Текст книги "Париж между ног(СИ)"

Автор книги: Роузи Кукла

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– И что? Целовать? А куда? Куда мне ее целовать?

– Что, прямо в губы? А как? – Ну, что ты застряла, продолжай, говорю раздраженно себе. – Неужели надо гадать, как мне надо ее целовать?

– А хотя бы и в губы! Ну и что?

– А в губы ее это как?

– Да, как?

– Ну, как всегда!

– Что, что? Какое такое всегда? Ты что же ее целовала вот так! Прямо в губы ее? Как бы, не так! Никак ты ее не целовала, вот так! Никак и никогда!

– Вот это да! А ведь и правда, я ее целовала только в щечку, в лобик, волосики, всегда целовала ее словно девочку маленькую и никогда в губы ее! – Вспомнила и как представила, что я ведь и в самом-то деле не целовала ее губ, так мне сразу же стало горячо, вспотела.

– Ничего себе? Это что же я такая смелая, нет, такая порочная и еще ни разу с ней не целовалась, как….

Постой, постой, спрячься, идет кто-то… Слышу шаги женские и еще чьи-то в туфлях, на высоких, как и у меня, каблуках, и все громче, но в темноте пока не вижу никого, но вот, кажется, вижу их….

– Что? Не верю… – Горло перехватывает комок и я холодею от догадки что я вижу ее, Марию в объятиях … Ой, мамочка родная… Не может того быть….

– Нет!!! Нет! Только не это….Только не их… ее с Халидой вместе, я этого не переживу…

Внезапно проснулась. Ничего себе сон? Так и родить можно. Да, что это у меня на голове? Села и стала распутывать волосы, которые запутались, словно залом из стеблей в поле крестьянском, так закрутились они, будто бы ведьма, пока я спала, завязала их крепко, запутала как нелепые грезы мои о любви с ней.

А ведь и правда, пока я спала, у меня в голове словно ведьма скрутила все мысли о ней в узелок, который я, наконец-то для себя развязала счастливо, расплела, распрямила и уже как надо их уложила, а потом счастливо легла и спокойно заснула.

Любовь и адюльтер

Ночь проспала, как убитая, и даже Игоря звонок по телефону чуть не проспала. Но сон сразу как рукой. Я ему что мол, не надо, не присылай никого, я уже в Париже заимела помощников и друзей и еще что-то такое, от чего у меня сразу же то сбивается дыхание, то оно останавливается – когда он мне шепчет такое в трубку… Ну все, мне пора подниматься!

Встала, придирчиво осмотрела свое чистенькое, отдохнувшее лицо без следов от вчерашнего эксцесса. А где же Мари?

Спросила горничную. Она сказала, что она очень рано пришла, показала на часы, вещи свои положила и вышла, это показала пальцами, а куда она только плечами пожала.

Ну что же? Не впервой ожидать, найдется и эта девчонка! Так что там на завтрак?

И во рту застревает кусок! В комнату мне сначала вносят букет ярких роз, а затем следом Мари!

– А вот и мы! Не пугайся это просто цветы. Кому, кому догадайся, эх ты?

– Ну, Мари, вот Мари! Ты достойна большой любви! Иди, подойди я поцелую тебя.

– Э нет, все, теперь только дистанция, вот ты, а вот я! Я ведь не забуду, о чем ты говорила вчера! А так как ты уклонилась, ушла от нее, не поддалась, вот тебе и цветы от меня, хорошо?

– Мерси, Мари!

Оказывается, она рано утром пришла от Пьера. Потому что я, сама этого не понимая, словно сбросила с ее глаз пелену, и она, после нашего разговора сама просто помчалась к нему! И, оказывается, еще от того, что поняла, что лучше, чем с любимым мужчиной нам не дано.

А потом сказала, что Пьер хоть и торопился в редакцию, но все равно она поняла, отчего никакое перо журналистское не заменит его.

Я смотрю с радостью на ее светлое и милое личико, а про себя все время себе говорю…

Спокойно, все делай спокойно и сердце свое успокой… тише, без лишних эмоций, вот так, хорошо… Вот теперь начинай то, что задумала и все вокруг нее, это помни, и не отталкивай, и не приближай близко, держи дистанцию и будь спокойная…

Но хоть и говорила себе так, а в душе, словно кошки скребутся оттого, что я вижу, что она, оказывается, может быть счастливой и без меня. Без моего участия! Она с ним, а я?

