Текст книги "Сладкое создание (ЛП)"

Автор книги: С. И. Вендел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)



Так и пошли их дни: Молли присоединялась к Аллариону в работе или, если не могла, находила себе занятия сама.

Закончив с крышей, Алларион переключился на будуар рядом с библиотекой. Он настаивал, что это будет ее будуар, где она сможет работать над своими проектами и наполнить комнату чем пожелает. Молли не знала, что сказать, кроме:

– Спасибо.

Став серьезным, Алларион сократил расстояние между ними. Согнув палец, он приподнял ее подбородок, заставив встретиться с его взглядом, и произнес:

– Здесь не за что благодарить, сладкое создание. Это твое право.

Горло пересохло, и Молли могла лишь кивнуть.

Сказать это было куда проще, чем принять тому, кому приходилось зарабатывать, брать или воровать каждый клочок всего, что у нее когда-либо было.

Все же, даже если она не могла до конца осознать его мысль, услышать это заставляло ее трепетать. Ее право. Представьте.

Между будуаром и соседней пустующей комнатой Молли стала экспертом по поклейке обоев. Привыкшая к физическому труду, но не к такому требующему навыков, как декорирование большого дома, она старалась учиться быстро и вскоре стала получать удовольствие от работы.

Когда они в следующий раз отправились в Маллон – на этот раз с Белларандом, впряженным в повозку после яростного спора на эту тему, – они подыскивали мебель для комнат. Так она обзавелась прекрасными креслами для окон-эркеров своего будуара, столиком между ними, длинным рабочим столом и комодом для всех своих принадлежностей. Алларион разыскивал стол и стулья для зимнего сада, чтобы они могли сидеть там по вечерам и наблюдать за звездами.

На этот раз он позволил ей торговаться в свое удовольствие, и Молли с радостью продемонстрировала, как безжалостна она может быть в вопросах скидок. Она не стеснялась и не боялась использовать Белларанда для эффекта, если это означало большую скидку.

На ее глазах будуар превратился в райский зеленый уголок, где она могла устроиться в уютном кресле и шить. Богатые зеленые портьеры и стены цвета шалфея, высокие окна с видом на лес – все это делало комнату продолжением лесного пейзажа снаружи. Молли даже принесла несколько своих небольших памятных вещиц из комнаты, чтобы расставить их на каминной полке, добавив в комнату штрихи старого и нового.

Не раз после ужина они располагались в своих уголках: Молли – в кресле с шитьем, Алларион – за своим большим столом в библиотеке. При открытой двери между комнатами ей стоило лишь поднять взгляд, чтобы увидеть, как он скрипит пером над бухгалтерскими книгами и картами.

Ей… нравилось это. То, что они могли проводить дни в непринужденной болтовне, а по вечерам быть рядом в столь же приятной тишине.

Молли, бывало, уединялась в своей комнате над таверной с шитьем, открывая окно, чтобы слушать ночную суету города. Она прислушивалась к тому, как торговцы возвращались домой, уличные музыканты играли свои сеты, а соседи вели дружеские беседы. Здесь же были лесные шумы и шелест бумаги от Аллариона, но ей все равно нравилась эта тихая безмятежность.

Ей также нравилось украдкой наблюдать за ним, пока он работал за столом. Молли не была сильна в чтении или письме, но ей нравилось, как его рука движется по странице, уверенно держа перо. Изгиб его брови и линия шеи, когда он склонялся над гроссбухом, то, как его губы приоткрывались, когда он водил пальцем по карте… Молли чувствовала это так, словно он изучал ее собственную кожу.

Судьбы, с ней определенно было что-то не так, раз она начала находить эти заостренные уши очаровательными, а его острые клыки – милыми. С каждым днем его инаковость вызывала восхищение, даже… влечение, а не отвращение.

Наблюдая, как он работает – будь то над книгами, стеной или колет дрова, – она училась ценить четкие линии его тела и плавную грацию движений. Он был воплощением скрытой силы, кожа натянутая над плотной мускулатурой. Дикая кошка, прекрасная и опасная, и Молли нравился ей еще больше из-за этой опасности.

