Текст книги "Париж между ног(СИ)"

Автор книги: Роузи Кукла

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Ставкана Халиду

– Нет? Почему нет? Спроси. – Это я так Мари прошу переводить.

– Что он? Занят? А ты скажи, он же обещал!

Так, думаю, что-то не так, а вот что не пойму? Говорю об этом ей, а она пожимает растерянно плечиками.

Мы ведь и ехали сюда потому, что накануне она с ним от моего имени говорила и он, этот кутюрье дал согласие на встречу. А еще он сказал, что хорошо помнит меня, особенно он запомнил мою косу. Он так и передал, что, мол, помню хорошо: Руссо-мадам, трессе блонде. Мадам с русой косой.

И вот сейчас мы с ней стоим в его мастерской, среди таких занятых мастеров, и я чувствую, что еще одни мой неверный шаг и все то, о чем мечтала, и что думала как в сказке, это все возьмет и рухнет! Это поняла Мари, потому я вижу, как она растерянно ищет в моем взгляде действий, ищет во мне поддержку, понимая, что если я сейчас развернусь и выйду, то и ей с отцом не будет спокойствия и достатка.

Ну и что же мне делать? Секунду отчаяние как снежный ком свалился, придавил, приплюснул. И то, о чем я давно и в тайне мечтала, особенно сейчас, после такой материальной поддержки моего мужа, медленно накренилось от спокойных слов этого заносчивого кутюрье и вот-вот сейчас, и прямо на моих глазах, завалится и рухнет.

А как же то, что я сама могу, хочу этим заняться? А как же моя мечта? Я и мои модели белья, женского платья, в которые я мечтала одевать их, милых, красивых и некрасивых, и дома, и может быть, даже тут? Как с этим быть? Неужели все то, к чему шла, огрызаясь, страдая, в желании выжить, самой на ноги встать, что все это в одночасье стало таким не нужным?

Я пятнадцать лет потратила на то, чтобы уйти от нищеты! И что? Эй, кутюрье? Ты опять меня тянешь назад? Нет! Не бывать этому! И потом, у меня же прекрасно получалось самой, я можно сказать, в совершенстве овладела мастерством раскроя и пошива на фабрике. А иначе бы, зачем же тогда я туда шла? Ведь это была моя мечта – самой стать дизайнером женской одежды, а еще лучше и кутюрье. Нет! Я не для того сюда ехала, чтобы смотреть варьете и на кровати с любимым мужчиной кувыркаться. Мне надо дело делать! Дело свое открывать! А теперь, когда я от своего мужа такую получила подпитку во всем, то как же я могу отступить от задуманного? Что мне делать потом со своей мечтой?

Наверное, я так выглядела тогда, что меня не заметить не смогла Халида.

– Мадам-Руссо, – переводит Мари, – она спрашивает тебя, Вам нехорошо?

– Кто? Кто спросил она, которая отошла? А это кто? Кто? Как зовут, Халида? И она, ты говоришь, его девушка и как, как? Да не прима нет, тогда лучше скажи, что она моя путеводная звезда и спасение. От чего, от чего да от этого всего!

– Так Мари, ну что ты замерла и стоишь как тот манекен, за мной, следом давай, скорей! Ну что ты копаешься Мари? Лучше скажи, куда Халида пошла? Туда?

Я сразу толкнула дверь и зашла, а там полураздетая Халида, и на ней портной и помощница примеряют какой-то наряд, только наметанный, сшитый можно сказать на живую нитку, как и мои дела.

– Мари переводи! – И дальше я, вся выворачиваясь из себя, вся расплылась в лести, чтобы мне сдохнуть на месте! И говорю, словно заведенная, к тому же я, развязано так и по-наглому, оттолкнула портного и, уже приседая, тяну выше, задирая край ее платья.

– Нет! Такие ноги нельзя скрывать! – Мари быстрей, поспевай, переводи скорей! – Это же ноги Лолабриджиды, Софии Лорен – и уже видя, что она не понимая, наверняка о них даже не знает, я в отчаянии добавляю.