Да и Мари развила бурную деятельность по моей реабилитации.

После того как она узнала что я вовсе не спала и не была даже близка с Халидой, а наоборот, можно сказать, пострадала, она все что было связано со мной возвела в культ и все время торопила всех.

Досталось и бедному Пьеру, который, видя, как она крутится вокруг меня, не на шутку встревожился, понимая, что Мари все-таки от меня не отстанет. И я только удивлялась двойственности нас женщин, глядя на то как она с одной стороны спит с ним, а с другой, добивается моей благосклонности. Сказала ей об этом намеренно резко и где-то даже грубо. Что мол, так же нельзя.

– А как же Пьер?

– А что Пьер?

– Но он же любит тебя, он же хочет жениться на тебе, а ты около меня продолжаешь крутиться.

– Ну и что, он получает меня сполна. Я знаешь, как ему отдаюсь?

– Это зачем ты мне говоришь, думаешь этим разжечь во мне ревность и желание переспать с тобой?

– Ну да! Я этого не скрываю, я именно этого и добиваюсь от тебя.

– Ну а Пьер? Как же ему быть?

– А что ему? Он получил то, что хотел, я сплю с ним и мне хорошо, даже более того, мне безумно приятны его поцелуи и ласки, между прочим, он прекрасный любовник оказался и целовать он, оказывается, умеет не только вот в эти губки, но и те, что …

– Так, хватит! Зарвалась совсем уже. Ты совсем стыд потеряла девчонка!

– Ну да! Мне перед тобой нечего скрывать, и я готова с тобой обсуждать все свои интимные дела. А хочешь, я тебя проведу и спрячу в комнате у себя, когда я буду с ним любовь заниматься?

– Нет, ты точно чокнулась, Мари! Ну, кто этим делится? Так же нельзя, ваши чувства принадлежат вам обоим, и тебе надо скромность проявлять и никого не посвящать в то, что принадлежит, только вам двоим.

– А я не такая! Понятно! Я хочу, я желаю, меня просто разрывает от желания, чтобы ты видела, как я умею любить, что делаю с ним в постели. А хочешь, я и тебя научу такому только надо чтобы…

– Мари! Прекрати! Слышишь, хватит уже Мари. Мне не интересно, и потом я тебе не говорила и хотела сказать….

– Нет, ты меня не слушаешь, и я не хочу слышать ничего от тебя! Понятно! Можешь мне не рассказывать ни о себе, ни о своем муже… А знаешь, может быть, мы бы закатили свингерскую вечеринку? Ты со своим, я со своим и мы меняемся, а потом все вместе…

– Может туда еще и вашего пса подключить? Как у него там, как у мужчины, он конкурент им?

– А что, неплохая идея, надо с Пьером переговорить.

– Знаешь Мари, не я порочная, а получаешься ты! У тебя совсем крыша поехала. Все, я тебе запрещаю со мной на эту тему говорить. Понятно?

– Понятно! Только и ты со мной, я тебе тоже запрещаю со мной говорить о себе, обо мне и твоем олигархе. Так, кажется, у вас таких называют буржуа?

На следующий день она вообще выкидывает непристойную выходку и следом за собой затягивает мне в комнату своего пса.

– Ты зачем его притащила? Я собак не люблю и боюсь, особенно таких!

– А я провожу для тебя опознание, вот смотри, какой он мужчина…

Я ее с треском выгнала и сказала, что с меня хватит ее беспардонных выходок и домогательств. Сказала, чтобы она завтра не приходила, а хорошенечко бы над своими поступками поразмыслила, чтобы разобралась в себе и своем поведении со мной, Пьером.

Ну, а сама подумала, что она ведь своего добилась, и я уже ее видеть даже не хочу. Ага, как бы ни так!

Хотела, не хотела, а она мне нужна была как никогда. Неожиданно активизировалась Халида. Я поняла, что она обеспокоенная вмешательством полиции, решила себя подстраховать, стала действовать и начала продвигать мои интересы перед кутюрье.

В обед на следующий день, после извинений Мари, мне горничная подает на подносе конверт. Мари берет, открывает.

