Текст книги "Черные орхидеи (сборник)"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Картер Браун,Алистер Маклин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Глава 7

В той комнате, в доме генерала, меня никто не поджидал. Я открыл дверь дубликатом ключа, полученным от Яблонски, тихо отворил ее и вошел. Никакого выстрела не последовало. Комната была пуста.

Тяжелые портьеры были так же задернуты, как и при моем уходе, но света я тем не менее не включил. У меня действительно был какой-то шанс, что они не знают о моей отлучке, но, если кто-нибудь увидит свет в комнате прикованного к кровати человека, то наверняка явится проверка. Ведь свет мог включить только Яблонски, а он мертв.

С помощью фонарика я осмотрел пол и стены. Все было так же, как и раньше, – ничто не изменилось. Если кто и приходил сюда, то никаких следов после себя не оставил. Правда, я не особенно-то и надеялся, что следы будут.

Рядом с дверью, ведущей из моей комнаты в комнату Яблонского, был большой электрический камин. Я включил его на полную мощность, повесил на спинку стула свои брюки, пиджак и рубашку, затем поставил стул рядом с камином,  чтобы все просушить. Разделся, насухо вытерся полотенцем. Надел нижнее белье, носки и туфли, которые дал мне Кеннеди. Мокрое нижнее белье и носки затолкал в промокшие ботинки. Открыв окно, насколько мог далеко забросил ботинки в кусты, росшие сзади дома, туда где я еще раньше спрятал рыбацкую зюйдвестку Эндрю, прежде чем подняться по пожарной лестнице.

 Даже мой собственный слух не уловил ни звука, когда ботинки упали в кусты. Я был почти уверен, что и никто другой ничего не услышал. Стоны ветра и барабанная дробь дождя заглушали все звуки.

Из своего пиджака, от которого уже поднимался пар, я вынул ключи и направился в комнату Яблонски. Может быть, меня поджидают там? Но меня это как-то мало трогало. В комнате никого не было. Она была так же пуста, как и моя. Я подошел к двери в коридор и потянул за ручку. Она была заперта. Простыни и одеяло сброшены с кровати на пол. Других следов борьбы не было, никаких следов убийства.

Я обнаружил эти следы, только когда рассмотрел подушку. Пятнышко крови. – Пуля не застряла в черепной коробке, а прошла навылет. Такого трудно ожидать от пистолета 22-го калибра. По-видимому, мистер Ройял пользуется спец.патронами. Я нашел пулю в пуху, которым была набита подушка. Такая неосторожность была несвойственна Ройалу. Я решил позаботиться, чтобы этот крошечный кусочек металла не пропал куда-нибудь. Я буду хранить его, как драгоценный камень.

В ящике стола я нашел лейкопластырь и, стянув с ноги носок, прикрепил пулю под вторым и третьим пальцами. Тут она не будет мешать при ходьбе и в то же время останется в полной сохранности. Ее не обнаружат даже при самом тщательном осмотре, если бы таковой имел место.

Опустившись на четвереньки, я в свете фонарика исследовал ковер. Он был не очень-то ворсистым, но и этого ворса оказалось достаточно: две параллельные бороздки могли быть оставлены только пятками Яблонски, когда его волокли из комнаты. Я поднялся, осветил кресло – его подушка лежала не так как ей положено.  Я наклонил голову и принюхался. Все сомнения исчезли: я уловил едкий запах жженого пороха. Он не выветривается из ткани длительное время.

Подойдя к маленькому столику в углу, я налил в стакан грамм сто виски, сел и попытался представить, как все произошло. Концы с концами не сходились.

Во-первых, как Ройялу удалось войти в комнату? Яблонский чувствовал себя в этом доме так, как чувствует отбившийся от стада ягненок в стае голодных волков. Он наверняка запер дверь. По-видимому, у них был запасной ключ. Но ведь Яблонский, в целях предосторожности, всегда оставлял ключ в замке так, чтобы его не могли вытолкнуть снаружи. Следовательно, они не смогли бы открыть дверь вторым ключом. Открыть дверь снаружи можно было только взломав ее, но Яблонский тут же проснулся бы от шума.

