Текст книги "Превосходство Борна (др. перевод)"

Автор книги: Роберт Ладлэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Итак, вы утверждаете, что он встречался с этим человеком? – вопрошал оратор с тощим лицом. – Что он говорил крамольные вещи?

Единодушный хор огласил долину неистовыми воплями:

– Он был вместе с этим человеком на площади Тяньаньминь!..

– Он разговаривал с человеком с Запада!..

– Он предал всех нас!..

– Он осквернил ненавистную ему могилу Мао!..

– Он хотел бы видеть нас мертвыми, а наше дело – потерпевшим крах!..

– Он выступает против наших вождей и вознамерился их убить!..

– Кто бы и что бы ни говорил нелестное в адрес наших руководителей, – произнес оратор спокойно, но громко, – все это в действительности гнусная ложь, за которую следует платить самым дорогим, что есть у человека, а именно – жизнью. Смерть – единственно возможная кара за подобное преступление.

Обвиняемый еще сильнее стал извиваться, заглушая сдавленными хрипами стенания остальных пленников, стоявших на коленях в ожидании неминуемой казни. Только один из этих людей, чью судьбу уже предрешили, пытался сопротивляться. Выказывая пренебрежение к палачам, он то и дело старался подняться, за что всякий раз получал удары охранника. Это был Филипп д’Анжу. Эхо посылал, таким образом, еще одно сообщение Дельте, но Джейсон Борн не мог никак понять, что же оно означало.

– Этот нечистоплотный в моральном плане, неблагодарный лицемер, этот наставник молодежи, которого мы приняли в наши ряды как брата, поверив его якобы смелым высказываниям о мучителях нашей отчизны, оказался обычным предателем. Его слова служили лишь прикрытием его низменных чувств. Поддавшись легкомысленному порыву своей грязной душонки, он ринулся в объятия истязателей родного Китая! Только в смерти он может обрести очищение!

Оратор выдернул меч из земли и вознес его над головой.

«Итак, дабы от семени его не осталось потомства, мы разрушаем колодец, питающий влагой своей нечестивые отпрыски, коим дало это черное семя начало, и обращаемся к духам с мольбою уничтожить все порожденное грешным семенем этим на этой земле», – вспомнил Дэвид Уэбб древнее заклинание и хотел закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, но сидевший в нем другой человек не позволил ему так поступить.

Меч опустился. Лезвие, войдя в пах и гениталии вопившего и дергавшегося от боли осужденного, согнулось.

«И чтобы мысли его не могли распространиться по этой земле, совращая невинных и слабых, мы молим духов также о том, чтобы они истребили их, где бы ни свили себе гнезда эти порождения порочного разума, подобно тому, как мы здесь разрушаем колодец, из коего произросла злокозненная сия блажь».

Меч, придя затем в горизонтальное положение, вонзился в шею узника. Изгибавшееся в корчах обезглавленное тело, залитое кровью, рухнуло на землю. Судья-палач с горящим взором рубил остервенело клинком отсеченную голову, пока от лица ничего не осталось.

Оставшиеся в живых пленники возопили от ужаса на всю лощину. Распростершись в грязи, они молили о пощаде. Все, кроме одного. Д’Анжу, поднявшись на ноги, молча уставился на дьявола с мечом. Охранник тотчас направился к нему. Услышав сзади шаги, француз повернулся и плюнул ему в лицо. Страж, которого, видимо, мутило от кровавого зрелища, ошалело отступил назад… Зачем проделывал все это Эхо? Что хотел сказать он ему, Борну?

Джейсон снова взглянул на палача – человека с худым лицом и коротко остриженными седыми волосами. Тот вытирал длинный клинок меча шелковым шарфом, в то время как его подручные убирали тело и то, что осталось от головы убиенного. Потом вершитель судеб несчастных пленников указал на женщину поразительной красоты, и двое охранников тотчас поволокли ее к месту казни. Она держалась прямо, глядя на своих мучителей с вызывающим видом. Дельта всмотрелся в лицо палача с глазами маньяка и ощерившимся в улыбке ртом.

Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью. Этот палач, слепой фанатик, чьи руки по локоть в крови, способен разжечь на Дальнем Востоке нелепейшую и чреватую непредсказуемыми последствиями войну между двумя Китаями, вслед за которыми участие в кровавой бойне примут и остальные страны.

Откладывать нельзя! Он должен быть убит этой же ночью!

Глава 27

– Женщина эта была нашим курьером, одной из тех, кому мы доверяли, – продолжал оратор, постепенно повышая голос, подобно священнику-фундаменталисту [157]157
  Фундаменталист – здесь: последователь фундаментализма – одного из течений в протестантизме.


[Закрыть], проповедующему Евангелие любви, а помыслами обращенному к Сатане. – Но оказывали мы ей доверие не в силу того, что она своими деяниями заслужила его, а потому, что она – жена одного из наших бравых солдат, старшего сына одной из знатнейших семей истинного Китая. Человек, о котором говорю, я вам сейчас, в данный момент, рискуя жизнью, тайно переходит границу на юге, чтобы проникнуть в стан наших врагов. Он также верил ей. Но она не оправдала его доверия. Он предала своего чудного мужа. Она предала нас всех! Она всего-навсего шлюха, которая спит с нашим врагом! Кто знает, сколько выдала она секретов, удовлетворяя свою похоть! И сколь далеко она зашла, предавая нас! Не является ли она здесь, в Бэйдцзине, связной человека с Запада? Не является ли она осведомителем, сообщающим нашим врагам, за кем и чем им надлежит следить и чего ожидать от нас? А иначе каким образом могло бы случиться все это в этот ужасный день? Опытные профессионалы, высококлассные специалисты своего дела, преданные нам люди, устроив нашим врагам западню, рассчитывали полностью уничтожить их и тем самым избавить всех нас от преступников с Запада, только и думающих о том, чтобы жалкие людишки, пресмыкающиеся перед истязателями Китая, одержали верх над людьми знатными и богатыми. Установлено, что этим утром она была в аэропорту. Обратите внимание: не где-нибудь, а именно в аэропорту! То есть там, где должна была сработать ловушка! Но не сработала! Не спала ли эта женщина накануне с одним из преданных нам людей, напичкав его предварительно наркотиками? Не рассказал ли ей любовник обо всем, и не сообщила ли она потом нашим врагам о наших планах? Представляете себе, сколько еще зла могла бы принести эта продажная стерва?

Сцена явно подстроена, подумал Борн. События и факты изложены столь непоследовательно и выводы настолько неаргументированны, что даже суд в Москве заставил бы марионетку прокурора приступить к повторному расследованию. Военный клан обрушивал на неугодных им лиц террор… «Очистите свои ряды от чуждых вам людей. Выявите внедрившегося в ваш отряд предателя. И убейте его, кем бы он ни был – мужчиной или женщиной».

Связанная женщина сопротивлялась двум охранникам. Из толпы в ее адрес летели пусть и негромкие, но гневные возгласы:

– Шлюха!

– Предательница!

Оратор поднял руки, требуя тишины. И люди тотчас умолкли.

– Ее любовником был журналист информационного агентства «Синьхуа» [158]158
  «Синьхуа» («Новый Китай») – государственное информационное агентство КНР.


[Закрыть], этого ненавистного нам лживого учреждения, обслуживающего презренный режим. Я говорю «был», потому что час назад этого мерзостного типа застрелили в голову и перерезали ему горло, чтобы все знали, что он тоже был предателем! Я лично разговаривал с мужем этой шлюхи, выразил ему сочувствие и выказал уважение. Он сказал мне, чтобы поступили так, как того требуют духи наших предков. И что отныне он не желает иметь с ней ничего общего…

– Эй-э-э-э! – Придя в ярость и проявив невероятную силу в схватке с охранниками, женщина сорвала повязку со рта и выдернула кляп. – Лжец! Убийца из убийц! Ты убил прекрасного человека! Что же касается меня, то я никого не предавала! Наоборот, это меня предали! Я не была в аэропорту, и ты знаешь об этом! И никогда не видела этого человека с Запада, о чем также известно тебе! Я ничего не знала о ловушке для преступников, связанных с Западом, и это видно по моему лицу! Да и откуда бы могла я узнать о вашем замысле?