– Ух, ты! Приглашение тебе и мне на раут, где наш кутюрье. Это опять Халида постаралась!

– А когда и где?

– Через три дня в шесть часов по полудню, на Елисейских полях…, так, вот и адрес.

– Только через три дня? Почему три дня, а позже нельзя?

Эти три дня мы с Мари носились, как угорелые по Парижу. Я решила пошить для нее и себя платья на раут и за три дня!

В доме там, где живем, оказывается нельзя, потому мы с ней по чердакам.

Я еще удивилась, когда, мне Мари сказала, что весь Париж обшивается на чердаках. Да, да! Оказывается на них там, умелыми руками мастериц с глазками узкими и лицами напряженными и желтыми, всех одевают в модное и парижское платье. Это у кутюрье мастерская ему шьет и под него одного. А вот для всех остальных салонов и модных магазинов, бутиков и не только для Парижа, но и для тех, кто покупает у Кардена, Шенель, а также, все модели прет-о порте, одежда модная и для всех, все это, оттуда, с парижских чердаков!

Потому мы с Мари мигом туда. Нет, я сама выбирала ткани, фасон моделей, и помогала делать раскрой, но пошив, тот уже тут, на чердаке. И еще всего много, без чего не бывает чего-то такого с изюминкой и такое, чтобы потом люди сказали; вот это да!

А что, да? Пошили все за три дня! Три дня напрочь выбиты с утра и до ночи, и голова забита, а ноги? Ноги гудят! Но каков результат!

Вся команда моя справилась славно, и вот мы уже все пьем шампанское за общим столом, и я, чтобы слышали все, говорю о каждом.

Папа Мари, спасибо за скорость и за доставку. Мари, спасибо за поддержку и находчивость. А про себя, а может, еще передумаю, относительно признаний ее мне в любви? И Пьер молодец. Это надо же, как он сумел и даже в печати написано хорошо обо мне и даже размещена фотография, на которой я, Мари и моя коса на том рауте у кутюрье. И, конечно, спасибо той, кого нет с нами еще. Спасибо нашей Халиде – будущей, первой модели дома моды с названием Бест! Это же благодаря ей мы смогли опять вернуть благосклонность к нам кутюрье. Правда, так и не удалось подписать с ним предварительный контракт.

День, два, три, время идет, щеки надуваю, а дело стоит! Ничего не понимаю.

– Так Мари! А ну-ка давай разбираться, в чем же тут дело?

Пошли переговоры, платные консультации. И потом я узнала, что с француженками, которые замужем, не ведут никаких дел! Никаких, без письменного разрешения и согласия мужа! Оказывается у французов такие законы, что пока ты свободна, то равна, а вот когда ты замужняя, то мужу можно по-прежнему все, а вот ей без него, никаких дел!

Теперь – то только я поняла, почему мой кутюрье уклоняется, и все со мной не решается делать дела. Вот тебе да! А как же их знаменитое эмансипе?

Потом все хуже и хуже. И то не так, и того нельзя, особенно женщине, иностранке. Ого, думаю, как они защищают свои рынки! Но при этом потихонечку завожу разговоры, знакомства и потом узнаю, что если я женщина-иностранка, то все, оказывается, тогда будет можно, но только через постель. Особенно, когда такая красивая Мадам и с косой! Красивая, это понятно, но не настолько, чтобы себя отдать им и знать, как и с чего начинать?

Игорь расстроен мной. Говорит, приезжай домой, тебе же ведь надоело, я знаю и поэтому бросить все предлагаю. А я ему отвечаю, что нет, я еще не все поняла, что к чему. Он говорит мне, я подключу кого-то. А я, нет, я сама! И так, что уже ругаюсь с ним. А время идет, дело ни с места! Деньги летят, как часы и дни. Что же делать мне? Что?

Спрашиваю кутюрье, тот пожимает плечами, говорит: мадам, решайте все сами и без меня. Обратилась к Халиде, та, непрозрачно мне, через Мари, мол, ищи спонсора, друга.

Каких еще надо мне мужиков? Есть же мой муж, в сердцах ей!

А она, эх, говорит, не французская ты жена, а русская! Оглянись, посмотри!

