Текст книги "Париж между ног(СИ)"

Автор книги: Роузи Кукла

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Шансон по-французски

За дверью в коридоре сразу же отхожу и, стараясь спрятать, скрыть раскрасневшееся лицо решаю освежиться. Пройдя несколько десятков метров по коридору я понимаю, что не найду нужную мне дверь. Потом за поворотом общего полуосвещенного коридора я попадаю в короткий тупичек с несколькими дверьми. И замечая, что одна дверь слегка приоткрыта, несмело иду к ней. Предательски скрипят половицы, но так как голоса за дверью не замолкают, я смело подхожу и заглядываю из темного коридора вовнутрь комнаты.

Картина, которая мне представляется взору, сразу же врезается в память. На большом необъятном столе лежит, откинувшись на спине женщина, а над ней, между ее ног склонился мужчина. Причем наряд женщины какой-то старинный с множеством нижних вспененных юбок и в чулках, почему-то подхваченных на подвязках. Я вижу только его согнутую и наклоненную над ней спину, задранную из-за пояса сзади рубашку и руки, которыми он обхватил ноги счастливой избранницы, весь в нее погружаясь. Ну что же, картина красивая, и я уже решаю что не буду им мешать, отворачиваюсь, но в последний миг отмечаю, как мужская спина отваливается, и я на ее месте вижу в пространстве, открывшемуся между ног.… Никогда не догадаетесь!

Нет, не киску, пирожок, кошечку, ничего из женского, а наоборот мужской вздыбленный и всегда выгнутый кверху приап, фаллос или как там его у них, у французов называют. Особенно меня поражают шарики, округлые в мешочке, поджатые настолько, что они как бы обхватывают вздыбленное основание.

Ничего себе! Никогда и ни с кем я такого не видела. До сих пор к таким играм относилась с явным пренебрежением и с некоторой долей собственного превосходства нас женщин перед ними. А тут? Причем только сейчас увидела, что на ней или на нем, не знаю даже как правильно сказать, надеты панталоны с большим разрезом между ног. Точно такие же я видела в иллюстрациях старых книг о нижнем белье. А тут передо мной сама история оживилась, да еще в таком образе перекрученном, вывернутом наизнанку. Именно так я их и видела в этом разрезе у нее, пусть уж так буду называть, раз в женское платье нарядилась, причем так отчетливо, и надо сказать, что довольно эротично и очень привлекательно. А тем временем, мой ценитель рукой взял приап, и слегка поигрывая, покачивая в руке, отпивает бокал вина неторопливо. Потом опять та же картина, и только ее грубоватые, ломанные и подстроенные под женщину вздохи и выкрики убеждают меня, что это делают на самом деле не пара – как все, а те, неправильно ориентированные. Я конечно тут же меняю свои намерения и теперь с возбуждением взираю на такую напруженную спину счастливого ценителя крепкого и вздыбленного и, как я представляю, такого горячего и никогда не холодного. Они заняты собой еще некоторое время, и меня все сильнее достают их ставшие уже взаимными вскрики и оханья.

Потом спина снова отклонена, но между ног появляется самое настоящее женское лицо, сильно накрашенное с мушкой на щечке, но очень милое и проказное. Что это? Что это за игра воображения, чувств. Глаза-то меня не обманывают! Тем более на ней такой огромный и кудрявый парик. Но все равно у нее между ног все тот же приап, правда, уже испускающий дух. И не дух, а то чего так нам от них и приятно, и тревожно, и колко. И я вижу, как она медленно садится, еще шире раздвигая колени. А этот ценитель, кто спиной все время сидел ко мне, берет салфетку и промокает аккуратно истекающие соки из…, но теперь уже простите, ну точно – из него! Ну, а потом, как и положено – поцелуй от него! И какой! Все, теперь и мне надо уносить ноги. Аккуратно и стараясь не шуметь, почти на самых цыпочках, делаю первые шажки, но… Вот же этот старинный паркет он не скрипит нет, он рычит! Хрюкает, стучит. Я и пяти шагов не успеваю отойти, как в коридор врывается свет. Потом это явно обращаются ко мне.