– Ты таскалась с преданным нашему делу человеком, разлагала его, потчуя наркотиками! Предлагала ему себя за деньги, удерживая его у себя до тех пор, пока травы не свели его с ума!

– Это ты сошел с ума! Ты говоришь все это, лжешь так потому, что, отправив моего мужа на юг, сам приходил ко мне не раз: сначала – с обещаниями, а потом – с угрозами. Я была вынуждена служить тебе. Это мой долг, говорил ты мне! Ты спал со мной, и я научилась таким вещам…

– Ты низкая, подлая тварь! Приходя к тебе, я умолял тебя не бесчестить своего мужа и хранить верность нашему делу! Бросить любовника и просить о прощении!

– Неправда! Я знаю, к тебе приходили люди – посланные моим мужем тайпаны с юга, которых никто не должен был видеть возле ваших высоких учреждений. Они тайком пробирались в магазин под моей квартирой, которую якобы занимала почтенная вдова, что является ложью, придуманной тобой в отношении меня и моего ребенка.

– Подлая дрянь! – прорычал человек с безумными глазами и мечом в руке.

– В искусстве врать тебе нет равных! – крикнула в ответ женщина. – Как и у тебя, у моего мужа много женщин, и он совсем не заботится обо мне! Он избивает меня, а ты говоришь мне, что это его право, поскольку он – великий сын истинного Китая. Я перевозила корреспонденцию из одного города в другой. Если бы у меня нашли что-нибудь, мне бы была уготована печальная участь – муки и смерть. И за все за это мне платили вместо благодарности презрением. Мне не только никогда не оплачивали мои поездки по железной дороге, но и на работе с меня удерживали юани за те дни, что я отсутствовала там. А ты твердил мне все время про мой долг! На что я могла кормить мою дочь? Ребенка, которого ваш великий сын Китая едва признает, потому что хочет иметь лишь сыновей?

– Это духи дают тебе не сыновей, а только дочерей, чем ты позоришь великий род Китая. Ты – предательница! Ты ездила в аэропорт и общалась с нашими врагами, дав возможность исчезнуть, в частности, ужасному преступнику! Из-за таких, как ты, нас могут поработить на тысячу лет.

– Ты же превратил бы нас в свой скот на десять тысяч лет, будь это в твоих силах!

– Ты не знаешь, женщина, что такое свобода!

– Это ты-то говоришь о свободе? Ты уверяешь меня, да и всех нас, будто дашь нам свободу, которой пользовались предыдущие поколения в истинном Китае. Но о какой свободе ведешь ты речь, великий лжец? О свободе слепого послушания, что отнимает рис у моего ребенка, оставленного отцом, для которого нет ничего выше расы господ – военачальников, помещиков и прочих хозяев жизни? Эй-йэ! – Женщина, повернувшись к толпе, сделала шаг вперед. – Послушайте, вы! Вы все! Я не предавала ни вас, ни наше дело, но я многое что узнала! Дела обстоят вовсе не так, как пытается внушить нам это сейчас вконец изолгавшийся человек! Все мы знаем, как много вокруг и бед, и различных ограничений! Но ведь и беды и ограничения были и раньше!.. Мой любовник не был ни страшным злодеем, ни слепым приверженцем существующего строя. Он был просто образованным, добрым человеком, верившим в вечный Китай! Он хотел того же, что и мы! Надеялся, что наступит наконец такое время, когда станет возможно исправить ошибки, совершенные старшим поколением, и поныне заседающим в комитетах, взявших на себя руководство нами. Изменения неизбежны, говорил он мне. Кое-что в этом направлении делается уже сейчас!.. Не позволяйте лжецу глумиться надо мной! Пролить мою кровь! И сами себя не давайте в обиду!