Каждый мужчина хочет красивую женщину! Разве такой как ты женщине, тем более с такой красивой косой, надо иметь только одного мужчину? У француженок даже в браке, рядом всегда много мужчин, а не один. А муж как был, так и остается ей муж.

И что, говорю, муж все это терпит? Не только терпит, но и гордится. Что у него такая сексуально привлекательная жена.

И как же они так живут? А вот так и живут, потому что любовь скоро пройдет, ведь она так изменчива, а семья наоборот, должна быть прочная, а род долговечный. Ведь ребенок у них, дом, семейный уклад, потом родителей тоже нельзя забывать. Потому у французов вся жизнь в любви!

И что? Так и живут втроем? Почему же втроем, вчетвером. Ведь и у него тоже любовь. И она, что? Она, как и ее муж этим горда. Главное это хорошая, дружная семья!

А семья это как? Разве же это семья? Он с другой, она чуть ли не по рукам пошла и что, говорю, это семья? А как же уважение, достоинство?

В том-то и оно! Что он и она видят его в уважении чувства своего супруга, как друга. Уважают выбор, не роняя достоинства друг друга, потому так и живут хорошо. Кстати, в счастливом браке у французов почти четверть населения страны. И совсем мало разводов.

При слове француз у каждого возникает веселое лицо его и красивое ее, а так же вино и секс. А что для женщины главное, дети и секс, достаток и хороший дом! Не ломай все, не начинай снова, цени что имеешь, смотри на жизнь веселее. От того мы, французы так спокойны к адюльтеру. Шерше ля фам и Ля мур

Потом, прихожу в раздумьях домой.

– Так, – говорю, – Мари, научи, объясни, как тут у вас протекает ля мур, похожий на наш полноводный, обильный Амур?

Но все тоже слышу и от нее, что французы терпимы в браке, спокойно переносят адюльтер и живут себе, любят семью и детей. И так живут, пока не захотят создать новую семью. И тогда он со своими детьми, и она со своими сошлись и живут. Живут вместе, пока есть чувства. Душой не кривят и не мучаются, как русские.

Это говорю как?

– А вот так! Я не объясню, ты лучше спроси у кого-то из русских.

Потом как-то пошли с Мари на бульвар Сен-Жермен.

И мы с Мари попали в кафе Де Флер отдохнуть, посидеть. Рядом храм Сен-Жермен-де-Пре, да бульвар Сен-Жермен. Хоть мы и не рано пришли и мест свободных не много, но мы выбираем место на углу улицы, за круглым столиком на двоих, а вот и плетеные кресла. До сей поры есть не хотелось, а тут горячая еда, кофе с круасанами и можно сказать, что богемная среда. Я с Мари на русском, а рядом присел господин, и мне кажется, что я его знаю. Я спросила Мари, а она мне, не знаю такого. Но сказала как-то громко.

– Простите дамы, что я встреваю в ваш разговор. Вас не увидеть нельзя, особенно с такой великолепной косой. Вы без сомнения русские?

– Я да, а Мари она… – И дальше начался наш разговор.

Он сказал, что бывший москвич, эмигрант последней волны. Пишет потихоньку, а здесь издают, потому и пригрелся тут, шутит, как мартовский кот.

Потом уже и я ему, что хочу модельными платьями заняться, но все никак не пойму, как тут у них. Говорю, что кутюрье не пойму, он то за, то что-то темнит. Потому у меня не получается с ним.

Володя, так он просит себя называть, отчего-то стал вникать в мой рассказ о моих мытарствах здесь. Сказал, что постарается мне что-то растолковать, а пока мы уже заказали горячие блюда и вина. Вообще разгулялись сполна! И куда только мой токсикоз уполз, который меня уже доставал понемногу. И уже нам хорошо, свободно легко. Володя об этом кафе, что, мол, в нем и Хемингуэй, и Пикассо и даже Рембо бывал тут. Потом о том, что внутри заведения сохранилось все даже со Второй мировой войны, и отделка кафе из красного дерева, выполнена в стиле артдеко. И еще все в том же духе.

Видимо он все хорошо знал, потому я ему следующий вопрос о любви у французов, о верности в браке. Рассказала о своем разговоре с манекенщицей и о том, что она мне сказала о мучениях русской души. Он все выслушал, а потом стал говорить о том, что отметил тут за десять лет.