Определенно со мной что-то не так.

За исключением того, что ни в этом, ни в нем самом не было ничего по-настоящему неправильного. Совсем наоборот.



Помимо помощи в проектах, Молли решила взяться за хобби и навыки, которые давно собиралась освоить. Она занялась чтением, старалась поддерживать сад и даже попробовала рисовать. Ее кулинария и выпечка тоже стали более творческими. Даже если он не ел, Алларион, казалось, наслаждался времяпрепровождением на кухне, пока она готовила, наблюдая, как она режет, месит и помешивает.

В конце концов, она и его привлекла к работе.

Она не могла сдержать смех при виде его ужасных навыков нарезки, хотя его решимость довести дело до конца заставляла ее улыбаться.

– Это совсем не похоже на то, чтобы заколоть врага, – заметил он, искромсав редис.

– Нет, не похоже, – она подавилась смехом.

Он неуклюже держал ножи – и дело было не только в том, что он был богатым отпрыском знатного рода, а в неопытных движениях того, кто действительно никогда не готовил еду и даже не видел, как это делают другие. Все же он старался изо всех сил – и, покрытые приправами и соусом, его уродливо нарезанные овощи не имели большого значения.

Что еще лучше, Молли обнаружила, что он умеет петь.

Они стояли, готовя ужин, нарезая овощи, когда Алларион спросил, было ли действительно хоть что-то, что ей нравилось в работе в таверне.

– О, были и приятные моменты.

– Что тебе нравилось больше всего?

Ответ был прост.

– Песни.

Он с любопытством взглянул на нее, и Молли объяснила про вечера, когда таверну захватывало пение. Разгульные баллады и морские шанти – она обожала заводить или подхватывать песни вместе с посетителями. Никому не было дела, попадали ли они в гармонию или звучали хоть сколько-нибудь прилично – большинство были пьяны, в конце концов, – важно было только товарищество и хорошее настроение.

– Ты споешь для меня? – спросил он.

Живот Молли сжался от нервов. Первым порывом было отказать, что она не может петь соло только для него – но затем она вспомнила, как любит петь. Она никогда не станет той, кто собирает аудиторию, но считала свой голос достаточно хорошим.

– Хорошо, – согласилась она.

Она использовала нарезку, чтобы задать ритм, и начала балладу, знакомую любому в Эйреане – милую песню о любви к холмистым просторам и бескрайним лесам. Молли не решалась смотреть на него, пока пела, но вскоре уже покачивала бедрами в такт, и ее голос наполнил кухню, пока они работали.

Вскоре к ее голосу присоединился низкий гул. Она с удивлением подняла глаза и обнаружила, что после второго куплета он подхватил мелодию. Он добавлял к ее песне глубокое, гортанное гудение, используя свой голос как инструмент.

Задыхаясь от удовольствия, они скоро забыли об ужине и готовке. Молли пела песню за песней под его аккомпанемент; иногда он гудел, а в других, когда запоминал слова, – подпевал ей гармонией.

Ее не должно было удивлять, что его пение было так же прекрасно, как и голос – насыщенный и густой, как патока.

Она вспомнила, как он говорил, что его старшая сестра была музыкантом и как ему нравилось играть с ней, но Молли не осознавала, что это означало, что он и поет тоже.

Они провели большую часть вечера, обмениваясь любимыми песнями, и он даже заставил ее петь на ломаном фаэтлинге, своем языке, обучая некоторым из их любимых баллад. Молли обожала, как его глаза загорались, а лицо смягчалось, когда он пел, как длинная колонна его горла вибрировала от баритона. Его голос был идеален, а гармония была произведением искусства.

К ее изумлению и полнейшему удовольствию, ему не потребовалось много времени, чтобы раздобыть клавесин.