– Потаскуха! Предательница! – Меч, резко рубанув воздух, обезглавил женщину. Ее тело накренилось влево, голова отлетела вправо. Хлынули два потока крови. Палач начал кромсать мечом ее тело на части. Толпа молчала. Но тишина была тяжелой, зловещей. Палач, ощутив обстановку, растерялся на миг. Но затем, озирая блуждающим взглядом каждого участника страшного судилища, вновь обратился к риторике в расчете вернуть себе расположение аудитории: – Только святые духи наших предков могут даровать ей мир и очищение от грехов. Не ненависть двигала мною, когда я лишил ее жизни, а сострадание к ней, подверженной множеству пороков. Теперь она обретет и покой и прощение: духи поймут что к чему… Но и нам тоже следует понять здесь, на родине нашей, что нельзя отступать от нашего дела. Мы должны быть сильными! Мы должны быть…

Борн не смог более выносить разглагольствования этого маньяка, подлого перевертыша. Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью… Если только позволят обстоятельства.

Дельта, вынув свой нож, двинулся направо. Ему пришлось пробираться через густой, как и во времена «Медузы», лес. Пульс стал ровнее, крепла его уверенность в собственных силах. В общем, Дэвид Уэбб исчез. Он не помнил многого из далеких, подернутых дымкой забытья дней, но и того, что всплывало в его памяти, было немало. Отдельные детали терялись где-то в прошлом, но не интуиция, помогавшая ему ориентироваться в погруженном во мрак лесу, с которым он был на «ты». Джунгли никогда не были его противником. Напротив, они выступали в роли его союзника и, давая ему убежище, не раз спасали в ту горячую пору, о которой он сохранил лишь разрозненные воспоминания. Деревья, лианы и непролазный кустарник были его друзьями. Укрываясь за ними, он, словно дикая кошка, ступал мягко и совершенно бесшумно.

Свернув налево, Борн, не спуская глаз с дерева, у которого стоял в непринужденной позе самозванец, направился вниз по склону древней лощины. Оратор продолжал лицедействовать в соответствии с новой стратегией взаимоотношений между ним и его паствой. Вместо того чтобы приступить к казни еще одной женщины, он выражал свои сожаления по поводу неизбежной, обусловленной независящими от него обстоятельствами кончины последней жертвы его фанатизма, ибо понимал, что никакие земные причины не могли смягчить жуткого впечатления, произведенного только что совершенным убийством на мужчин, коим дали жизнь их матери – такие же женщины, как и та, что ушла из жизни на их глазах. Палач всячески пытался отвлечь внимание аудитории от изуродованного уже после казни тела убиенной. Великий Мастер перевоплощения, возведенного им в степень искусства, он знал, когда следует, отвернувшись на время от Люцифера, обратиться к Евангелию любви. Как только его подручные убрали с глаз толпы кровавые останки, он взмахнул церемониальным мечом, подав тем самым знак привести вторую попавшую в его сети женщину. Это было совсем юное создание лет восемнадцати или около того. Хорошенькая девушка, с трудом сдерживая рвотные позывы из-за кляпа во рту, горько плакала, когда ее вытащили вперед.

– Дитя мое, я не вижу причин, по которым могла бы ты проливать эти горячие слезы и испытывать страх, – произнес палач чуть ли не отеческим тоном. – Мы всегда хотели тебе только добра. Этим-то и объясняется, что мы давали тебе не по возрасту серьезные поручения и доверяли недоступные твоему пониманию тайны. Молодежь часто говорит, когда следовало бы молчать. Тебя видели в компании двух братьев из Гонконга, но это были не наши братья. Они работают на опозорившую себя Британскую империю, на правительство, неспособное на достойные свершения, катящееся вниз по наклонной дорожке и распродающее нашу родину-мать нашим мучителям. Они одарили тебя безделушками, хорошенькими ювелирными изделиями, губной помадой и французской парфюмерией из Коулуна. Теперь скажи, дитя, а что ты дала им взамен?

Девушка неистово затрясла головой. Он захлебывалась рвотой, слезы заливали ее лицо.