Во-вторых, Яблонского застрелили, когда он спал в кровати. Но спал он всегда в пижаме. А когда я нашел труп в саду, он был в верхней одежде. Зачем им одевать труп? Это же полная бессмыслица, особенно если учесть, что вес Яблонского что-то около ста двадцати килограмм.

В-третьих. Почему из пистолета стреляли без глушителя? Было ясно, что стреляли без глушителя: при его применении давление пороховых газов снижается, и, даже при использовании спец.патрона, пуля такого калибра не пробьет черепную коробку навылет. Следовательно, убийца использовал в качестве глушителя звука подушку от кресла.

Впрочем, объяснить это «в-третьих», казалось бы было довольно просто: наши комнаты, находятся в дальнем крыле дома, а подушка от кресла, и шум разразившейся бури давали достаточную гарантию, что звук выстрела не будет услышан в основной части дома. Но ведь они знали, что в соседней комнате нахожусь я, и знали, что я услышу выстрел, если только не оглох и не умер.

Возможно, Ройал решил проверить, все ли в порядке, обнаружил, что меня в комнате нет, понял, что выпустить меня мог только Яблонский, и прикончил его. Эта версия соответствовала всем остальным фактам, кроме улыбающегося лица убитого Яблонского.

Я сходил в свою комнату, перевесил одежду на стуле мокрой стороной наружу, и снова вернулся в комнату Яблонского. Взяв стакан, посмотрел на бутылку виски. Это была бутылка емкостью 0,7 литра. В бутылке оставалось чуть больше половины. Но это тоже ничего не объясняет. Яблонский от такой дозы не опьянел бы и бдительности не потерял. Однажды мне довелось видеть, как он запросто один управился с целой бутылкой рома (виски он не любил) с одним-единственным эффектом: улыбался чаще, чем обычно. Теперь он никогда уже не улыбнется больше…

И вот, сидя один почти в полной темноте, лишь при слабом свете электрокамина, проникавшем из соседней комнаты, я поднял свой стакан.

Я поднял стакан. Хотел поднять тост, прощальный тост. Именно так назвали бы люди мой порыв: тост за упокой души Яблонски. Я отхлебнул немного, задержав виски на языке, чтобы до конца почувствовать весь богатый букет и вкус старого шотландского виски. Две-три секунды я сидел не шевелясь. Потом поднялся, быстро подошел к умывальнику в углу комнаты, выплеснул туда виски из стакана, выплюнул виски и тщательно прополоскал рот.

После того, как Яблонский сводил меня к генералу прошлым вечером, Вилэнд дал ему запечатанную бутылку и стаканы. Когда мы вернулись в наши комнаты, Яблонский плеснул в стаканы грамм по сто. Держа в руке наполненный стакан, я вдруг вспомнил, что принимать алкоголь перед погружением с аквалангом рискованно, и поставил свой стакан на стол. Яблонский выпил оба стакана, и вполне возможно что, когда я ушел, добавил еще. Ройялу и его приятелям незачем было взламывать дверь в комнату: у них был запасной ключ. Но даже если бы им все же пришлось взломать дверь топорами, то Яблонский не услышал бы этого: в виски было столько снотворного, что его хватило бы, чтобы усыпить слона. Видимо, Яблонский кое-как доковылял до кровати и упал, не раздеваясь замертво.

 Я знал, что это глупо, но, стоя сейчас один в безмолвной тишине, я горько упрекал себя за то, что не попробовал тогда из этого стакана. Если бы я это сделал, то сразу бы понял, что здесь дело не чисто. Яблонски же не любил виски и, скорее всего, подумал, что шотландское виски и должно иметь именно такой привкус.