Однажды утром она наблюдала, как инструмент медленно двигался по подъездной аллее, гравий под ним перекатывался мягкими волнами. Молли не могла не рассмеяться и покачать головой от странности происходящего – к этому уже следовало привыкнуть.

Как только клавесин подъехал к парадным ступеням, дом взял на себя перемещение инструмента. К тому времени, как они вошли в ее будуар, дом как раз устанавливал клавесин на место.

С размахом, Алларион уселся за инструмент, перекинув плащ через сиденье. Роскошная ткань разлилась у его ног водопадом сверкающего черного бархата. Его изящные пальцы плавно заскользили по клавишам, проверяя звучание.

Молли села на скамью рядом с ним, отвечая на его ухмылку, когда он наклонился, чтобы узнать, нравится ли ей.

– Нужно немного подстроить, – сказал он, пальцы его двигались почти слишком быстро, чтобы уследить. – Знаешь эту?

Музыка сменилась на знакомую мелодию, и Молли подпрыгнула на сиденье. Вместе они спели о милых девушках и несчастной любви, наполнив дом слегка фальшивой музыкой и их гармоничным дуэтом.



К удивлению Молли, даже Белларанд, после еще одной недели ее присутствия в поместье и понимания, что она намерена остаться, казалось, начал сдаваться. Не то чтобы она особо искала или нуждалась в уважении единорога, но было приятно знать, что ей не воткнут нож в спину, когда она отправится ухаживать за садом, который Алларион разбил для нее.

Молли любила считать себя легко приспосабливающейся, иногда даже умной женщиной, и она не гнушалась подкупом, чтобы добиться своего. Она начала тонкую кампанию по флирту с Алларионом, в основном чтобы понять, где проходит его грань. Как далеко она может зайти – ибо хотела знать, правду ли он говорил.

Что касается Белларанда, то, будучи не более чем чванливой лошадью с манией величия, Молли решила, что завоевать его если не привязанность, то хотя бы одобрение можно было через желудок.

Большинство самцов были похожи в этом. Те, что едят, по крайней мере.

Ухаживая за садом, она взяла в привычку выдергивать для него морковку. Они еще не созрели, но единорог, казалось, наслаждался мелкими корешками.

Молодые – самые сладкие, сказал он без тени раскаяния.

Молли проглотила ужас и продолжила свою кампанию, позаботившись раздобыть дополнительные крупные моркови, когда они в следующий раз поехали в Маллон.

Крупные моркови быстро стали фаворитом. Вскоре у Молли появился огромный домашний вредитель.

Тот, которому нравилось пугать ее до полусмерти.

При открытой верхней половине двери для послеобеденного ветерка, Белларанду было легко просунуть голову на кухню, и он обожал делать это внезапно, никогда не предупреждая о своем приближении.

Он оскаливал зубы в лошадиной ухмылке всякий раз, когда она что-то роняла или проливала.

На этот раз, однако, она лишь подпрыгнула, когда он просунул свою большую черную голову в дверь.

Я требую больше моркови, человек.

Молли даже не посмотрела на него, продолжая стоять у плиты и помешивать сегодняшнее рагу.

– «Можно мне, пожалуйста, еще одну морковку, Молли?»

Презрительное фырканье пронелось по кухне.

Скакуны ужаса не умоляют.

– Быть вежливым не значит умолять, – пропела она. – Это значит иметь хорошие манеры.

Еще один мощный выдох, и Молли сделала все возможное, чтобы не смотреть на громадного единорога, занимающего одну половину кухни. Она занималась своим делом, резала овощи и помешивала рагу.

Наконец, когда Белларанд увидел, что она действительно игнорирует его, он топнул передним копытом по утрамбованной земле снаружи.

Ладно! Морковь, пожалуйста.

Звучало это скорее оскорбительно, чем вежливо, но Молли решила, что с чего-то надо начинать. Достав одну из своей кучи, она подошла к тому месту, где его голова висела над открытой половиной двери, но не отдала ее немедленно.

– Пожалуйста кто?

Его горячее, раздраженное дыхание отбросило ее волосы.