– Ее рука была под столом, между ногами мужчины в кафе на Гуанькьюм! – прозвучал обвиняющий глас.

– Это одна из тех свиней, что работают на англичан! – выкрикнул кто-то еще из толпы.

– Люди часто по молодости лет совершают необдуманные поступки, – изрек кровавый пастырь, глядя на тех, кто только что высказался. Его глаза свирепо сверкали, словно требуя тишины. – В наших сердцах, несомненно, найдется место для милосердия по отношению к столь юному существу, если, конечно, эта девушка, проявившая крайнее легкомыслие, не повинна в предательстве.

– Она была у ворот Кяньмынь!..

– Но на площади Тяньаньминь ее не было. Я лично убедился в этом! – крикнул мужчина с мечом. – У вас неверные сведения. Единственный вопрос, который еще предстоит нам выяснить, довольно простой… Дитя мое, ты ничего не говорила им о нас? И в случае, если бы ты что рассказала, не могли ли они передать твои слова нашим врагам здесь или на юге?

Девушка, свалившись на землю, извивалась всем телом и, отрицая подобное предположение, качала неистово головой.

– Я допускаю, как это сделал бы твой отец, что в предательстве ты не повинна, однако то, что ты вела себя весьма безрассудно, этого, дитя мое, отрицать не могу. Ты ведешь себя слишком вольно со своими друзьями и к тому же питаешь страсть к безделушкам. Но ведь то, что не служит нашему делу, может представлять собою определенную опасность. Не забывай об этом!

Юная девушка была взята под опеку тучным, самодовольным средних лет мужчиной, склонным, судя по выражению его лица, навязывать другим свою волю, а в часы досуга предаваться медитации. Несомненно, это была исключительно влиятельная особа, хотя сам он старался не подчеркивать своего социального статуса. Так как вопрос с девушкой был исчерпан, новоявленный опекун увел куда-то юную сирену, узнавшую секреты высших бейдцзинских сановников, требовавших себе на потеху молоденьких девочек, поскольку верили, в частности, в то, что плотские забавы содействуют продлению их жизни.

Затем перед судьей предстали сразу двое из трех остававшихся в живых пленников-китайцев. До сведения жаждавшей крови толпы было доведено, что оба они занимались торговлей наркотиками на участке Шанхай – Бэйдцзин. Однако в вину им вменялось не распространение наркотиков, а систематическое сокрытие своих доходов и перевод значительных денежных сумм на личные счета в многочисленных банках Гонконга. Несколько участников этого сборища вышли вперед, чтобы подтвердить выдвинутые против обоих подсудимых серьезные обвинения. Как заявили эти свидетели, они, будучи доверенными лицами этих людей, передали своим хозяевам уйму денег, не учтенных в секретных бухгалтерских книгах организации.

Но, как оказалось затем, это все – лишь цветочки, ягодки были впереди. О других, куда более тяжких провинностях злосчастной парочки поведал достопочтеннейшей публике сам судья, заявивший в монотонной манере:

– Вы неоднократно ездили на юг, в Коулун. Бывали там не реже одного-двух раз в месяц. И пользовались неизменно аэропортом Кай-Так. – Фанатик, указывая на подсудимого слева, перешел внезапно на крик: – Ты прилетел назад сегодня в полдень! И прошлой ночью был в Коулуне!.. Да-да, прошлой ночью!.. Ты находился в Кай-Таке! Но прошлой ночью нас предали! И именно в Кай-Таке! – Палач подошел с угрожающим видом к стоявшим на коленях, оцепеневшим от ужаса мужчинам и произнес тоном опечаленного и вместе с тем рассерженного патриарха: – Вы – братья не только по крови, но и по преступной деятельности! Вот уже несколько недель, как нам стало все известно. Ненасытная жадность сгубила вас! Вы мечтали о том, чтобы ваше богатство множилось, словно крысы в прогнившей канализации, и потому вступили в сговор с преступной триадой в Гонконге. При этом вы проявили подлинную предприимчивость и великое трудолюбие! И одновременно крайнее невежество и непростительную глупость! Неужто вы думали, что нам неизвестны какие-то триады и прочие тайные общества и что они ничего не знают о нас? Может, вы полагали, что наши интересы никогда и ни в чем не совпадают? И что они испытывают меньшее отвращение по отношению к предателям, чем мы?