– Поначалу я, как и вы, не понимал, осуждал этот их ля мур и так же не мог понять их адюльтер. А потом что бывает здесь? Женщина первая здесь и любовь. И только потом, когда каждый день стал с ней, то стал понимать, почему у них именно так.

Говорят, что женщина это отражение мужчины.

Так вот, мужчина француз – неунывающий балагур, галантный поклонник, ценитель вина и женщин. Потому и француженки так легки, элегантны, помня то, что там, где француз, там всегда флирт, легкий и необременительный секс. Для них нужно вино. Потому что оно веселит, в голове чуть шумит, добавляя им радости от близости на двоих.

Немец педант, аккуратист, потому и немки больше всего любят добротность, порядок. Немцам пиво, оно пенит бокал, уплотняет и грудь наливает. Потому их либен, всегда аккуратная и бережлива, и для нее домик и гроссбух превыше всего. Не случайно для них киндер, кирхен, кюхен и все.

Англичанин сух, вежлив, ему важно не задевать того, кто рядом, для него любая женщина – леди. Потому англичанки спокойны, с достоинством везде, да еще и осудят. Им не хватает тепла, близости душ, потому им эль вересковый или джин обжигающий для раскрепощения душ.

Русский молчалив, рукастый, но все на авось, вечно тянет чужое тягло. Потому она для него баба. И если у француза ля мур, то у него с телкой, простите за грубость, перепехон, он о ней, так и говорит, мол, моя, то есть она для него кто угодно, но только не леди, не мадам и не либен. Ему бы забыться, опрокинуть стакан, разобраться с ней, подраться, кому-то ж… надрать, и все время о ней что она все равно б…… Потому ему водка, самогон, а ей, глаза бы не видели век всех тех, кто с бутылкой! Ей как воздух не хватает ля мур, ей хочется пофлиртовать, утонченности чувств для загадочной русской души Татьяны…

Американец делец, всегда и во всем. Потому напор, наглость, он самый ковбой и во всем. Оттого и она, самовлюбленна, ей надо успех, независимость от всех. Она и не курит, не пьет, по-деловому рожает, воспитывает, живет. У нее пробежка с утра, фитнес, какой-то клуб, потом дети, собака, супруг. Вот так и живут. Он у нее на последнем месте. Оттого ему надо виски со льдом, это чтобы и выпить, и поговорить с друзьями о ней и обо всем в кегельбане.

А ведь почти все мужчины и сами не живут, прозябая, и ее за собой волочат. Все, но не француз!

Француз всегда шерше ля фам! Ищет женщину. И не просто, как часто бывает у нас зацепил, наговорил, а как до дела дошло, так бегом от тела ее!

Нет, француз не таков и всегда не только готов, но и при деле, считайте всю жизнь с ней в постели! Обласкает и тем возвысит ее, а любовь она знает об этом всегда, они выпьют на пару до дна, словно бутылку хорошего вина! И не беда что очень скоро бутылка пуста. Знает он, знает она, что где – то есть еще не одна бутылка прекрасного вина. И еще что француз – он же гурман, а в вине каждый француз-сомелье!

И они, француженки это знают!

Потому и дочки у мамы с самых юных лет разодеты как куколки, с рюшиками, бантиками, шляпкой, обязательно с лентами. Все как у мамы. А еще маникюр и даже педикюр. Во всем она учится подражать своей красивой, веселой, любимой мужчинами маме. Потом ученица в лицее. О, это целый сказочный мир и детский, и взрослый, и все в нем бурлит! А она хочет в нем блистать, увлекаясь кувыркаться с мальчиками и опять возвышаясь в красивом костюмчике, платье нарядном и в туфельках модных. А потом ей в колледж. Тут все и вертится так, что не успеваешь опомниться, да красивые платья на джинсы да кеды менять, поспевая за модой и танцами, как и всех тех остроумных и веселых мальчиков. Но теперь уже выбита пробочка, словно из бутылки дорого вина бьется пеной эротической в ней женщина, и она купается в этом сама или с ним, или с ней!

И тогда уже ей не хватает модного платья, костюмчика, плащика или пальто, теперь ей надо красивое, дорогое белье, как обрамление и в услаждение ее или его. И так до замужества, а там, сумасбродно красивое и дорогущее свадебное платье, белье, которое она потом будет передавать своей девочке, дочери, вместе с фатой.