Пожалуйста, Молли, пробурчал он.

Довольная, Молли протянула морковь его хватательным лошадиным губам. И чуть не лишилась пальцев за свои придирки.

– Осторожнее! – вскрикнула она.

В следующий раз давай морковь быстрее, усмехнулся он, и она поклялась, что единорог подмигнул ей.

Жутковатый. Не было другого слова для этого единорога.

Молли бросила сердитый взгляд, возвращаясь к своему рагу, но не стала ябедничать на пони-переростка Аллариону, когда фэйри спустился по ступеням. Она хотела быть хорошим соседом с Белларандом, если не больше, и Молли никогда не была стукачкой.

Алларион уселся на табурет, и он со своим скакуном, казалось, были абсолютно счастливы наблюдать, как она готовит. Белларанд заржал своим ослиным смехом, когда она поручила Аллариону лущить зеленую фасоль, но быстро переключился на то, чтобы подначивать фэйри бросать ему стручки похрустеть.

– Я бы хотела, чтобы хотя бы часть из них досталась моему ужину, – ворчала она, когда очередная зеленая фасолина летела в широко раскрытую пасть единорога.



Алларион подавил смех, придав лицу виноватое выражение, и послушно отложил зеленую фасоль для своей азай, как она велела.

Трус, подколол Белларанд.

– Я это слышала, – пропела Молли у плиты.

Белларанд с приличной долей смущения отвел уши назад.

Она уже достаточно раз поручала ему лущить фасоль, так что Аллариону не нужно было следить за руками. Вместо этого у него был куда более приятный вид – его прекрасная азай, стоящая у плиты. Он не знал, замечала ли она, но на ее пухлых губах играла легкая улыбка, пока она слушала ворчание Белларанда.

Эти последние недели были одними из самых счастливых в долгой жизни Аллариона. Наличие спутницы вроде Молли наполняло его дни радостью. Работа в поместье и не была работой, когда она была рядом – то помогая, то занимаясь шитьем в укромном уголке.

Она предупреждала, что веселая, живая служанка – не ее истинное лицо, но у Аллариона были сомнения. Возможно, ее улыбки не всегда были такими широкими, но теперь, когда он видел больше ее настоящих улыбок, он понимал, как часто в таверне она натягивала это выражение. Теперь он знал, что искать – не только расширение губ, но и то, как морщились уголки ее глаз и появлялась ямочка на правой щеке.

Он учился, и это давало ему надежду.

Алларион знал за собой ярую жажду обладания, даже для фэйри. Собирать частички своей Молли, открывать все ее грани и скрытые кусочки, удовлетворяло его так, как ничто иное. Изучать ее, утолять любопытство о том, что она думает, что любит и чем наслаждается, давало ему именно то, чего он жаждал всю жизнь – цель.

Единственное, чего не хватало, – это Молли в его постели.

Но и здесь у него была надежда. Она никогда не была полностью невосприимчива к нему, даже когда злилась на него сильнее всего. Благодаря своим чутким чувствам, он ощущал на кончике языка, как ее тело иногда отзывалось на него. За прошедшие недели он начал подозревать, что она с ним флиртует.

Ее большие, как у лани, глаза, то, как она ухитрялась прижать или коснуться его своей пышной грудью, когда они оказывались рядом, находя оправдания, чтобы нежно положить руку на его предплечье – все это говорило о растущем интересе. Он не смел придавать этому слишком явного значения, опасаясь, что его отчаянная жажда может напугать ее.

Последнее, чего он хотел, – чтобы она снова заперлась в своей спальне.

Пока он узнавал Молли и она осваивалась здесь, в Скарборо, Алларион понимал, что должен сохранять рассудок и терпение. Еще немного, говорил он себе, лаская свой член в мыслях о ней каждое утро и каждый вечер.

Его голод по ней рос с каждым днем, – извивающаяся, безграничная тварь, что глодала его изнутри. Не раз он не мог удержаться от того, чтобы не подкрасться к ее спальне и не наблюдать, как она спит.