А Ройал, найдя оба стакана пустыми, с остатками виски на дне, должно быть, решил, что я тоже лежу без сознания. А убивать меня пока что в его планы не входило. Теперь мне стало все понятно. Все, кроме одного, но самого главного: зачем и почему они убили Яблонски? Я не мог найти даже намека на разгадку… Кроме того, проверили ли они, на месте ли я и что со мной? Едва ли. Впрочем, я не поспорил бы по этому поводу даже на пару поношенных ботинок. Сидеть и думать об этом было бесполезно, а я сидел и думал около двух часов. За это время моя одежда высохла или почти высохла. Брюки, правда, были все в морщинках и складках, как ноги слона, но кто мог потребовать безупречной одежды от человека, который вынужден спать одетым? Я оделся, надев все, за исключением пиджака и галстука, открыл окно и только собрался выбросить дубликаты ключей – от комнаты и от наручников, как вдруг услышал тихий стук в комнату Яблонски.

Я подскочил к двери и замер. Полагаю, что в подобной ситуации мысль моя должна была бы лихорадочно заработать, но, если говорить правду, после всего пережитого этой ночью и после всех мучительных и тщательных размышлений мой мозг был не в состоянии не только работать, но даже шевелиться. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. За целые десять секунд ни одна вразумительная мысль не пришла мне в голову. Только один импульс овладел мной, один-единственный и неодолимый: бежать! Но бежать было некуда. Это наверняка Ройал, этот холодный и спокойный, несущий смерть человек с крошечным пистолетом в руке. Это наверняка Ройал, и он ждет за дверью. Он знал, что я уходил. Он заходил ко мне в комнату, увидел, что меня нет, и понял, что я заодно с Яблонски. Понял он и другое: я обязательно вернусь в этот дом – ведь я проник в него с такими трудностями и опасностями совсем не для того, чтобы удрать из него при первой возможности. Видимо, он решил, что я, уже вернулся, а может быть, даже видел, как я возвращался. Но тогда почему он так медлил?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Ройал знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонски, решив, что тот ушел по какому-то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке и Яблонски будет вынужден стучать… И вот Ройал стучит. Он рассчитал, что, прождав Яблонски два часа в тревоге и беспокойстве, я брошусь сразу открывать дверь на первый же стук, и тогда он всадит мне между глаз одну из своих пуль. Ибо если они знают, что я работал вместе с Яблонски, то они понимают и то, что я никогда не соглашусь проделать для них ту работу, которую они мне предназначили. Следовательно, от меня никакой пользы. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно – пустить мне пулю в лоб, так же как это было проделано с Яблонски.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом, – и мой страх исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. По-кошачьи пробрался в комнату Яблонски, схватил бутылку виски за горлышко, так же неслышно вернулся в свою комнату и тихонько вставил ключ в замок двери, ведущей в коридор. Ключ повернулся почти бесшумно, и в тот же момент я опять услышал стук – на этот раз немного более громкий и более настойчивый. Под этот стук я тихонько отворил дверь, поднял бутылку над головой, готовый нанести удар, и осторожно высунул голову в коридор.

Коридор освещался всего одной тусклой лампочкой, находящейся в другом конце, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы увидеть, что фигура, стоящая у двери Яблонски, не была вооружена. И что это был не Ройал… Это была Мэри Рутвен. Я опустил бутылку и неслышно скользнул обратно в комнату.

Через пять секунд я уже стоял перед дверью комнаты Яблонски и, имитируя хриплый голос последнего, спросил:

– Кто еще там?

– Откройте, пожалуйста! Это я, Мэри Рутвен. Откройте поскорее!

Я быстро впустил ее в комнату. Мне, так же как и ей, совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ее в этом коридоре. Сам я стоял за дверью, когда она входила, а потом быстро закрыл за ней дверь еще до того, как она успела разглядеть меня в тусклом свете, падавшем из коридора.