– Это же ноги эроса, самые сексуальные ножки в Париже!

– Она говорит, что впервые такое слышит от женщины. И говорит, это правда что Мадам-Руссо так считает?

– Ну да! Скажи ей еще, что она бы смогла и в Москве с такими красивыми, длинными ножками как у газели. – Что? Ну, скажи тогда как у горной козы, что ты застряла, сообрази, мать твою! – Скажи, что я поговорю там и она сможет приехать в Москву на просмотр. Нет, скажи на показ! Да так и скажи! На показ к Зайцеву!

И уже слышу, хотя Мари все еще переводит, как эта Габриель, эта восточная, сухопарая развратница переспрашивает ее, смотря на меня изумительно.

– О, Маскава? Затсав!

– Да, да! Скажи, что я согласна с ней встретиться еще и все обговорить! Пусть скажет, где и когда? А лучше уж пусть скажет мне, покажет такое, что я Мадам-Руссо не смогу нигде, а только в Париже увидеть? И еще скажи, что с ней все в порядке будет, я все оплачу!

– Ну, Мари? Да, да так и скажи! Пусть выбирает, пусть все будет, как хочет она! – Мари раскрывает вопросительно глазки свои, но все переводит.

– Да и еще скажи, что я секс-символ Москвы, что секс-бомба России и что я с ней хочу, как это тут говорят, хочу покутить, оторваться, посидеть и что мне просто безумно нравятся ее красивые ноги!

Слышу, Мари переводит. Смотрю на Халиду и вижу, как она колеблется, но уже улыбается мне и тогда я ей на колени свою руку кладу, и веду вверх по бедру, а потом-раз! Прямо в коленку ее костлявую быстро коснулась губами и тут же выпрямилась перед ней.

Ну? Что тебе еще надо? Куда тебя еще целовать? Она платье и то место прикрыла, а потом мне что-то такое быстро, но с чувствами, растопырев глаза. Мари не успевает, но то, что она лопочет, меня вполне устраивает! Ну все! Слава богу!

– Иди же ко мне Халида! Дай я тебя поцелую как делает это секс-звезда, с красивыми таким женщинами у себя в России.

И не дожидаясь конца перевода, я ее руками прижала к своей груди и чувствую…

Ой, мама! А может, хватит и этого не надо?

Но все равно. Поцелуй принят! Еще бы! Ведь я в него всю себя вложила с отчаяния и сумасшедшим напором. Она словно меня обожгла? Нет, честное слово! Стоит, улыбается и уже как-то не так говорит, за руку взяла, вот теперь сама прижала, обняла. Вот так-то милая! То ли еще я тебе устрою? Ты еще долго будешь помнить меня – лучшую в твоей жизни Мадам из России!

– Да и вот еще! Скажи ей Мари, что я за нас заплачу наперед. Триста долларов, хватит?

Потом едем в машине домой.

– Ты что? – Смущает меня Мари своими вопросами. – Ты что, в самом деле, решила с ней? А как же твой Игорь?

И мне ей приходится долго и нудно все объяснять, что я… И все и о том, что я все для того сделаю, чтобы этот упрямый кутюрье пошел мне навстречу, а что касается Халиды, то пусть не беспокоится! Она только самый кратчайший путь к нему, если конечно ты мне правду сказала. Ну, а если не так?

– Так, так все Мадам! Я вчера все узнала у Пьера!

– А Пьер это кто?

– Он мой друг, мой бой-френд и я ему вчера рассказала, и сама попросила помочь, особенно после того как ты мне и отцу предложила с тобой…

– Ну и он что? Откуда он знает?

– О, Пьер знает все! Он же работает журналистом при журнале Фашион-мода. И ему обо всех, и у него свои люди везде, и у того Кутюрье тоже. Так что Бест, если можно и его, если что, то к себе он ведь старается тоже.

– Это почему же?

