре обоих городов, вне особых еврейских кварталов, и запретил взимать с их товаров пошлины сверх тех, какие уплачивались прочими горожанами. Это вызвало большое волнение среди христианских купцов. Предвидя возможность насилий над евреями в Познани со стороны мещан, король объявил магистрат ответственным за всякие эксцессы в городе (10 февраля 1577). Но эти предостережения не предотвратили катастрофы: через три месяца в Познани произошло нападение на еврейский квартал, сопровождавшееся грабежом и несколькими убийствами. Поводом к погрому послужило то, что евреи не хотели допустить свидания между одним из своих единоверцев, готовившимся принять крещение, и его женой. Стефан Баторий наложил большой штраф на познанский магистрат за непринятие мер к предупреждению эксцессов и снял этот штраф лишь после того, как члены магистрата заявили под присягой, что они не знали о замышляемом нападении. Король-солдат руководствовался в подобных случаях простым чувством долга, а не общими политическими принципами, которые у него были очень шатки. Он, например, в одном случае заявляет, что евреи должны быть уравнены в правах с гражданами (coaequantur cum civibus), а в другом – что они только жители, а не граждане (incolae et поп cives) и что права городского сословия распространяются на них лишь в случаях, точно определенных законом. Стефан Баторий снабжал евреев грамотами на жительство в новых городах и в то же время подтверждал, по просьбе мещан других городов, местную привилегию de поп tolerandis judaeis.
При этом короле Польша уже стояла на той границе католической реакции, которую она перешагнула в следующее царствование. Сам король содействовал распространению в Польше ордена иезуитов, который захватил в свои руки дело воспитания молодежи и в своих школах развращал ум и совесть многих поколений польского общества.
§ 44. Шляхетско-клерикальный режим при Сигизмунде III (1588-1632)Результаты переворота, совершившегося после прекращения династии Ягеллонов, обнаружились с полной определенностью при первом короле из шведской династии Вазы, Сигизмунде III (1588-1632). Следствием избираемости королей была зависимость их от шляхты, которая фактически управляла страной, приноравливая сеймовое законодательство к своим сословным интересам и наполняя ряды местной администрации – воевод, старост и судей. Следствием же деятельности иезуитов было усиление клерикализма во всех сферах жизни. Искоренять реформатских диссидентов, угнетать греко-православную церковь и превратить евреев в бесправную касту – такова была программа католической реакции в Польше. В этих видах принимались драконовские меры против реформатов и «ариан» и создавалась насильственная уния православных с католиками. Еврейство в религиозном отношении считалось неисправимым и поэтому подлежало строгой изоляции от христианского общества, как очаг заразы. Однако светская Польша не могла еще в ту эпоху всецело воспринять клерикальную программу. Правящая шляхта не могла обойтись без хозяйственных услуг евреев. Еврей-чиншевик[33]33
Чиншевики – лица, пользующиеся правом вечного потомственного владения и распоряжения (залога, отчуждения) чужой землей за определенную плату.
[Закрыть] в городах и местечках частных владельцев, еврей-арендатор в деревне, доставляющий пану доход от молочного хозяйства, мельницы, винокурения или «шинкования» (продажа питий), – все они нужны беспечному пану, забрасывающему свое хозяйство и коротающему время в столице, в придворных кругах, на сеймах, сеймиках, конфедерациях или в веселых забавах. Аристократическая шляхта не дает юдофобскому духовенству переступить известные границы в репрессиях против евреев, да и сами духовные сановники, поскольку они являются владельцами больших имений, не забывают, что без евреев-арендаторов обойтись трудно. Даже находившийся под влиянием иезуитов Сигизмунд III играл еще традиционную роль покровителя евреев. В год вступления на престол (1588) он подтвердил прежние привилегии польского еврейства в целом и, кроме того, издал особый декрет в защиту интересов городских евреев. В Кракове мещане не пускали евреев на городской рынок, пользуясь сеймовым решением о запрещении евреям закупать продукты на рынках раньше христиан. По жалобе евреев Сигизмунд повелел: не препятствовать им в закупке на рынке товаров и, в частности, продовольствия, ибо они платят подати и поддерживают государство, но нужно следить, чтобы евреи не закупали продуктов еще до привоза их на рынок и не выходили за город для скупки у крестьян, с целью перепродажи.