Вот как у французов. Только добавлю, что моя девочка, или как о них тут говорят, кошечка, промяукала, что с тобой мне становится скучно, русский медведь, и нежно поцеловав, уплыла от меня к другому. А еще мне сказала, что я мрачный, угрюмый и совсем не похож на француза. Вот так!

Но все равно, поднимая бокал бургундского вина, мы пьем за нее и за него. За наше и родное, отчего и Татьяна пишет письмо, и наш Пушкин стреляет в обидчика чести и всего того, что им не понять, отчего же тоска в нашей широкой и любвеобильной душе не на месте.

Совет кутюрье

Он мне симпатичен, особенно после его рассказа, и я за советом обращаюсь, немного к нему проникаясь с душой. Отчего бы это? Я что же, скучаю за русским и крепким мужиком? А может это от вина?

И вот он мне.

– Советовать не берусь, тем более в такой области как мода, но и отказать Вам не в праве. Думаю, что вам в Париже надо их удивить, и все надо с эпатажем.

Я ему свою версию. Он нет, говорит, одеждой и нарядами тут не удивишь, и даже теми, что вы говорите, Парижане ко всему привыкли и потому ни ваша обнаженная нога, ни грудь тут не пройдут. Кстати, у вас уже есть свой имидж. Смотрите, как парижане смотрят на вас! Так что вам надо свой образ с косой и на него все поставить.

Но как не ответил. И уже прощаясь, он заметил:

– Сходите в музей мировых войн, есть там в одном зале эскизы Васнецова, художника русского. И вот он рисовал эскизы одежды для русской армии семнадцатого года. Не знаю, будет ли вам интересно, но Васнецов уловил что-то такое связанное с русским, присмотритесь повнимательнее, может за этим уловите что-то?

Ну и что, подумала, что в этом такого?

А потом от него узнаю, что на самом деле армию русскую царь решил переодеть в ту пору, и на всех одежду пошили. Васнецову поручили нарисовать эскизы. И он все так выразил в военном костюме русское, что не буденовка то оказалась, а шелом богатырский, что не шинель красноармейца, а кафтан долгополый с разговорами, как у гусар, и что даже кожанки, они ведь не комиссарские, а это повседневный офицерский наряд в Русской армии семнадцатого года! Оказывается, форму пошили на всю армию, но досталась она уже Красной армии. Вот откуда буденовки, тужурки комиссарские. Впрочем, не раз уже так бывало, когда все царское выдавали за красное. Взять хотя бы план ГОЭРЛО. Никакой он ни ленинский оказался, а скорее столыпинский, ведь по его поручению инженеры русские еще в царское время замахнулись на электрификацию всей России, и если бы не революция, то уже давно бы в каждой избе лампочки вспыхнули, но ни ленинские, а столыпинские. Вот так-то! А вы говорите Россия отсталая? Сами судите, если прочное, пятое место в Мире она занимала при царствии Николая, то куда бы она укатила за то время, пока революция все разорила? А пока и я оценила царское время.

– Сходите и посмотрите своим глазами. Может, что-то к своим моделям примените? Подрежете, укоротите и там, как уже сами решите! – Так он мне на прощанье сказал.

После того я совсем потеряла и аппетит, и сон! В музее фотографировать нельзя, поэтому я два дня стояла и все рисовала. Потом, когда меня заприметили, то мне решили помочь и все страницы альбома Васнецова перелистали при мне, и я снова часами стояла и рисовала, и рисовала. А потом, дома.

Словно обезумела. Рисую, листы комкаю, бросаю, злюсь, матерюсь.

Мари уже не на шутку встревожилась, потому что я почти не сплю, и к тому же меня мутит. Ад, да и не только! И вот! Случайно можно сказать ухватила линию, потянула, контур поймала и стиль свой, поверх его стиля Васнецова! Он так и полез из-под карандаша. Теперь уже вою от счастья и песни пою! И давай ей показывать эскизы свои. И так мы с ней то смеемся, то чуть не ругаемся оттого, что я говорю вот так, а Мари нет, не так, лучше вот так! Наконец-то чувствую, что все теперь будет так! Получается у меня! И теперь уже вижу свою коллекцию всю! Теперь только с кутюрье держать совет, а там…

– Руссо-мадам, – переводит Мари. – Вы молодец, ей богу! Это надо же так? И линию ухватили, и стиль! Но это же надо, что даже не знаю, что Вам и сказать?