– Ну я сказала ему, что ты из Москвы и что с мужем решили в Париже заняться высокой модой, и что, прости меня сказала ему, что ты миллионер, нет, что твой муж! Прости, что не надо так было?

– Насчет высокой моды не знаю, думаю еще, скорее возьмусь за трусы!

– Что за белье, кюлот, пантье? Прости, что такое трусы, это что же, нижнее белье женщин?

– Ну да! Есть у меня одна задумка, но пока давай завтра или когда она тебе сказала?

– Да Мадам, завтра в четыре часа по полудню позвонит, но вот когда и где, даже не знаю, куда она вас поведет?

– Нет, дорогая не меня, а нас поведет с собой, и ты вместе со мной!

– Ну я не знаю, а если это куда-то… Ты знаешь, ведь Халида манекенщица, и у нее знаешь какие могут быть мысли на этот счет? Потому что у них принято с девушками дружить. Только бы не в Ле Пулп!

– Ле Пулп? Это что?

– О, Ле Пулп! – Это ее папаша уже подключился, даже к нам повернулся от руля своего.

– Так папа! – Говорит, возмущаясь с ударением на последний слог, как тут принято у них. – Папа вы не мешайте, это не ваш бизнес! Везите домой. Да, а мне куда?

– Со мной!

Мари и вино

По утрам и вечером теперь мне с косой помогает Мари.

В это утро Мари не узнать, как вошла, так все Мадам да Мадам. Расстроилась и немного бледна.

– Ты как Мари? С тобой все в порядке. – Она мне: – Да, Мадам.

Но вижу, что какая-то не такая она и слишком часто я слышу от нее это мадам.

– Так Мари! Мне не ври! Говори в чем беда?

– Ах, Мадам! Вы расстроили меня вчера. И зачем Вам эта Халида? Она плохая, хитрая, жди от нее беды. Вы бы ее лучше оставили в покое? Вам не надо с ней встречаться.

– Ты что же, ревнуешь? – Расчесываюсь и смотрю в зеркало, так как она старательно избегает моего взгляда. – Ну и что ты мне еще скажешь насчет Халиды?

– Вчера Вы меня расстроили, а сегодня – родные. Мне стало грустно и одиноко. Что же мне делать? Я не хотела, но сейчас решила рассказать Вам, что у меня дома происходит.

И вот под ее рассказ уже убрана коса, расчески и щетки, и мы с ней сидим на диване, и она все мне о себе, о Пьере, своем отце, маме.

Я слушаю ее неторопливый и немного грустный рассказ о том, что даже в Париже, этом Вавилоне народов, все равно есть непонимание между национальностями, есть нетерпение к обычаям других народов, поведению и традициям другой нации в этом мегаполисе. Оказывается, Пьер недоволен тем, что хоть и Мари чуть ли не от рождения в Париже живет, но как обычная француженка себя не ведет. И к тому же отец ее:

– Никаких посягательств на девственность, только в браке, а если ослушаешься, то забирай свои вещи и уходи куда хочешь!

– Причем, мы все говорим отцу: я, Пьер, мама, ну что же это за дикость такая, а он все стоит на своем!

А тут Пьер мне поставил ультиматум: выбирай, или вместе живем, или я ухожу, не могу больше так. А то у меня говорит, как в той пословице получается: «Близко к церкви, да далеко от Бога», я же не мальчик, а мужчина взрослый, и ты самостоятельная уже, либо так как я говорю, и мы спим, либо оставайся с отцом.

– А ты что же с ним ни-ни?

– Ну как Вам сказать?

– И что? Ты ему никаких не разрешаешь вольностей и даже не решаешься на такую шалость как поцелуй?

– Ну, это у вас там поцелуй шалость, а тут ведь что ни говори, а тут француженки живут, потому и такой поцелуй.

– А понятно. Ну, так если уже ты ему поцелуй по-французски, то тогда только два шага.

– Ага, как бы не так, отец узнает – убьет. Он и так возмущается всяким показом, который видит вокруг, а тут еще я его дочь? Вы представляете, что же будет потом?