– Мадам тра-ля-ля…

– Что? – Оборачиваясь, и по инерции отвечаю.

– О? – Голову поднимаю, а это она, та в большом и старинном платье, в парике идет уже ко мне. И опять обращается ко мне.

– Мадмуазель! Тра-ля-ля. – Все по-французски. А потом сразу же разрождается потоком слов, жестов, мимики лица, не понимая, что я ничего не понимаю. Стою и как нашкодившая маленькая девчонка только головой киваю. Но свое любопытство к ней не скрываю, особенно от того, что я только что видела ее в других реверансах. А она надо сказать, его так передо мной элегантно, раз и припав на ножку, отставленную за ножку, красиво приседает, расправляя руками в сторону свое огромное платье, склонив в мою сторону голову в парике. Ну и что же дальше?

Вспомнила анекдот как раз о том, что надо знать иностранный язык. Это когда двое наших летчиков у немцев в плену и один уже пришел с допроса, отплевывается кровью, а другой к нему:

– Ну как, Коля? – О тот ему:

– Ведь говорили же нам, говорили? Учите, мать вашу, матчасть и язык!

А так как я ни бум-бум по-французски, то меня принимают за шпионку наверное, и тянут туда к себе за дверь в комнату, как того летчика-незнайку. Я упираюсь, только мычу, а ей на помощь приходит ценитель ее прелестей, и они вдвоем довольно легко меня к себе вдвоем раз, и вот я уже лежу на столе! Потом оборот, сильный толчок, ноги разлетелись в стороны, платье задралось так, что я вижу, не только как ноги мои торчат, но и то, что еще может сдержать их натиск. Это мои изысканные шелковы трусики, которые я специально надела на это свидание. Но! Не оценена и эта красивая преграда. Я растеряна, я уличена в подглядывании, напугана и все сразу. Почему-то не могу закричать. Понимаю, что нельзя молчать, но что тут сказать, не знаю, что кричать? И я как-то тихо и скромно чуть ли не мямлю.

– Мама! Мамочка!

– Мама? – Это один из них. А другой его поправляет и как это я говорила, с ударением не на последний, а на первый слог – мама.

– Мадмуазель тра-ля-ля? – А что сказал, что спросил, но словно его понимая, я ему.

– Русская я! Мадам русская.

– Руссо? А, Мадам – Руссо! – Радостно, но не отпуская моих рук, не снимая меня со стола.

– Да, да! – Отчего-то я радостно. – Я, Мадам – Руссо! Руссо Мадам! Отпустите!

Потом они, то один, то другой весело так и слышу, как один другого поправляет на слове мама. Правильно говорит это слово мама, как я.

– Бьен, трес биен! – Говорит ценитель, склоняясь ко мне между ног. Я вспомнила, что это означает. – Хорошо, очень хорошо.

– Нет, нет, не бьен! Плохо не надо! Прошу вас господа!

– Трес маувис? Нон биен! – Что-то не очень хорошо? Нет, хорошо! Понимаю.

Да, вот теперь вдруг понимаю по-французски. И радуясь этому.

– Не надо меня… – О, черт! Как же им это сказать, как у них это называется? Почему-то вспомнила, что об этом спросила Мари, а та смеясь, мне ты, мол, что же хочешь узнать фольклор проституток. Пристыдила, а зря!

– Не надо меня шпокать! – Почему-то так ляпнула.

– Квест се квье, шпокат? – Мол, что такое шпокать?

– Нет, нет! Ну, не надо месье, не надо меня еб…..

– А, е…. – Тянет догадливо. – Е…. твоя мама?