Я ерзаю и смотрю на него во все глаза, а он повернулся, склонился и еще раза два, все мои наброски и стили снова и снова рассматривает. А потом:

– Ой, ля-ля! Ну, хорошо, хорошо я согласен! Но…

И это его но зависает надо мной словно туча, гроза… Неужели, думаю, снова отказ? Я ведь тогда, ну не знаю даже что? Что я тогда? Перевела взгляд на Мари, а она мне кивает, мол, все хорошо, а потом подбородком на него, мол, смотри! Кутюрье явно доволен, потому как он, рассматривая мои эскизы, стал поглаживать себя по плечу. И об этом его одобрительном жесте даже в газетах писали. Уф, слава богу, пронесло, догадываюсь я.

– Мадам – Руссо! – Обращается он снова, и Мари переводит, волнуясь, как и я.

– Все хорошо и я бы сказал, что в этом что-то есть от того стиля, что мне напоминает русский, но…

Опять это, но…? Ну сколько же можно, давай уже, не тяни ты со своим но!

– Ах, ну да ладно! Я соглашаюсь, при этом Вам, мадам, надо еще…

И начинает мне о том, что надо и там, и вот тут, а еще и вот там, потом, о том, что надо побольше деталей, особой отделки, и все это так точно и верно, а я и согласна. Согласна во всем!

– Ну хорошо! Вам понятно? Вот и прекрасно. А теперь я Вам вот что скажу, своему будущему партнеру… – А у меня моментально в голове, это он что же, мне? Я что же, попадаю в партнеры к нему? Ой-ой-ой, не могу!!!

А он продолжает, и Мари мне:

– Вы мадам – Руссо, наверное, на меня обижались, когда я все Вам старался дать понять, что я не смогу с Вами сотрудничать, хотя обещал, но были причины на то.

Во-первых, Вы все еще молодая женщина, но это уже Вам огромный плюс. Во-вторых, удивительным образом Вам, мадам, спустя время, но удалось отразить русский… ну, вот… такой образ…. и стиль. И при этом, что надо непременно отметить, Вы просто меня покорили тем, что за ним неуловимо просматривается что-то французское. А это самое главное! Видимо, Вы заболели Парижем как инфлюенцией, и мне надо было дать Вам время, чтобы у Вас, в Вашем стиле лег под карандаш именно этот образ и стиль. Ведь не прочувствовав эту жизнь, не потолкавшись по улицам, не пообщавшись с людьми, не влюбившись, не надышавшись и не наглядевшись, не понять и не ухватить стиль нашей Высокой моды французской! Раньше Вы были не готовы, а вот сейчас… Поздравляю Вас, мадам, Вы отлично вписались, и у Вас проявился наш шарм! Вот теперь мы с Вами в чем – то похожи, сроднились, потому я просто уверен, что сможем дальше успешно работать. Потому, уж простите меня за задержку с ответом на Ваше столь лестное предложение. Мне, конечно приятно внимание Ваше и мужа, но поверьте мне, деньги в нашем деле – не самое главное. Главное – это талант! А у Вас он, несомненно, проснулся, развернулся от любвеобильной французской нации и Вашего взаимного чувства к Парижу и ко всему французскому!

– Виват Франция, виват Россия! Виват мадам Руссо и агентство.. А, как вы сказали? И агентство под названием Бест!

А где же шампанское? Несите скорее его!

Потом целый вечер ношусь по дому счастливая, и уговорила Мари со мной отпраздновать. Мы засиделись, вспоминая наши дела, приключения, и Мари даже немножечко загрустила от того, как сказала она, что я скоро закончу дела и уеду домой. И она останется тут одна без меня. Я ее успокаивала и обещала писать, приезжать и потом у нее муж, да и дела остались, и уже их будет продолжать она тут в Париже, пока я дома все не отлажу с пошивом, как я решила. И очень скоро мы снова встретимся тут, а потом я ее к себе вызову обязательно. Так что не надо грустить, все у нас будет здорово, я обещаю.