– Мистер Яблонски, – заговорила она быстро и настойчиво шепотом, – я должна была прийти… Просто должна… Думала, что никогда не избавлюсь от Гунтера, он сейчас заснул но может проснуться каждую секунду.

– Только не спешите и не волнуйтесь, – также шепотом и продолжая имитировать голос Яблонски сказал я. Но, имитация эта была очень и очень плохой. – Зачем я вам понадобился?

– Потому что мне больше не к кому обратиться… Вы – не убийца и даже не мошенник… Мне все равно, что про вас говорят… Вы не такой… У вас такое доброе лицо… Вы хороший человек… – А девушка, оказывается, была проницательной, и ее женский инстинкт, или чутье, или называйте это как хотите, позволили ей увидеть гораздо больше, чем увидели генерал и Вайланд. – Вы должны помочь мне… нам, просто должны! Мы попали в беду.

– Мы?

– Да. Я и папа. – Пауза. – Откровенно говоря, насчет моего отца я не знаю. Может, он и не попал в беду… Может быть, он заодно с ними, с этими… этими злыми людьми. Но… но все это так не похоже на него. Может, он просто вынужден быть с ними. О, я не знаю. Ничего не знаю. Может, они имеют над ним власть, страшную власть. – Я поймал отблеск на ее светлых волосах, когда она мотнула головой. – Он… он всегда был такой добрый и прямой, а сейчас…

– Только не волнуйтесь, – сказал я снова. Я не мог больше подделываться под голос Яблонски, и, если бы она не была так взволнована и встревожена, она сразу бы обнаружила обман. – Какими фактами вы располагаете?

В соседней комнате я оставил включенный электрокамин, дверь между этими комнатами была открыта, и я был уверен, она скоро обнаружит, что я не Яблонски. Одни мои рыжие волосы быстро бы меня выдали. Я повернулся спиной к свету.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала она. – Мы потеряли свободу. То есть мы можем передвигаться как хотим, мы не заключенные, но мы никогда не принимаем решения сами. Или, точнее говоря, папа решает за меня, а за него решает кто-то другой. Нам не разрешается действовать самостоятельно. Папа не разрешает мне писать и посылать письма, если не прочтет их сам, или позвонить по телефону, или поехать куда-нибудь без Гунтера. Этот тип сопровождает меня даже тогда, когда я иду в гости к друзьям – например к Моллисонам. Папа сказал мне, что меня якобы хотят похитить. Я не верю этому, но если это правда, то Саймон Кеннеди – наш шофер – гораздо надежнее Гунтера. Я никогда не могу остаться одна. Когда я нахожусь на Икс-13, то не могу покинуть ее, когда захочу. В этом доме на окнах моей комнаты решетки, а Гунтер ночует в прихожей, чтобы следить…

В своем волнении, страстном желании, наконец-то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, она подходила ко мне все ближе и ближе. Вот она совсем рядом, почти вплотную, ее глаза уже привыкли к темноте. Последние слова произносились очень медленно и, не закончив фразы, она задрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься к приоткрывшемуся рту, глаза распахнулись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. Судорожный вдох. Это была прелюдия крика. На этой прелюдии все и кончилось. В подобной ситуации кричать все равно не полагается. Одной рукой я зажал ей рот, а другой обхватил за талию еще до того, как она пришла к решению, что ей делать. Несколько секунд она сопротивлялась с удивительной энергией – правда, в данных обстоятельствах, может быть, и не с такой уж удивительной, – а потом вся обмякла, как подстреленный кролик. Я был захвачен врасплох и испуган: я думал, что давно прошла пора тех времен, когда молодые леди падали в обморок от страха. Возможно, я недооценил ту странную репутацию, которую я сам себе создал, может быть, не учел, какой шок может испытать человек после того, как он целую ночь готовился, к последнему отчаянному поступку, прожив до этого несколько недель в постоянном страхе и напряжении. Как бы то ни было, но она не притворялась. Она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но тут мной овладело какое-то необъяснимое чувство, я не мог вынести мысли, что она будет лежать на кровати, где был убит Яблонски. Я снова поднял ее и перенес на кровать в моей комнате.