– Да, да! – Улыбаюсь им. Вот оказывается, как хорошо, что наш мат понимают везде, радуюсь, что они понимают меня.

Ну, наконец-то, и изнывая от неудобства своего положения и того что им матом и кому, я начала ерзать, пытаясь вырваться, но этим только усугубила свое положение.

К тому же с ужасом поняла, что они мои слова матом восприняли буквально, как мое приглашение, просьбу! Получилось, как будто бы я их сама попросила об этом, чтобы они меня…. Вот ужас-то?

И все, что потом происходило, я так и восприняла как свою роковую ошибку!

Потом все так и пошло, дама тут же следом на свое прежнее место на столе и, перехватив мои руки, уселась прямо на мое лицо, закрывая меня ворохом юбок. Я задыхаюсь, мне стало страшно, начинаю теперь уже кричать, но из-под этих тканей, складок, из-под навалившегося на лицо чужого и горячего тела понимаю, что срывающийся в отчаянии голос мой не слышен. А в ногах уже чувствую, что их жестко стиснули руки ценителя и что он уже тянет с моих бедер за резинку, растягивая мои такие великолепные трусики. Я начинаю дрыгать ногами, ору куда-то в ворох тряпок и тканей горячего тела с чужим, острым запахом мужского пота, излияний его сока. И уже следом чувствую, что трусики мои стянуты, сброшены с одной ноги, и тут же я, ощущая свободу, от отчаяния, из последних сил, сильно взмахиваю и с силой опускаю, бью куда-то в него того, кто уже лезет ко мне вперед головой между ног. Я попадаю в цель, несомненно, потому что слышу, как вскрикивает ценитель, отпуская ногу. Тогда я тут же с силой, опять согнув, а затем, разогнув и взмахнув ногой, бью туда же, теряя туфлю! Следом, взмахнув ногами, перекидываюсь, попадая коленями в нее, сбиваю своим весом, через мгновенье слетают все тряпки с меня, я вскакиваю на столе на ноги. Успеваю увидеть, как она откинулась и сама запуталась в юбках, я прыгаю со стола. Падаю, вскакиваю и, больно ударяясь плечом раскрывая дверь, вылетаю в коридор. Все! Спасена! При этом теряю вторую туфлю, свои великолепные трусы и босиком мчусь к спасительному свету общего коридора. Сзади слышу крики, топот, но я быстрее, я лечу. Мчусь так, что еле успеваю на повороте и тут же из общего коридора, перепрыгивая по нескольку ступенек, бросаюсь вниз на улицу. Темно, но я подальше стремлюсь убежать, скрыться! И мчусь уже босиком по аллее, а потом резко в сторону и куда-то в кусты! Думала со страху присесть, но за что-то цепляюсь, валюсь в куст и больно ударяюсь, царапая себе руки и лицо об ветки. Потом бах! Приземляюсь больно! Не могу отдышаться, успокоиться от всего. Сердце колотится, задыхаюсь и еле-еле перевожу дыхание. Потом радуюсь оттого, что не слышу за собой никакой погони. Ну, все! Вырвалась! Убежала, отбилась! И тут же сама себе засмеялась, вспоминая, как я из-за незнания языка перешла на матюг, просила меня не трогать и не е….!

Потом в темноте, спотыкаясь босиком, брожу по парку. В дом идти не решаюсь, боюсь новой встречи с теми извращенцами и потому, в конце концов, набредаю на озерцо. Оно изгибается, и я замечаю в потемках, что в одном месте забор опускается, образуя довольно большое свободное пространство, под которое я тут же пролезаю и оказываюсь на улице, на шоссе.