Его член ныл, а рука так и тянулась к нему, но в нем оставались крупицы чести. Он дожидался, чтобы сделать это, лишь покинув святость ее комнаты. И все же, сколько бы ни длилось это «еще немного», он боялся, что это будет слишком для того отчаянного голода внутри, что жаждал поглотить ее.

Вежливый и нежный, каким он заставлял себя быть, Алларион с ужасом ждал дня, когда его терпение – та древняя сила, что хранила его веками, – наконец рухнет под тяжестью его потребности в ней. Это случится скоро, и он мог лишь надеяться, что Молли будет готова.

Когда она бросала ему счастливые взгляды через плечо, как сейчас у плиты, его надежды взлетали так же стремительно, как кровь приливала к члену.

Плутовка подмигнула ему, прежде чем сказать:

– Можешь добавить их в воду сейчас.

Алларион стиснул зубы, надеясь, что туника скрывает худшее из того, что выпирало из его брюк. Держа зеленую фасоль в руках перед собой, он подошел к своей паре, чтобы опустить овощи в кипящую воду.

Кулинарный процесс очаровывал его – почему одни продукты готовили, а другие нет, представляло бесконечную головоломку. Некоторыми продуктами можно было наслаждаться в разных вариантах, и существовало так много способов приготовления. Его любимым была выпечка – она наполняла кухню сладкими, сахарными запахами, а его Молли всегда выглядела восхитительно, наклоняясь, чтобы достать ее из кирпичной печи.

Она казалась настолько поглощенной добавлением фасоли, что не заметила его возбуждения, но теперь, когда он был рядом, Алларион не испытывал ни малейшего желания отходить от нее.

Она уже смеялась прежде, спрашивая, почему он любит крутиться у нее под локтем, пока она хлопочет на кухне.

Ответ был прост.

– Чтобы быть рядом с тобой.

Это было его величайшим желанием – даже выше, чем наконец познать наслаждение ее тела. Несмотря на ее опасения, Молли излучала тепло. Возможно, она сама этого не видела, но ее присутствие вдыхало новую жизнь в поместье. Дом ловил каждое ее слово – почти так же, как и он сам – и она наполняла их дни музыкой и песнями. Даже Белларанд в последнее время стал менее ворчливым.

Пока Молли возилась у плиты, Алларион не удержался и поднял руку, чтобы завить вокруг пальца один из ее каштановых локонов.

– Твои волосы отросли, – сказал он. Во время обряда рукобития ее волосы едва доставали до ушей, но теперь они почти касались плеч, и пряди подпрыгивали, пытаясь завиться еще туже.

Молли потянулась назад, чтобы потрогать кончики своих волос.

– Пожалуй, так и есть. Честно говоря, я не особо задумывалась об этом.

– Если ты предпочитаешь короткие, я могу их подстричь, – он уже подравнивал гриву Белларанда и сомневался, что Молли окажется более требовательной клиенткой, чем единорог.

Она задумчиво промычала.

– Думаю, я хочу немного отрастить их. Единственная причина, по которой я держала их такими короткими, – чтобы за них нельзя было легко ухватиться.

Алларион замер как вкопанный. Почувствовав его перемену, Молли взглянула на него, ее карие глаза расширились.

С второго раза ему удалось выдавить из горла слова:

– Ухватиться? – да он и сам слышал, как его голос опустился до низкого рычания.

Ее губы сжались в неудовольствии.

– Да. Пьяные мужчины часто становятся смелее. И руки у них становятся шаловливыми.

Ярость опалила его позвоночник. Он и сам видел буйное поведение в таверне, и Молли рассказывала ему несколько историй из своей работы там, но он не представлял, что ей приходилось жертвовать чем-то вроде своих волос, чтобы оставаться в безопасности. То, что она не была в безопасности в той таверне, в своем доме, жгло его внутренности, как расплавленный свинец.

Алларион не осознавал, что погрузился в яростные мысли, пока ее маленькая ладонь не легла на его грудь.