Мари ушла спать, а я все никак не могла отдыхать, слишком уж много во мне закипело и, главное, мне сегодня как-то ее особенно недоставало.

Конечно же, я не могла уснуть!

Ночью пришла к Мари.

– Мари, ты не спишь?

– Сплю, а который час?

– Два.

– Два часа, а ты все не спишь?

– Не могу уснуть, ты представляешь!

– Ложись ко мне. Я тебя стану гладить и ты сразу заснешь.

Я легла, не думая больше ни о чем, а все о деталях, линиях и фасоне.

Мари тут же ручки на меня и своими пальчиками повела по плечу, потом по шее, тихонько, потом коснулась лица.

– Ой, как хорошо! Еще Мари. – Шепчу ей.

– Тебе приятно, хорошо?

– Очень приятно. А ты можешь… мне спинку погладить?

– Могу, только ты…

– Я сниму.

Опять через десять секунд легла. Но теперь уже сон не идет никак. И я вместо того, чтобы засыпать, вдруг почувствовала к ней жалость, признание и… желание в себе, непреодолимое желание ее обнять, прижать и тоже ласкать. От того даже сбилось дыхание, и голос внезапно подсел.

– Мари?

– Что? Говори. – Так же с хрипотцой отвечает.

– А ты? Ты хочешь со мной…

Рука замерла на спине. Я не вижу ее, так как лежу на животе. Потом медленно повернулась к ней, легла боком, обнажая перед ней тяжелую грудь, руку отвожу и прошу с пересохшим от волнения языком…

– Погладь мне грудь…

От волнения закрываю глаза, порывисто дышу, секунды томительно жду и как только она прикоснулась легонечко пальцами, то вдруг моя грудь словно налилась свинцом. И касания ее так тяжелы, потому я невольно издала стон. Она приняла его за желание мое и теперь уже всей рукой.

– Ой! Ой, постой, постой, больно мне.

– Почему? Я что грубо, не аккуратно? Вот смотри…

Повела по груди и коснулась соска… И тут же у меня внутри, от места раздвоения ног и до головы ударяет такая волна и я ей…

– Ой, Мари! Не могу… Еще потяни за него, сильней, еще, еще…Ой, как же мне… Целуй! Целуй сильно его, еще и еще…

Яростно шепчу. А потом от избытка крови и ударов горячей волны, я, ее умоляя, шепчу горячо…

– Укуси за него…

Горячие губы и острые зубы взялись за сосок и прижали, сдавили до боли и до остановки дыхания, следом вырывается желание, и я, почти теряя сознание…

Голову Мари обхватила, сильно прижала, вдавила до боли к груди. Страстно… Задыхаюсь и не думая, хотела еще…

– Пусти Мари! Отойди! – Оттолкнула ее, вскочила и бегу.

Потом из меня все, что ела. Мари подошла ко мне сзади, пробует мне помочь, трогает за плечо. Спрашивает.

– Что с тобой? – Я молчу. – А ты не беременная?

Потом уже все по-другому пошло. А Мари мне.

– Прости меня, если можешь. Я не хотела тебе…

– Нет! Ты хотела, и я хотела, но видно мне уже не до того, опоздала я к тебе Мари. Надо было все раньше нам делать! – Пошутила. А потом еще.

– Ты еще подожди, месяцев восемь и тогда уже поцелуешь во мне, вот такую большущую сиську! – И показала, какую двумя руками.

– Глупая ты Мадам! Хоть и красивая, умная, а все равно, как это там русские говорят…Ты что, твою мать, совсем спятила? Так?

– Так! А я ведь думала, что сейчас мне самый раз. Месячные все не идут, а мне чудится, что они вот-вот и пойдут. И странно, что все так же чувствовала, как обычно, низ живота болит, грудь, раздражительной стала и даже слегка мутит. Ну все как обычно ощущаю, а они не идут! Потом поняла, что уже не пойдут.

– Как это не пойдут? Ты это точно, проверила? – Я ей головой киваю.

– Две полоски окрасились. Я и вчера, и позавчера проверяла. Все время один результат. Вот и грудь такой стала, налилась и соски так, как будто цепляются, так торчат! И потом по утрам мутит, может даже стошнить, как сейчас. А вот уже мне так захотелось, Мари! Помоги!