Обвиняемые ползали на коленях по грязи, тряся головами с мольбою во взоре. Судья подошел к тому из них, что был слева, и так резко выдернул кляп у него изо рта, что грубая ткань до крови разодрала ему губу.

– Мы никого не выдавали, великий господин! – завопил несчастный в отчаянии. – Я никого не выдавал! Да, я был в Кай-Таке, но стоял там в толпе. Я хотел лишь посмотреть, господин, как там будет все происходить! Мне было просто интересно!

– С кем в аэропорту разговаривал ты?

– Ни с кем, великий господин!.. Ах да, я разговаривал с клерком. Подтвердил ему, что на следующее утро я улетаю назад. И это все, клянусь духами наших предков! Ни мой младший брат, ни я, господин, ни в чем не виноваты!

– Ну а теперь поговорим о деньгах. Как насчет тех сумм, что вы прикарманили?

– Мы ничего не крали, великий господин! Клянусь вам! Мы, гордясь своей сопричастностью к святому делу, всем сердцем верили в то, что сможем использовать эти деньги на благо истинного Китая! Что каждый юань, заработанный нами, приблизит час победы!

Их ответы взорвали толпу. Слова несчастных были встречены ехидными возгласами, гневными воплями и свистом.

Судья вновь поднял руки, требуя тишины, и возмущенные голоса моментально затихли.

– Позвольте сказать вам кое-что, – заговорил он, тщательно строя фразы. – Наши ряды растут. И тех, кто затаил в душе измену, мы заранее предупреждаем, что не простим никого, кто предаст нас. Наше дело правое и чистое, и даже сама мысль об измене крамольна по сути своей… Разрешите вот еще на что обратить внимание. Из присутствующих здесь никому не известно, кто мы и где служим: в министерстве ли или в органах государственной безопасности. Мы – нигде и в то же время – повсюду! Каждого, кто колеблется и сомневается, ждет смерть! Что же касается этих паршивых псов, то мы выслушали и «за» и «против». И вам решать их судьбу, дети мои!

Суровый вердикт: виновны и по первому пункту, и по второму – был вынесен единодушно. И тут же определили и наказание: один из братьев должен быть предан смерти. Того же, кому будет суждено остаться в живых, доставят на юг, в Гонконг, с тем, чтобы он вернул присвоенные деньги. Приговор подлежал исполнению в соответствии с древним обрядом «йи занг ли», что означает буквально: «один умрет». Осужденные получили по одинаковому ножу с зазубринами. Ареной схватки служил круг диаметром в десять шагов. Братья встали друг против друга, и жестокий ритуал начался: один из них сделал отчаянный выпад, другой же, отступив в сторону, рассек ему лезвием лицо.

Воспользовавшись смертельной схваткой, сопровождавшейся бурными, дикими воплями толпы, Борн решил ускорить свое продвижение, поскольку можно было уже не опасаться издать лишний шум. Он сбежал вниз сквозь кусты, ломая преграждавшие ему путь ветки и раздвигая траву. От дерева, где стоял наемный убийца, его отделяли теперь какие-то двадцать футов. Джейсон мог бы подойти к самозванцу и поближе, но прежде надо было как-то связаться с д’Анжу: Эхо должен знать, что он здесь.