Мимо проносятся машины, обдавая меня светом и гарью, а я бреду себе вдоль дороги куда-то подальше от этого злосчастного места, где только что избежала счастливо бесчестия и насилия. Потом кто-то тормозит. Я не вижу из-за темноты его, но он меня приглашает садиться в машину. Залезаю, опасливо поглядывая на моего спасителя. А когда я ему называю адрес, он почтительно оглядывает меня, потом нерешительно спрашивает, но я уже увлеклась своим отражением в зеркале и вижу какая же я страшная. У дома я прошу его обождать, и только после того, как я начинаю говорить, консьержка признает во мне свою постоялицу. Следом суета, благодарность моему спасителю, и вот я уже у себя в своей комнате, куда прохожу по лестнице, оставляя на ней свои мокрые и грязные следы от босых ног.

Мой вид ужасен. Лицо и руки расцарапаны, грязные, одежда порвана, и вся перепачкалась. Не удивительно, что меня в таком виде не признали, так как я и сама себя не узнаю. Пока стаскиваю с себя грязные остатки платья все время думаю о том, почему же это произошло, а, вернее, чуть не произошло со мной.

Я что им не доходчиво сказала, что я русская? Или они, что же не видели, что я леди, мадам. И вообще, как они посмели ко мне прикасаться, даже попытались изнасиловать?

И только уже спустя час, после ванной и смены белья я наконец-то поняла, что для меня на этот раз все закончилась счастливо. А ведь могло закончиться и не так. Горничная тут же принесла перекись водорода и обработала мне царапины. Потом все участливо мотала головкой, жалея меня, но все попытки добиться от меня чего-то вразумительного закончились бесплодно. Я хоть и стала понимать французский, но не настолько, чтобы им объяснить, что же со мной произошло. А где же Мари?

Не дождавшись ее, улеглась и тут же крепко заснула. При этом еще успела подумать о том, что вот и расплата за свой нос, который я сама засунула в чужие дела. Нет, поправила себя, не в дела, а в чужие штаны! Нет, не штаны! Какие там штаны? Нос сунула под чужую юбку. Вот так-то! Потом, засыпая, сама себе тихо напоминая, сказала:

– Теперь будешь знать, как свой нос любопытный совать под чужие юбки!

Разгадка потерянных трусов и туфель

Мари осторожно вошла и сразу же с порога засыпает меня вопросами.

– К тебе можно? Как ты? Куда ты ушла? – Я благоразумно молчу.

– Где это ты так расцарапалась? – Замечает на мне небольшие остатки следов от царапин.

Я молчу и пока соображаю, что ей отвечать, что говорить, а о чем промолчать, она сама.

– Ой, что было? Там пригласили, – и она называет знаменитого артиста, шансонье, – он представляешь, пел прямо перед нами, а с ним рядом подтанцовка, девица, в таком красивом старинном платье и парике. Жаль, что ты их не видела.

Я уже хочу сказать, но она перебивает.

– А потом, ты представляешь, они перед нами канкан. Ну, это когда ноги задирают. И мы потом со смеху покатились.

– Почему?

– Да у той, что нарядилась девицей, как только канкан они начали, то сразу же и не догадались, что у нее там мелькает с бантами между ногами. А это… – Я ее перебиваю и говорю.

– Мужчина с пропущенными в проймах панталон гениталиями и все, как у рыжей девицы, бледно-розового цвета или рыжее.

– А ты откуда знаешь об этом? Ты что же все видела?

– Видела.

– А почему мы тебя не заметили?

– А я была под волшебной шапочкой невидимкой. Понятно?

Мари смотрит секунду, а потом, схватывая на лету, начинает обсуждать варианты того, как я могла все увидеть. А я, стараясь ее подразнить, все отвергаю.

– Нет, как ты могла в окна? Они же на втором этаже, высоко и стены гладкие, не подтянуться. Нет, из-за двери таких деталей не увидишь, дверь далеко отступает.

Она еще пару вариантов, а потом говорит, что не понятно ей все, и что я для нее все больше становлюсь загадкой. Особенно, она добавляет, как ты сблизилась с Халидой. Сказала и опять на меня взглядом уставилась, как она это делала всегда, как только разговор заходил о Халиде и обо мне.