Потом она говорит, что Пьер уже ей в сердцах сказал, что у вас у славян все не так! Не такой бог, вера не та, обычаи дурацкие и вообще говорит я жалею, что я с тобой! Надо мной уже все смеются! Я это вижу и стараюсь идти ему навстречу.

А вчера вечером поволок с собой на пирушку журналистскую. А там, стыдно сказать – разврат да и только. Они выпили, а потом, как часто бывает у них хвастунов французских, решили определить кто из их подруг лучшая. Сначала я, как все, а потом они конкурс говорят, дефиле в неглиже. Я отвертелась сперва, сказала, что мне в туалет надо. А потом, когда пришла, то вижу, что они кастинг с ними на предмет того, кто с закрытыми глазами узнает своего? Ну, Вы понимаете, как это надо делать с завязанными глазами, стоя на коленях, открыв рот? А они каждой по очереди подносят свой пенис, мол, отгадай в поцелуе, где твой?

Я ушла и до сих пор Пьер не звонит.

– Как ты думаешь, я права? Или как?

Не смогла я ей подсказать, а только сказала, на потом оставим ответ, подождем от него первый ход.

– И в том, что он, а не ты это сделать должна так это и есть мой ответ.

Потом звонок Халиды. Мари отвечает резко, но как только я оборачиваюсь в ее строну, она смягчается, а потом говорит, что Халида приглашает завтра. А куда и что там будет, сказала, что перезвонит позже. Мари грустит, вижу, как она переживает за все. Решила ей сделать подарок и самой отвлечься. Но как ни тормошу ее, а мне не удается переменить ее настрой. И так практически целый день. Ну, а затем у нас разные дела. К вечеру вижу, что она все такая же подавленная, да и я не особенно радостная. Потому решаю поднять настроение нам обеим.

– Так, – говорю, – нельзя, сейчас мы с тобой кутнем вдвоем.

Только она говорит, – Я хочу дома и с Вами, а то вдруг Пьер позвонит?

Целое состояние отдала за бутылку вина! Потом мы с ней вдвоем за столом. Cвечи зажгли, пьем прекрасное вино.

Мари мне проводит урок и все говорит и говорит мне о вине как сомелье:

– Прежде всего, на этикетку смотри, чем лучше вино, тем скромнее этикетка. Вот у нашей бутылки надпись из трех слов. Первое шато, это замок, затем название замка Моунтон Родшильд, последнее слово – контроль, то есть такое вино, которое контролируют по происхождению. А вот и надпись мелким шрифтом Гранд-крю! Это о том, что такое вино самое лучшее. Ну и как тебе оно?

– Да вот сижу, тяну бокальчик, но пока что-то не догоняю?

– Погоди не тяни, а вот так покрути в бокале и понюхай его, а потом раз и сделай глоточек, но не пей, придави языком. Ну как?

– Как вода! Ой погоди, погоди, ну вот! М… да! Круто, особенно послевкусия вина. Вот сейчас это да! Ой, ой, ой! А что же мы пьем?

– Шато Моутон Родшильд! Это бордоское вино. А есть еще и бургундские вина, те что приготовлены в апелосьенах, это в таких сообществах виноделов.

– Теперь на пробку посмотри. Видишь насколько длиннее она, чем из обычной бутылки вина и на ней название нашего шато и год. Да и сама бутылка с приподнятым плечиком, а на дне у нее посмотри, видишь внутренний изгиб донышка?

– Ага, знаю я отчего это, как у шампанского, чтобы бутылку не разорвало у дна.

– А вот и не так, а для того, чтобы осадок вина не попал в бокал. Все бордоское вино имеет осадок на дне, вот для чего изгиб. Ну что теперь, ты готова испробовать вино по-французски?