Француз и еще не представший пред грозным судьей пленный китаец расположились под неусыпным надзором охранников чуть правее кровавой арены. Под крики зрителей, одни из которых выкрикивали оскорбления в адрес злосчастных гладиаторов, в то время как остальные подбадривали их, Джейсон продвинулся немного вперед. Оба брата были в крови, и, хотя один нанес ножом смертоносный удар, другой еще не сдавался. Борн, оказавшись в восьми-девяти футах от д’Анжу, ощупал землю вокруг и обнаружил валявшуюся ветку. При новом взрыве рева обезумевшей своры он, оборвав на ней все листья, разломал ее на несколько частей. Приготовив таким образом удобные для бросания палочки, Джейсон прицелился и швырнул первую понизу. Она упала недалеко от француза. Зато вторая угодила Эху сзади прямо в ногу. Д’Анжу кивнул дважды, давая понять, что он знает о присутствии Дельты, а потом выкинул странную вещь: начал медленно двигать головой вперед и назад, подавая какой-то знак. Затем его левая нога неожиданно подломилась, и он упал на землю. Охранник, стоявший справа, грубо поднял его и вновь уставился на боровшихся братьев. Осторожно повернув голову влево, Эхо задержал свой взгляд на самозванце, который отошел от дерева, чтобы понаблюдать за поединком, потом посмотрел на маньяка с мечом. И снова упал, но на этот раз встал на ноги сам, не дожидаясь, когда охранник поднимет его. И подвигал худыми плечами.

Борн сжался и, вздохнув тяжело, позволил себе на короткий миг закрыть глаза. Он понял, что хотел сказать ему француз. Эхо, уже вычеркнув себя из игры, говорил Дельте, чтобы он, следуя за самозванцем, убил по пути «евангелистского» изувера. Д’Анжу, зверски избитый палками, был слишком слаб, чтобы надеяться вырваться из рук своих стражей и убежать. Он только бы стал помехой для Дельты, главной целью которого должен быть самозванец… Ради Мари… Конец Эха был предрешен, но он поможет Дельте в последний свой час разделаться с палачом-маньяком – фанатиком, который отнимет сейчас у него его жизнь.

Толпа взревела и тут же умолкла. Борн резко повернул голову влево, чтобы узнать, что случилось. И то, что предстало его взору, как, впрочем, и все, что довелось ему наблюдать на этой поляне смерти, вызвало у него тошноту. Палач-проповедник вонзил церемониальный меч в шею одного из братьев и вытащил его только после того, как окровавленный труп грузно повалился на землю.

– Врача! – приказал, подняв голову, мастер кровавых дел.

– Сейчас, господин! – отозвались из толпы.

– Осмотри оставшегося в живых, – обратился человек с мечом к говорившему. – Приложи все усилия, чтобы подлечить его: ведь нам предстоит еще доставить этого предателя на юг. Если бы я не прервал вовремя поединок, то мы имели бы сейчас двух мертвецов вместо одного и наши денежки плакали бы. Семьи этих братьев, тесно связанные между собой, не один год вынашивали гнусные планы, но древний обряд «йи занг ли» – «один умрет» – позволил нам покончить с этим раз и навсегда! Труп швырните вместе с другими телами в болото в усладу пернатым хищникам.

– Слушаемся, господин!

Как только мертвое тело было убрано с места сражения, и к раненому подошел мужчина с черной медицинской сумкой, из-за отбрасывавших густую тень деревьев по ту сторону лужайки принесли носилки. Явно все было заранее рассчитано: убийство по правилам ритуального единоборства входило в замысел маньяка-предводителя. Врач сделал стонавшему от боли брату убиенного укол в руку, после чего раненого тотчас убрали с поляны.

Вытирая свой меч чистой шелковой тряпкой, судья кивнул в сторону двух остававшихся в живых пленников.

Борн наблюдал вне себя от изумления, как стоявший рядом с д’Анжу китаец спокойно освободился от пут, стягивавших его руки, и потянулся к затылку, чтобы развязать тряпку, закрывавшую ему рот, из которого ранее вырывались лишь приглушенные горестные стенания. Подойдя к вождю изуверов-фанатиков, он произнес громко, обращаясь к нему и его единомышленникам и указывая на Эхо:

– В совершенстве владея китайским языком, он тем не менее ничего не сказал, ничего не раскрыл. Возможностей же поговорить со мной до того, как мы сели в грузовик и нам заткнули и завязали рты, было у него предостаточно. Я и потом, освободившись тайком от остальных от кляпа, предлагал ему сделать то же самое и рассказать мне обо всем. Но он наотрез отказался. Он упрям и храбр, хотя и служит неправому делу. Я уверен, ему известно то, что нас интересует. Но не думаю, что узнаем от него хоть что-то.