Потом она еще несколько попыток предпринимала, к разгадке о моей осведомленности, пока не позвонила Халида.

Она с ней разговаривала, чему-то удивлялась, поглядывая на меня, а потом мне.

– Халида спрашивает тебя о том же, что и я. Что ей ответить?

– Скажи, что я раньше ушла, хотела мужу позвонить, а домой добралась на такси.

– Ага! – Говорит, ехидно улыбаясь. – Без туфель и трусов, которые нашли почему-то в апартаментах певца, а туфли, один у него же под столом, а второй в коридоре у стенки, напротив. Теперь мне понятна разгадка и твоя осведомленность об анатомических особенностях артистов. Ну и как?

– Что значит как?

– Как они тебя там…?

Я смотрю на ее ехидную рожицу, которая расплылась в самодовольной улыбке, а следом на моих глазах появились слезы, которые она заметила, потому что сразу же ко мне.

– Что, что случилось там с тобой, с ними? Скажи? Неужели они тебя… – И я плача, киваю ей головой. Мол, да!

Она еще все пытается понять, как все произошло, наверняка представляя себе, что те двое были во мне, что насиловали, но я, не желая давать ей разыграться в фантазиях, рассказала все, как было на самом деле и без утайки. Себя не выгораживала, когда говорила о том, что за ними подсматривала, а, наоборот, сказала что такое увидела впервые, и мне это поначалу даже понравилось. Посчитала это очень эротичным, когда двое мужчин между собой.

Потом пояснила ей, что я к таким вещам, как мне казалось, была равнодушной, а вот когда сама увидела, то поняла, что это тоже такой же секс, как и секс между нами, женщинами. Она оживилась и по тому, что говорила, я поняла, что ее этот вопрос тоже волнует. Спросила ее, а Мари ответила, что смотрит порно и все больше предпочитает с транссексуалами. Очень уж возбуждающее получается соединение, груди женской и сути мужской, и самого факта отдачи ими себя на потребность мужчинам. Особенно туда и потом, как они все это делают, как и мы женщины с поцелуем французским.

А так как все это время трубка телефона лежала, то она весь наш разговор передала Халиде. Потом взволнованно мне.

Говорит, что Халида приносит извинения за происшествие и нетерпение артистов, но, может быть, я сама в чем-то им не отказала или так себя двусмысленно повела?

– Ладно, пусть не волнуется. Как криминалисты говорят: было или не было, зависит от намерения и глубины проникновения.

Она переводит, а потом просит еще растолковать – насчет погружения. Под конец разговора трубку передает мне, и я слышу как Халида, коверкая слова, говорит по-русски, что она любит меня. Я ей тоже, коверкая слова по-французски, что я люблю, мол, тебя. Так и говорю ей.

– Халида, я… же тем, же тадор, же сюи фу де туа. Перевод таков: Халида я люблю тебя, я тебя обожаю, схожу с ума.

Зря, может быть, так я?

Мари смотрит на меня разочарованно, я ей передаю трубку и она снова с Халидой, трата-та. Потом она мне.

– Халида говорит, что ей ты все больше нравишься, и она говорит, что хотела бы с тобой посмотреть, как любовью занимаются леди-бои. Она спрашивает, ты не против того, чтобы увидеть все это на самом деле. Она пригласит тебя на шоу с трансиками. Ты, как?

– Что? Какие там еще трансики? Достаточно, по крайней мере – мне. Ты ее лучше спроси, когда она уже обо мне переговорит с кутюрье? Так и скажи ей, что пока не получу от нее согласия кутюрье то никаких трансиков или чего-то еще.

Мари откладывает трубку.

– Ну, что? Что ответила Халида?

Мари отчего-то прячет глаза и все медлит с переводом ее слов мне.

– Мари, в чем дело? Переводи… Слышишь, говори, не молчи.