– Все в порядке, – успокоила она. – Я умею постоять за себя.

Он сжал челюсти, пытаясь ослабить хватку гнева. Это ничего не давало, кроме как причиняло дискомфорт Молли – он мог приберечь ярость для более подходящего объекта.

Выровняв дыхание, он накрыл ее руку своей и прикоснулся другой к ее дорогому лицу. Проведя пальцами по ее волосам, он восхитился их мягкостью. Как бы она выглядела с густой завесой каштановых локонов? Он надеялся однажды это узнать.

– Тебе больше никогда не придется идти на такие жертвы. Ты в безопасности здесь, сладкое создание. Всегда.

– Я знаю, – прошептала она, и ее слова пронзили его стрелой.

Что-то болезненно дрогнуло в его груди, сотрясая ребра. Горло сжалось, когда она взглянула на него глазами, с морщинками в уголках. Мягкая улыбка тронула ее губы, когда она повернула щеку к его руке, чтобы потереться о его ладонь.

Он не мог поверить своим глазам, наблюдая за этим крошечным проявлением нежности. По отношению к нему.

Его разум отказал на несколько мгновений.

Взгляд Аллариона упал на ее шею, вытянувшуюся при повороте головы. Сухожилие на шее напряглось под кожей, и он мог разглядеть слабую пульсацию вены там.

Его клыки заныли.

Уставившись на ее горло, Алларион ощутил явное желание укусить ее. Втянуть ее кровь, саму ее сущность в себя. Она будет его. Самым что ни на есть интуитивным, первобытным образом.

Слюна наполнила его рот в предвкушении ее вкуса.

Звуки приглушились, зрение сузилось. Пульс на ее шее совпадал с гулом в его собственной груди, толчками, от которых дрожали его сапоги.

Позволь мне, хотел он умолять ее, позволь мне вкусить тебя.

– Алларион?

Звук ее голоса – его имени – заставил его моргнуть, пытаясь сфокусироваться на ее лице.

Молли все еще смотрела на него, но озабоченность сморщила ее лоб.

– Твои глаза…

Он отвернулся, нуждаясь в том, чтобы перевести дыхание. Оглядев кухню, он осознал, что все ложки, горшки и пучки трав поднялись в воздух под воздействием его вышедшей из-под контроля магии.

Ему нужно было скоро выплеснуть часть магии, хотя до его обычного интервала было еще далеко. Его неукротимое желание к своей азай, казалось, пробудило внутри него не только одну похоть.

Богини, о чем он думал? Пить ее кровь…

Существовали древние обряды, более древние, чем фэйри на этих землях, в которых говорилось о том, как азай кусают друг друга. Даже сейчас находились фэйри-женщины, которым нравилось метить партнеров своими клыками, и не один фэйри-мужчина носил свои шрамы как знак гордости.

Он вспомнил, что Максим говорил о крови прежде, о крови Эйн, но был туманен даже с Алларионом. Он задавался вопросом, не была ли кровь Эйн причиной преображения Максима.

Исчезла паутина черных вен под его кожей. Вместо этого Максим истекал красной кровью. Его белки глаз стали белыми, язык – розовым. Алларион думал, что это было связано с тем, что Эйн была человеком. Что Максим говорил о ее крови метафорически, как о сердце или духе.

А что, если… что, если…

Он не знал, смеет ли он касаться этой мысли слишком уверенно.

Алларион попытался смягчить черты лица и скрыть свои вихрящиеся мысли.

– Прости меня, сладкое создание. Я потерялся в своих мыслях.

Молли удивленно моргнула, ее выражение было скептическим, но она позволила ему отступить.

– Хорошо. Я бы сказала тебе сесть и что-нибудь съесть, но ты этого не делаешь.

– Нет, – потрясенно произнес он, хотя и последовал ее совету присесть.

Белларанд был менее деликатен.

Что с тобой не так?

Алларион уставился на друга, чувствуя себя ошеломленным.

Я не уверен.