– Тун ку! Тун ку! – раздались из толпы дикие выкрики сторонников смертной казни.

– Фен хун гуй! – вопили другие, требуя особо изощренной пытки – удаления гениталий у жителя Запада.

– Он стар и слаб телом: чуть что, сразу же лишится сознания, как это уже бывало с ним раньше, – возразил китаец, разыгравший из себя узника. – Поэтому с позволения нашего господина я хотел бы, учитывая реальную обстановку, предложить кое-что.

– Мы готовы выслушать тебя, если то, что ты собираешься сказать, может помочь нашему делу, – произнес человек с мечом.

– Мы обещали ему свободу в обмен на те сведения, которыми он располагает, но он не поверил нам, поскольку слишком долгое время общался с марксистами. А ведь в случае, а если бы этот упрямец, проявив сговорчивость, помог нам в нашем святом деле, я бы отвез его в бэйдцзинский аэропорт и, используя свои связи, достал ему билет на ближайший же рейс в Кай-Так. Мне не составит труда провести нашего потенциального союзника без всякой проверки через иммиграционный отдел. От него же требуется только одно: до того, как он получит билет, рассказать нам то, что представляет для нас определенный интерес. Что может быть выше взаимного доверия? С его помощью мы проникли бы в стан наших врагов, если же что-то в моем предложении представляется ему унизительным для него, то пусть он так и скажет сейчас об этом всем нам. Он видел и слышал больше, чем кто-либо другой, уходивший от нас живым. Со временем мы могли бы действовать с ним вместе, но для этого прежде всего необходимо уже упоминавшееся мною доверие.

Судья вгляделся внимательно в лицо провокатора, потом перевел взор на д’Анжу. Тот стоял прямо, посматривая вокруг опухшими глазами и слушая безучастно, что говорилось тут. Повернувшись к самозванцу, стоявшему, как и прежде, у дерева, палач заговорил неожиданно по-английски:

– Вы только что выслушали предложение пощадить этого мелкого исполнителя, если он скажет нам, где можно найти его товарища. Вы согласны с этим?

– Нет! Француз будет лгать вам! – отозвался тот резко на чистом английском, выходя вперед.

– С какой целью? – спросил фанатик. – Мы даруем ему жизнь, предоставим свободу. У него нет никого из близких, и вообще его мало кто интересует, о чем свидетельствует его досье.

– Я не уверен в этом, – заявил англичанин. – У него есть друг, вместе с которым он служил в диверсионном отряде «Медуза». Он неоднократно рассказывал мне о нем. У них там были еще какие-то условные знаки – своего рода код. Короче, правды от него не дождаться.

– Пресловутая «Медуза» была сформирована из отбросов общества – из людей, способных убить родных своих братьев, если бы только это спасло их собственную жизнь.

Убийца пожал плечами:

– Вы спросили мое мнение, я высказал вам его.

– А теперь давайте поинтересуемся мнением того, кого мы готовы помиловать. – Судья, отдавая распоряжения присным своим, снова перешел на мандаринское наречие. Самозванец, вернувшись к своему дереву, закурил сигарету, Д’Анжу подвели поближе к палачу-проповеднику. – Развяжите ему руки: он никуда не собирается бежать. И снимите повязку со рта, чтобы мы смогли послушать его. Пусть он увидит, что мы способны и выказывать кое-кому доверие, а не только демонстрировать менее привлекательные стороны натуры.

Д’Анжу потряс затекшими руками, затем потер правой рукой свой рот.

– Выказываемое мне доверие столь же впечатляет, как и ваше обхождение с пленными, – произнес он по-английски.

Человек с мечом нахмурил брови:

– Ах да, я и забыл, что вы понимали все, о чем я говорил!

– И даже больше того, – отозвался Эхо.

– Прекрасно! Я предпочел бы поговорить с вами по-английски, чтобы все было между нами. Разумно, не правда ли?