– Она, – мямлит Мари, – говорит, чтобы ты к ней сама и без меня приехала, по адресу…

Дальше, чуть ли не плача шепчет мне, сообщает куда. И сколько я к ней потом, то не могу понять, ничего: то ли она дает такой перевод, то ли Халида меня и правда зовет. Но для чего? И сколько потом не терзаю Мари, она только смотрит на меня как затравленный зверек и больше мне ничего. Так и не поняла я, что за этим приглашением мне? Но…

Вот же какие мы? Не знаю как Вы, а я вот такая: стоит только какой-то интриге вокруг меня, так я словно срываюсь с цепи, мне теперь уже надо все выяснить до конца и понять, а что же за всем этим стоит, и что мне еще предстоит? И меня не пугает, ни то, что я теперь буду сама, ни то, что без Мари к ней, но точно к назначенному Халидой часу я подъезжаю.

Так не любят у нас

Выхожу из такси, особняк какой-то передо мной в череде таких же домов. Всех тех, чьи владельцы не простые французы, как я полагаю, а дома для состоятельных людей. Ведь такие дома в Париже – это же просто признак бьющего через край достатка. И пока я шагаю к ступенькам подъезда, то мне уже открывает сама Халида. Вот это да!

– О, мадам…. – А дальше что-то такое связанное с ля мур и шэрше ля фам.

Так я понимала. Что она мне о том, что она искала женщину и нашла, как я догадалась. Потому я ей тоже что-то такое, что знала.

– Халида, я …же тадор.

Расцеловались, а она, оглядев меня, от избытка чувства:

– Ой, ля-ля! Мадам! А ла речерче де боннес. Дюне беле ет елле мюме ест магнефику.

Ничего не пойму, только целуюсь и поняла, что я ей понравилась и что я магнефику, то есть прекрасно, хорошо выгляжу. Ну, и слава богу! За ней следом прохожу в дом.

Она что-то мне говорит, а сама я вижу, что рада моему приходу. Потом, помогая мне снять верхнюю одежду, крутит меня, разглядывая на мне обновку. И тут я уже сама ей что, мол, это я. Тыкаю в себя пальцем и говорю ей, что это я сама – для себя. Показала на пальцах, как будто я ножницами работала и как я иголкой, и при этом все тыкала пальцами то в себя, то в нее.

Он вскинула брови, стояла передо мной изумленно и все мне:

– Квист тои, тои мюме коусе сете робе?

Ну, робе я уже знала, так у них платье, как у моряков, у тех тоже роба как я узнала потом, это тоже их платье, одежда. А вот что все и о чем, но по тому как она меня всю извертела я поняла, что она в самом деле поверила, что это я такое платье пошила.

И вот так мы с ней вместе переговариваясь, больше на пальцах, словно дети входим в дом. Ой, мама! А всюду мадам и месье и все молоды, улыбаются мне. И пока я с ними, то она громко им всем о том, как я поняла, что это платье, которое было на мне, оно сшито мной.

Это я поняла от того что ко мне подошли сразу несколько женщин и стали вертеть меня, щупать и трогать и все они говорили вот то, что я вам переведу, а потом уже нет.

– Elle a fait cette robe! «Она сама сделала это платье»!

– Imaginez, elle est elle-même. «Представляете, она сама»

– Hou la le russe, voici le donnе! «Ничего себе русская, вот дает»!

– Et les cheveux et les tresse chez elle, à vous de voir quel type de cheveux et les tresse?

«А волосы и коса у нее, вы посмотрите, какие волосы и коса?»

Потом меня Халида провела вперед, все мужчины встают, кланяются и ручку целуют. А это ведь женщине так приятно и элегантно! Вот так и начинается мое безрассудное вхождение в их общество.