Экономическая борьба в городах все чаще рядилась в модную маску религиозного рвения. Во многих городах магистраты присвоили себе право суда над евреями, вопреки основному закону о подсудности евреев в делах с христианами королевскому суду воеводы, а во внутренних делах – автономному раввинскому суду. Королю, по жалобе обиженных, приходилось часто напоминать магистратам, что евреи не подчинены мещанскому магдебургскому праву. Такое разъяснение дал Сигизмунд III по жалобе евреев города Бреста Литовского (1592). Поддерживал жалобу влиятельный при дворе глава брестской общины Саул Иудич, откупщик таможенных пошлин и других казенных сборов в Литве; он носил титул «королевского слуги» и часто оказывал своим соплеменникам важные услуги. (Есть основание думать, что его именно избрала своим героем народная легенда, гласящая, будто во время бескоролевья в Польше влиятельный еврей Саул Валь, любимец князя Радзивилла, был провозглашен, по капризу шляхты, королем Польши и «процарствовал» в течение одной ночи, до выбора нового короля.) Но там, где еврейская масса не имела таких влиятельных ходатаев в лице богатых откупщиков и «королевских слуг», законные ее интересы страдали. В Вильне мещане в своем стремлении выжить евреев-конкурентов дошли до погрома: разорили синагогу и разграбили квартиры и товарные склады евреев в шляхетских домах (1592). В то время в Вильне заседал новоучрежденный Литовский трибунал, который приговорил храбрых мещан к тюремному заключению и уплате убытков пострадавшим; но осужденные отказались подчиниться этому решению, так как в силу магдебургского права первой инстанцией для мещан был суд магистрата. В данном случае король Сигизмунд взял евреев под свою защиту и выдал им грамоту на право жительства и свободной торговли в Вильне. Но в других случаях король становился на сторону мещан. В Киеве, куда католический и православный фанатизм долго не пускал евреев, они появились в начале XVII века и развили там обширную торговлю привозными товарами. В 1619 г. киевские мещане пожаловались королю на приезжих евреев, которые не останавливаются в «гостином дому», а в частных домах, где живут подолгу и торгуют, отнимая заработок у местных торговцев. Сигизмунд III внял просьбе мещан и запретил евреям селиться в Киеве на жительство, дозволяя им только приезжать туда на один день для оптовой продажи своих товаров. При этом король привел и политический мотив: неудобно, чтобы в пограничном городе жили евреи, от которых нельзя ожидать «никакой обороны от неприятеля» (подразумеваются набеги крымских татар или московских войск).
В борьбе с евреями достигли виртуозности мещанские общества Познани и Кракова, старейших гнезд юдофобии, где немецкая часть бюргерства пускала в ход испытанные западные приемы сословной борьбы. В Познани нападения черни на еврейский квартал и «легальные» гонения со стороны магистрата и цехов были в порядке дня. Некоторыми ремеслами, как, например, портняжным, евреям разрешалось заниматься исключительно для потребностей гетто, а не христианского города. Наиболее издевались над евреями цеховые ремесленники, среди которых было немало из породы тех, которые в то время работали в шайке Фетмильха во Франкфурте. В 1618 г. маляр, которому поручено было расписать снаружи стены познанской ратуши, вывел на них фигуры, оскорбительные для евреев, и последним пришлось немало терпеть от глумлений уличной толпы. Через два года местное духовенство распустило слух, что в одном из домов еврейского квартала найден стол, на котором, за 220 лет перед тем, были будто бы проколоты евреями три гостии (см. том II, § 63). Деревянная «реликвия» была перенесена в кармелитскую церковь в торжественной процессии, в предшествии епископа и всего духовенства. Эта демонстрация усилила в народе неприязнь к евреям. Ученики иезуитских коллегий врывались в еврейский квартал, издевались над его обитателями и буйствовали.
Более широкие размеры приняла мещанско-еврейская война в Кракове. Воюющие стороны часто улаживали свои споры «мирными договорами», которые всегда оказывались стеснительными для слабой стороны, евреев. В 1608 г. между кагалом и магистратом, при посредничестве короля, состоялось следующее соглашение: на краковском рынке евреи могут торговать свободно только в ярмарочные дни, а в обыкновенное время они могут продавать товары краковским купцам лишь оптом из закрытых складов; многими предметами им вовсе нельзя торговать (дорогие ткани, золото и драгоценности, скот, продовольствие); нельзя им также открыто заниматься ремеслами вне гетто, а также курить водку из хлеба. Эти драконовские правила по необходимости нарушились, и вскоре война вновь разгорелась. Ничего не добившись от короля, краковский магистрат решил апеллировать ко всей стране, через государственный сейм. Он поручил мещанину Себастиану Мичинскому, именовавшему себя «доктором философии», изложить в подробной записке все претензии краковских купцов и ремесленников к евреям и опубликовать ее для воздействия на общественное мнение и на депутатов сейма. Мичинский широко понял свою задачу: он написал целую книгу, в которой местному спору посвятил одну главу, а