– Это еще как? Неужели… Но мы же не можем как тут вы с поцелуем француузским…

– Ну, о чем только ты думаешь? Так же нельзя! Вино по-французски, это вот сыра кусочек надо взять, сделать глоточек вина, секунд пять подождать после глотка, а потом кусочком сыра закусить. Ну как? Вот то-то, теперь будешь знать, как пить вино по-французски и с сыром. Потом как-нибудь я тебя научу, как сыры выбирать, а теперь, как там у вас говорят? Будет здоровье?

– Будем здоровы!

Ну и мне потом за этим столом становится весело и легко. Мы смеемся, нам так хорошо. Потом встаю. О-го-го! Вот это вино, не пьяная будто, но все вокруг выглядит так прекрасно!

– Эй, Мари! Иди еще что-нибудь расскажи. Давай уже сядем на диван, я что-то устала и хочу полежать, а то это такое вино…

Мы обе на диване.

Теперь меня гладит Мари. Ее пальчики так нежны! Я лежу на спине, голова у нее на коленях, она гладит мне лицо.

– Мари расскажи, как тут девочки начинают в любви?

– За других не скажу. А вот как сама? Рассказать?

– Расскажи, прошу.

– А ты не будешь меня презирать?

– Ну Мари, ой Мари! Да разве же я посмею?

– Ну хорошо. Во всем виновато перо!

– Пьеро? Или кто?

– Перо, перышко – вот кто первым меня разбудил.

– А знаю я, и мне тоже понравилось, особенно…

– Так! Может, ты сама все расскажешь? Или я? Ну тогда слушай как у меня.

Мари говорит, а я как будто плыву, и смысл ее слов, и о том что с ней, и как все также очень похоже, во всем, как у меня, отличается только антуражем и деталями. Ну все, как у нас.

– Однажды я взяла перышко и слегка по лицу провела…

Я следом за ней вспоминаю, как и я тоже перышко взяла и, как и она, провела по лицу.

– Потом осмелела, понравилось. А что, если я по соску проведу? Скинула платье с плечика, стянула и коснулась перышком соска…

И тут же сама вспомнила как я, замирая, коснулась самым кончиком перышка своего нежного, набухающего молодостью соска…

– Потом спустя три дня, спрятав перышко для себя, ушла на чердак и как провела по ноге, потом между ног до трусов….

А я вспоминала, как убежала от дома к реке, долго шла по берегу, потом за кустами платье дрожащими руками и сразу же за трусы потянула, и тоже пером провела по ноге, а потом между ног…

– Потом мне так захотелось потрогать себя там, самым кончиком легкого перышка, и тогда я им легонечко повела по своей щелочке…

А я вспоминала, как стонала, пока перышко там крутила легонько касаясь, и уже чувствовала, как на меня набегала…

– Потом спустя какой-то миг почувствовала, – говорит Мари, – как оттуда пошло тепло, разливаясь по всему телу…

Вспомнила я, как бросая перо, пальчиком прикоснулась и следом…

– Тогда я не удержалась, – говорит она, – рукой ухватила за край своей нежной подушечки и ….

Тронула тогда я, как и Мари говорит о себе, от природы мне данное еще неприкосновенное женское нежное лоно и пальчик свой погрузила в него…

– Впервые я, – говорит она, – осторожно пальчиком повела сначала сверху, а потом захватила меня какая-то страсть, и я, зарывая его с каждым разом, погружала в себя все глубже и ниже…

Сама вспомнила, как и у меня от первого ощущения, восприятия своего естества закружилась моя голова, но рука уже стала смелее выворачивать, отгибать края, потом уже следом вторая рука стала ей помогать…

– Потом, – говорит она, – осторожно пальчиками ухватила за нежную ткань потянула удивляясь тому, что во мне есть такое, и при этом оно такое нежное, теплое и родное, а следом тяжесть, волнение, радость безмерная от того, что я осознала себя как женщина…

И у меня, вспомнила я, как пальцы тряслись, так мне хотелось еще чего-то такого неведомого и волнительного, что во мне проявлялось впервые, а еще от того, что в голову ударяли слова, о том, что вот я уже становлюсь женщиной…

Потом Мари долго молчит, молчу и я, наконец, она мне.