Потом всех приглашают к столу, и я следом, рядом с Халидой. Овальный стол красиво убран приборами и цветами. Сажусь рядом с Халидой, которая, как я поняла, в этом доме хозяйка. Она все время что-то им говорит, и они ей отвечают, смеются и на меня поглядывают. А я словно кукла: глазами луп да луп, а о чем это они и что, не понимаю ничего. Но потом тост и явно в мою честь. Пьем, а потом закуски и все честь по чести. И уже за столом я начинаю отходить от того напряжения, которое все время во мне было, пока я у всех на виду. По мере застолья, в котором я все время как серая мышка, отхожу постепенно, а они не так, веселятся, смеются, едят, пьют, и нет-нет, а на меня да и взглянут. Пользуясь случаям их занятости собой, я начинаю их всех потихоньку разглядывать, но как только я на кого гляну, как тут же утыкаюсь в свою тарелку словно глухонемая. Сижу и что-то вкусненькое жую молча, смотрю по сторонам украдкой. Но разве же это застолье – в молчании? Мученье мне без Мари да и только!

Потом уже вижу, несут десерт – сыр и коньяк, сигареты. Ну все, слава богу, закончились мои испытания и мне уже надо. Надо туда… Наконец-то я встаю и Халиде говорю, что мол, мне надо позвонить. Она догадалась и провела за соседнюю отгородку общей комнаты.

– Мари! Ты слышишь?

– Да, говори!

– Я у Халиды на банкете, но ничего не понимаю без тебя, извини. Как мне не хватает тебя.

– И что, это все, что ты хотела сказать мне?

– Мари не обижайся, в конце концов, мне ведь надо все это для дела. Ты можешь мне помочь?

– Как?

– Я подзову к телефону Халиду, а ты ее переспроси, кто это у нее в гостях и как я тут им, понравилась или как?

– Хорошо, что еще?

– Спроси, насчет того, когда со мной будет работать кутюрье.

Зову Халиду и тяну ее к телефону. Пока они говорят, я нетерпеливо еще раз прошу трубку.

– Мари еще спроси, как мне попасть в дамскую комнату?

– А ты что, прямо там и описаешься перед ней от восторга общения с ней, твоей Халидой?

Мари! Ну зачем же ты так грубо, помоги лучше мне, а то я… Ой, Мари!

Халида трубку взяла и, выслушав мою просьбе от Мари, смеясь повела меня следом и сама со мной, не пойму только зачем это она вместе зашла в туалетную комнату.

Но я только увидела долгожданный стульчак, как на него, задирая платье, опуская трусы мигом запрыгнула и такое выдаю, что права ведь Мари! Поднимаю голову и вижу как Халида, искренне смеясь, рядом присаживается на биде, задирая платье и стягивая черного цвета элегантные трусики, все, как и я только фасом ко мне. И пока мы с ней словно девочки маленькие присели то смеемся, глядя в глаза и пока я, да она, мы сидим с задранными платьями чуть ли не против друг-друга и тут она…

Потом как в замедленной съемке.

Я почему-то смотрю только туда, вижу, как у нее в просвете сбегают там капельки и следом на меня опускается ее горячая рука, она всем телом наваливается на меня, наклоняется, тянет, обхватывая за шею, притягивает к себе и следом целует куда-то в затылок, шею. Я не могу встать, ноги стреножены, платье задрано неприлично на бедрах и следом ко мне туда, между ног опускается ее рука…. Ой мама!

Потом происходит такое, что я уже вскакиваю и рядом стою перед ней, а она все ниже и ниже скользит лицом в поцелуях туда по животу… Боже, да что же это? За что это мне?