в прочих главах обличал евреев вообще во всевозможных преступлениях. Книга была напечатана в Кракове в 1618 г. под заглавием: «Зеркало польского государства («Zwierciadlo Korony Polskiej»): о тяжких обидах, которые терпит оно от евреев». В подзаголовке значилось: «Изложено для сынов государства на общем сейме». В главе о местных делах приводятся подробнейшие сведения о еврейских торговых складах в Кракове. Одни еврейские купцы привозят товары из Франкфурта, Лейпцига и Нидерландов, другие же вывозят меха и сукна в Богемию, Моравию, Силезию и Венгрию. В Кракове эти товары продаются шляхтичам не только в кусках материи, но и в виде шитых костюмов, продаются из складов и разносятся по рынку, вопреки запрещению. Евреи торгуют водкою в домах и лавках, а также латинскими книгами, получаемыми из Венеции; у них в Кракове имеются три типографии, а в Люблине одна. Они смеют заниматься ремеслом; среди них есть портные, злотники (золотых дел мастера) и позументщики. Богачи в еврейской общине обладают капиталом от 50 000 до 300 000 злотых... Отсюда вывод: евреев нужно обуздать ради интересов христианского купечества и ремесленного сословия. Чтобы сделать этот вывод более убедительным, Мичинский нагромоздил в своем памфлете массу сведений о еврейских злодействах: они убивают христианских младенцев и пьют их кровь. Богач-еврей Вольф Поппер с прозвищем Боцян (аист), ведший крупную торговлю шелком в Кракове и Бреславле, будто бы развозил эту кровь в стеклянных сосудах по еврейским общинам, и, когда он однажды поехал в родной город Ленчицу, бричка по дороге опрокинулась и из нее выпал сосуд с кровью – так уверяет Мичинский и восклицает: «О, если бы удалось посадить на скамью пыток еврейских старшин, многое мы бы тогда узнали!» Автор призывает к расправе с евреями, а самым верным способом считает изгнание их из страны по примеру Испании. Злобный памфлет Мичинского произвел свое действие. В Кракове начались волнения. Уличная чернь и буйные школьники стали чаще нападать на встречных евреев и оскорблять их. Краковский кагал обратился к королю с просьбой о защите, и Сигизмунд III декретом от 31 августа 1618 г. приказал магистрату прекратить беспорядки и изъять из обращения книгу Мичинского как опасную для общественного спокойствия. Среди депутатов сейма книга Мичинского вызвала разные толки: одни считали автора апостолом правды, другие – низким демагогом. Сейм не реагировал на бред юдофоба-маньяка, но его ядовитый памфлет оставил свой след в польском обществе.
Краковский мещанин Мичинский травил еврейских купцов, а калишский врач Слешковский, по тем же побуждениям профессиональной конкуренции, порочил еврейских врачей. Евреи-медики, особенно из окончивших университет в Падуе, имели большой успех в польском обществе и возбуждали зависть христианских коллег. В трех книгах («Odkiycie zdrad zydowskich», 1621; «Jasne dowody о doktorach zydowskich»; «O morowem powietrzu», 1623) Слешковский обвиняет еврейских врачей в колдовстве и в отравлении добрых католиков, связывает с ними тогдашнюю эпидемию чумы в Калише, повторяет обычные басни о ритуальных убийствах и осквернении церковных сакраментов и т.п. Усердный обличитель предлагает свой проект решения еврейского вопроса: сжечь еврейские книги, особенно Талмуд, и разрешить евреям читать только Библию на латинском языке, гнать их по воскресеньям в церкви на слушание проповедей священников, а раввинам запретить чтение проповедей, молодежи запретить изучать языки еврейский и «немецкий» (т.е. древнееврейский и разговорный) и обязать ее изучать только латынь и польский язык, запретить евреям заниматься торговлей и ремеслами и т.п. Этот упрощенный проект о запрещении евреям верить, учиться, говорить по-своему и зарабатывать остался в литературе как памятник не только злобы, но и феноменальной глупости тогдашних польских юдофобов.
Царствование Сигизмунда III особенно изобиловало ритуальными процессами. У этого короля не было решимости его двух предшественников, резко осудивших ритуальную ложь. Усиление ордена иезуитов в Польше давало себя чувствовать. В разных местах появились снова трупы «замученных евреями» христианских детей и остатки оскверненных гостий. Фабрикация «святых младенцев» и «чудотворных» сакраментов велась в широких размерах. Женщина, убившая своего внебрачного ребенка для сокрытия следов греха, подкидывала труп ближе к дому еврея, а потом заявляла о похищении его; судебный процесс с пыткой довершал дело: синагога унижена, а церковь торжествует и отлично зарабатывает от притока благочестивых паломников к «святым мощам» и сакраментам. Монахи знали секрет этой «пропаганды веры». Знаменитый иезуитский проповедник Петр Скарга в своей популярной книге «Жития святых» («Zywoty Swištych», 1579) прославлял младенца Симона Тридентского и убеждал своих суеверных читателей, что такие Симоны имеются и в Польше. Сам Скарга выступил в роли королевского комиссара с обвинением нескольких евреев в Пултуске в том, что они купили у церковного вора гостию и надругались над ней; по его настоянию, несчастные были подвергнуты пытке, сознались и несодеянном преступлении и были сожжены (1597).