У меня был неплохой опыт по оказанию первой медицинской помощи, но я ничего не знал о том, как приводить в чувство молодых леди. Подсознательно я чувствовал, что предпринимать какие-либо действия опасно, а так как это чувство подкреплялось моим невежеством, я решил, что будет легче всего предоставить ей выйти из своего обморока самой. Правда, я не хотел, чтобы это случилось без моего ведома, ибо она могла поднять на ноги весь дом. Поэтому я и сел на край кровати и направил свет моего фонарика на ее лицо, но так, чтобы он не ослеплял ее, когда она начнет приходить в себя.

Поверх шелковой голубой пижамы на ней был стеганый халат из голубого же шелка. Домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой она перевязала на ночь свои густые блестящие волосы, была голубой.

В данную минуту лицо ее было изжелта-бледным, как старая слоновая кость, и в этом лице не было ничего, что позволяло бы назвать его красивым, но думаю, что, если бы это лицо не было красивым, мое сердце в этот момент не стало бы биться учащенно и проявлять другие давно забытые признаки эмоциональной жизни, которых сердце мое не знало уже три года, долгих и пустых, а тем более проявлять в таком экстравагантном виде. – Лицо Мэри Рутвен словно растаяло в тумане, а перед моим взором вдруг вновь возник камин в собственном доме и домашние тапочки. Но между нами по-прежнему стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил ее лишиться чувств от ужаса. И я отбросил мечты прочь.

Она шевельнулась и открыла глаза. Я почувствовал, что прием, который я использовал с Кеннеди, сказав, что сзади фонаря держу наготове пистолет, имел бы в данном случае печальный результат. Поэтому я взял одну из беспомощных рук, бессильно лежавших на одеяле, и, склонившись над девушкой, сказал с мягким укором:

– Эх, глупышка! Зачем же делать такие штучки! – Что подсказало мне правильный тон, я и сам не знаю. Может быть, удача, а может быть, инстинкт, а может быть, и то, и другое вместе. В ее широко раскрытых глазах больше не было страха, а только недоумение. – Убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Возможно так поступают отравители, но беспощадные убийцы так не поступают.

– Надеюсь, вы больше не будете пытаться кричать? – спросил я.

– Нет… – Голос ее прозвучал хрипло. – Я… простите, но я так глупа.

– Пустяки, – сказал я. – А теперь давайте поговорим, если вы в состоянии. Мы обязательно должны поговорить, а времени у нас мало.

– Вы не могли бы включить свет? – попросила она.

– Нет. Свет будет пробиваться сквозь портьеры, а нам никакие гости не нужны…

– Там есть ставни, – прервала она меня. – Деревянные ставни на всех окнах.

Ничего себе Тэлбот Соколиный глаз! Я провел целый день, уставившись в окно, и даже не заметил, что на окнах – ставни!

Встав, я закрыл ставни, закрыл дверь в комнату Яблонски и включил свет. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, как будто ей было холодно.

– Мне обидно за себя, – сказал я. – Вам достаточно было взглянуть на Яблонски один раз, чтобы понять, что негодяем он никак не может быть, но в отношении меня ваша интуиция почему-то не работает. Но чем дольше вы смотрите на меня, тем больше убеждаетесь, что я убийца. – Она хотела что-то сказать, но я поднял руку. – Разумеется, у вас есть все основания для этого, но они не соответствуют истине. – Я приподнял рукой одну брючину и показал ей ногу, облаченную в элегантный носок бордового цвета и строгий черный туфель. – Узнаете?

Она посмотрела на мою ногу, потом подняла глаза:

– Саймона… – прошептала она. – Это вещи Саймона!