Но почему-то я так и держу свое задранное платье и жду… Жду почему-то ее поцелуев туда… Туда, где только что стекала водичка моя и где до этого я даже не представляла себе, что буду так перед ней, в таком виде стоять и ждать поцелуев туда в свой бугорок между губ…

Потом я, увидав отражение свое и ее в зеркалах тут же стесняясь, пытаюсь оттолкнуть ее голову, ступаю вперед, путаюсь в трусиках и валюсь на нее, мы с ней словно мешки валимся на кафельный пол, ударяюсь больно спиной… Пытаюсь прикрыться ладонью, просунутой между ног, но… мешают трусы, путают ноги, мысли мои и свои представления о сексе с ней. Неужели, мелькает в моей голове, это будет вот так на полу и где?

Но в следующую секунду она уже на мне улеглась, придавила телом, раздавила своим весом и рукой своей поднырнула под попку… Следом ее пальчик, коснулся, легко по мокрому следу проникает ко мне в …. Вы не поверите куда один пальчик влезает ко мне, а следом другой, но тот куда надо мне… Потом сразу же рука ее в растопыренных пальцах вся во мне, и я как бы сразу оказываюсь там между ее пальцами. Большой пальчик входит, как мальчик, а вот указательный пальчик как самый нахальный лезет, врывается в место запретное во мне. Я вдруг вскипаю от натиска и внезапного проникновения, от всего ее грубого вторжения со всех сторон … Секунду, две, три… Ее пальцы все время в движении проникновения… Я раздавлена всем; ее телом, и тем, что во мне, и вот еще мысль промелькнула, и где? Не давая опомниться, она погружает, словно вонзает в меня глубоко свои пальцы… Мне больно, мне неудобно, мне не, не…

– Нет! – Кричу – Нет! Отпусти! Не бьен! Нет не бьен! Пусти, слезь с меня!

И сталкиваю с себя…

Как я потом вылезала, хватала, натягивала трусы и скакала при этом на одной ножке со слезами на глазах – не помню. А Халида все пыталась ухватить меня за оголенные ноги и повалить рядом с собой, следом – того не помню уже. Только вспомнила, как я дала ходу оттуда и дверью хлопнула громко, скатываясь разъяренно на улицу. Хорошо, что Мари мне подсунула мои визитки, которой воспользовалась, второпях подзывая такси.

– Ну как? Как все прошло? – Спрашивает меня Мари, как только я молча мимо нее прохожу.

– Ничего.

– Как ничего? А что же она, почему больше трубку не брала, где была? Ведь я же звонила ей. – Я молча сижу перед ней на диване, и видно у меня такой вид, что Мари мне:

– Я так и знала, я ведь чувствовала! Она не достойна тебя, она плохая! Я ведь говорила тебе, предупреждала! Почему ты меня не слушала? Я же для тебя, я тебя….

Припала ко мне и заплакала.

Я сидела и гладила ей головку, такую аккуратную и умную, не то, что такую глупую, как у меня. Ее гладила, а перед глазами картины того позора, что мне Халида устроила с собой. Но то ведь оттого, что я так сама поступила.

А ведь, правда, как это я так нагло приперлась туда к ней? Ну и что?

Получила, вот так! Будешь теперь знать, как влезать к ним словно танк, и по такой дуре как я, все так и будут, но не стрелять, а сначала будут с тобой рядом садиться в туалете, а потом лезть руками, куда мне не надо!

Еще скажи, что счастливо и достойно отделалась ото всех. А то бы она тебя там оставила и тогда бы уже разнесла бы в тебе все, что ей было надо, вытащила бы, вывернула бы из тебя все вместе с твоими деньгами!

Ну, так ты поняла, наконец, что ей от тебя надо?

Наконец-то я все осознаю, что мне так и не пробиться через нее к кутюрье, и что ей только того и надо во мне, чтобы моими деньгами играться, да со мной, словно с девкой дворовой. Потому что и тут, как у нас дома, трахают девок дворовых по туалетам. Но я же не девка дворовая! Да что же это я, как я могла допустить с ней такое, как я поддалась на нее притязания? И почему она ко мне туда? Где же гордость моя? Где же, в конце-то концов, моя честь! Я ей покажу, как туда в меня лезть!