– Тебе не интересно? Я гадость тебе рассказала?

– Ну что ты! Что? Ты говорила, а я вспоминала себя, как я…

– И ты? У тебя тоже перышко первым было?

– Тоже. А может это одно и то же, у тебя как у меня, и что же?

– Да. – Говорит она глухо. – Как странно, почему я, почему ты?

– Нет Мари! Сначала этот путь прошла я, а потом уже ты! А еще я тебя прошу извинить меня, что-то я стала так уставать, спать надо Мари, мне надо спать! О боже, а где же моя кровать? Ты Мари извини, но я так хочу спать, страшно хочу, устала, просто нет сил. Ничего не надо, иди. Все пусть так и остается тут.

Мари встала, как-то неловко помялась, а потом мне.

– Я пошла, позволь на ночь поцеловать тебя?

– Нет Мари, иди. Иди я сказала, дитя! Спокойной ночи, пока.

Потом узнала, что Пьер ей так и не позвонил.

Потом мне приснился сон, я в детстве, как и она баловалась перышком между ног. И все так отчетливо так страстно что мне так захотелось этого и я…Проснулась от сладкого сновидения и желания. Полежала, поворочалась, встала, решила к ней зайти.

Отклонение в сторону мне ненужную

– Ну что ты не спишь, красавица? О чем думаешь?

– О тебе.

– Обо мне? Зачем тебе обо мне, лучше подумай о Пьере.

А она подвигается полулежа и рукой похлопывает на постели рядом с собой, мол, садись.

Я смотрю на нее, на такую милую девочку и уже вижу в ее глазах то, чего мне не хотелось бы увидеть потом в глазах своей дочери в таком возрасте.

Она не мигая пристально и напряженно смотрит, не отводя глаз. Да знаю я, девочка, эти взгляды, знаю! А вот знаешь ли ты, испытала ли ты их на себе?

– Ну что ты на меня так смотришь, девочка? Что ты задумала? Я же ведь тебя старше и потом я же замужем. И тебе…

– Садись. – Села с краю. Полы халатика разошлись и я, отчего-то стесняясь, решила ими прикрыть оголенные колени свои, потянула, стараясь запахнуть глубже, надежнее. Про себя подумала. Того что она ждет от меня – не надо… Совсем не надо…

– Ложись. – Она отодвигается и тянет меня за ту самую распахнутую половинку махрового халата, еще больше обнажая ноги.

– Мари, девочка моя…

– Тсс!!! Не говори, молчи, ложись – И, поворачиваясь ко мне, протянула маленький и нежный пальчик, приложила к моим губам.

– Ничего не говори, просто ляг со мной и полежи. Прошу тебя…

– Зачем же ты одеяло откидываешь Мария?

– Ничего не говори. Вот так, я тебя укрою. – Говорит, нежно накрывая, а сама мне в глаза заглядывает, но только на миг, потому что понимает, что этим взглядом себя с головой выдает.

И мы с ней замерли, лежим. Она такая легкая и воздушная, тельце ее совсем еще как у девочки, и я чувствую, как она упирается в мое тело своими косточками.

А потом руку медленно потянула к моему лицу. Коснулась, телом своим изогнувшись, перевалилась ко мне ближе, лицом к лицу, только ее личико ниже моего и она горячими выдохами меня обдает жаром где-то в районе груди. Пальчики осторожно и нежно прижались, слегка и возбуждающе касаясь только самыми кончиками нежных подушечек, потянулись, невообразимо приятно, оставляя после себя след легкой и обворожительно нежной щекотки.

– Я, – начинает она, – сразу влюбилась в тебя. – Не перебивай, прошу.

И когда увидела впервые у дома, и когда ты сказала, что берешь меня с собой, то я сразу же поняла, что ты не просто, а ты для меня многое будешь значить. Потом этот очаровательный разговор в бистро, и все, все складывалось хорошо. И то, что ты тоже, как и я, в той же области, и что также интересуешься всеми фасонами, и еще я увидела масштаб, уверенность в тебе, особенно у кутюрье.

Я сегодня почти не спала, все ждала утра и мечтала тебя скорее увидеть. И маман, она сразу же почувствовала во мне перемены. Она так на меня посмотрела с сожалением, особенно когда папа ей рассказывал что и как, и какая ты. Маман только спросила о том, что ты действительная такая красивая? И что эта твоя коса она настоящая. И я, перебивая папа, ей да, да…! Она на меня так посмотрела! Потом, когда я одевалась, она зашла и встала в дверях. Она просто стояла и молча смотрела, как я все никак не могла выбрать наряд, как старательно расчесывала волосы.

– Девочка моя… – Не надо маман, – говорю ей, – даже не начинай.

Она вздохнула тяжело. Не понравилось все это ей! Понимаешь, ее ведь не проведешь! Она почувствовала, поняла, а потом…

– Одна беда от русских! Всегда как они оказываются рядом, то всегда следом революции, убийства и потом, этот их Ленин, Сталин, и как его там, с божьей отметиной на голове, Горби! Ничего от них хорошего не жди, одна беда. Дочка, ты слышишь, что я тебе говорю? И потом, вруны они. Ведь как же мы их ждали, надеялись на поддержку России, помощи в войне против НАТО, а как ждали ее военную помощь в Белграде, по всей Сербии? И где же они? Все они вруны и воры. И потом, эти их русские бизнесмены? Что они вытворяют повсюду, да еще их девки? Тьфу, видеть такое противно!

Оставь ее, всеми святыми и Марией святой, в честь твоего имени, прошу тебя, оставь, брось все! Не ходи, не бросай меня, папа, Пьера! Уходи от нее, она дьявол в обличии девы!

Я уже набрала воздух, чтобы спросить, но она пальчиком прижала мои губы и…

– Тихо, тихо, я знаю, знаю, не говори, помолчи…

– Потом я просто не сообразила, когда переводила, как ты все стремительно изменила у кутюрье! Сначала даже подумала что ты с ней, с этой Халидой, которую я готова была в ту минуту даже убить? А потом чуть не лишилась голоса, когда ты ее сначала в коленку ее грязную, а потом на нее и… Ты знаешь? Если бы рядом лежал нож, нет ножницы, то я бы ей в спину, со всего размаха…

Она подняла лицо и такими горящими глазами на меня смотрит, прямо в глаза, и я вижу, какое в них страдание и смятение. Она так, не отрывая глаз мне тихо…

– Маман права… Ты дьявол, искуситель… Ой Мама!

И сначала зарылась лицом ко мне на груди, а потом, вместе с ее горячим дыханием я почувствовала, как она плачет…

Тело ее слегка подрагивает, и на груди горячо, а я, прижимая ее головку, глажу ей волосики на голове, которые, как у всех парижанок, так удивительно чисты и такие пахучие. Глажу и временами, когда она смолкает затихая, целую ее туда, в эту такую милую и ставшую такой близкой, но не родной мне, головку молодой и влюбленной в меня парижанки.

Потом тихим голосом я начинаю отваживать ее от себя, стараясь не обидеть, и рассказываю ей о себе стараясь выпятить свои недостатки, отвратительные поступки и характер.

И пока говорю, словно возвращаюсь в свое детство обездоленное, полуголодное, в котором я вечно заброшенная пьющей матерью, которая не удосуживалась днями хотя бы спросить меня о том, ела ли я, где была и что делала. Потом ей честно и откровенно все, как я стала подглядывать за ней и о той, ее женской безответственности передо мной, девочкой и своей дочерью. А ведь она даже не думала что я девочка и уже могла, и видела, как она с ними, и как они, передавая ее друг дружке, прямо можно сказать на моих глазах. Какой я могла вырасти? Прилежной, аккуратной или…

Рассказала ей, как впервые мне понравилось, и что почувствовала с девочкой в банде, куда попала по своей же глупости. А потом, какой я стала коварной, как интриговала, сражаясь за свое первенство в школе, унижая и обманывая других девочек.

Потом ей призналась в том, что мне доставляло удовольствие сталкивать между собой детей, и как я поступала некрасиво с ребятами. А потом ей призналась, что я впервые испытала с девчонкой, доброй и той, которая пожалела меня, а ее коварно отблагодарила по-взрослому тиская ей грудь, обманывая. А потом, как в нее же влюбилась, как сначала насмеялась над ее привязанностью ко мне. И конечно призналась, как мальчикам раздавала налево и направо свои французские поцелуи бездумно и насмехаясь над ними. Сказала, что если бы не книги, которые старалась читать каждую минуту, и не такой добрый и порядочный человек, мой отчим Кузьмич, что вырвал, вытащил мать и меня следом, то я бы точно пропала, к тому же уже осознавала свою силу, потому что красивая стала, и мне казалось, что лучшая. А потом, школу оставила и на фабрику.

О том рассказала, что сначала как на каторгу ходила на фабрику. А потом втянулась, стало получаться, и пошла потихонечку удаляясь от ступеней этой страшной лестницы вниз, по которой уже скатились не одна подружка – хулиганка, которых я знала, с которыми вместе росла.

Рассказала, как набросилась на книги, понимая, что мало знаю, как собой занялась, как старалась по работе, и люди мне поверили, стали звать уже не Бест как раньше, а снова Вера или чаще Верочкой называли, прибавляя при этом, что я стала для них – наша Вера.

А потом, как решила за счет красоты и косы своей стать недосягаемой и вырваться, наверх выскочить. Рассказала о Бленде и даже не пощадила себя, честно ей все о своих с ней отношениях. И о том, что все время мечтала пробиться, подняться, стать самостоятельной и делать то, о чем мечтала, что уже хорошо у меня получалось. А потом, как случай помог. И вот, даже сама не знала и не гадала, а в парня! Заметь, не в девочку или женщину, с кем уже во всю и дым столбом, а в мужчину поверила. И теперь с ним не меньшую радость испытываю сейчас в браке. К тому же он у меня хороший, но не настолько, чтобы его мне оставить в покое. И потом ей говорю.

– Я ему покажу себя! Обязательно займусь бизнесом, пробьюсь сама. Добьюсь с его стороны признания моих способностей и значимости собственной в жизни. Потому я решила создать свое агентство модельное, и я добьюсь этого, встану на ноги!

Потому, – говорю, – я и добьюсь своего от кутюрье. Пусть он уже со мной поработает, покажет, поможет мне, чего бы мне это ни стоило. Потому что я прошла огонь и воду, медные трубы, и знаю чего надо женщинам, а теперь и мужчинам! И пусть все те, кто мне попытаются помешать знают, что для них я не Руссо-мадам с косой, а коварный, изворотливый и непобедимый конкурент, который пришел на их территорию, где пока своего не добьется, то и их не оставит в покое.

– Понятно? – Глянула, а она девочка милая и несостоявшаяся любовница, с претензией на мое тело, спит.

Сопит носиком своим у меня на груди. Ну, что вы хотите – дети есть дети, и даже такие взрослые девочки девятнадцатилетние, что в Москве, что в Париже все они засыпают от сказочек и даже таких страшных, как рассказ о моей жизни.

– Ну, спи, спи. И пусть тебе никогда, даже во сне, не приснится то, что я испытала в своей жизни!

Тихонечко, чтобы не будить ее встала, прикрыла одеялом и вышла.

А ночью ой, мамочки-мама! То-ли тело ее, то-ли мое признание все во мне сдвинуло в сторону той бесшабашной девчонки, которая себя не жалея, играясь с перышком или руками, нащупывала в себе, ощущала себя окаянной, неугомонной женщиной. Уснула только под самое утро, самоудовлетворенная впервые за неделю и счастливая.

На другой день мы все время вдвоем.