– Вашего шофера. – Мне не очень понравился тон, которым она произнесла это имя. – Он дал мне эти вещи часа два назад. По доброй воле. Мне понадобилось всего пять минут, чтобы убедить его, что я – не убийца и далеко не тот, кем кажусь. Вы согласны мне дать столько же времени?

Она молча кивнула.

Мне не понадобилось и трех минут. То, что Кеннеди поверил мне, являлось для нее уже половиной доказательства моей невиновности. Я рассказал ей все, кроме гибели Яблонски – она еще не была готова к фактам такого рода.

Когда я кончил, она недоверчиво спросила:

– Так, значит, вы все это время о нас знали? И о папе, и обо мне, и обо всех наших треволнениях?

– Мы знали о вас уже несколько месяцев. Правда, мы ничего не знали ничего конкретно о ваших неприятностях, а знали только то, что генерал Блер Рутвен оказался замешан в неблаговидном деле, в котором он не должен был бы участвовать. Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, кого я имею в виду под словами «мы», или кто я такой на самом деле. Мне не хотелось бы отвечать вам отказом. А я вынужден буду отказать, ради вашей же безопасности. Вы сказали, Мэри, что вам с отцом угрожает опасность, что что-то вынуждает его подчиняться. Чего боится ваш отец?

– О, я не знаю… Я знаю только, что он боится Ройала, не…

– Он боится Ройала. Я боюсь Ройала. Мы все боимся Ройала. Готов поспорить, что Вайланд просто потчует его множеством всяких историй про Ройала, чтобы держать его в страхе и повиновении. И, больше чем за себя, ваш отец боится за вас… , но, думаю, страх этот возник только тогда, когда он узнал, с какой шайкой связался. Когда узнал, что они представляют собой на самом деле. Думаю, он ввязался, в это дело, преследуя свои собственные цели, видимо куш обещал быть приличным. И слишком поздно понял, что из себя представляют его партнеры. Как давно ваш отец и Вайланд занимаются общим делом?

Она на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Могу сказать совершенно точно. Это началось, когда мы поехали отдыхать в Вест-Индию на нашей яхте «Соблазнительница», – в апреле прошлого года. Мы были в Кингстауне, когда папа получил письмо от маминого адвоката. Он писал, что она хочет оформить развод. Возможно, вы об этом слышали, – с горечью добавила она. – В Северной Америке не было ни одной газеты, которая не писала бы об этом, а некоторые из них раздули это до скандальной истории.

– Вы хотите сказать, что до тех пор генерала считали образцовым гражданином своей страны, а его брак – идеальным семейным союзом?

– Да, что-то в этом роде, и они стали прекрасной мишенью для всей желтой прессы. Не знаю, что нашло на маму, – мы всегда так дружно жили. Но это только доказывает, что дети никогда не знают, что на самом деле происходит между родителями.

– Дети?

– У меня есть сестра. Ее зовут Джин, моя младшая сестра. – По тону девушки можно было понять, что она устала, подавлена и пала духом, да и выглядела она соответственно тому. Иначе она не стала бы рассказывать о семейных делах постороннему человеку. – Она моложе меня на десять лет. Папа женился поздно. Джин сейчас с матерью и, похоже, собирается с ней остаться. Юристы все это улаживают. Конечно, никакого развода не будет. – Мэри невесело улыбнулась. – Вы не знаете Рутвенов из Новой Англии, Тэлбот, но если бы вы их знали, то знали бы также, что существуют слова, которые отсутствуют в их лексиконе. К ним относится и слово «развод».

– Ваш отец делал какие-нибудь попытки к примирению?

– Он дважды пытался повидаться с мамой. Эти попытки были безрезультатны. Она не хочет видеть его. Она не хочет видеть даже меня. Она куда-то уехала и никому неизвестно куда. Имея деньги, это нетрудно устроить. – Должно быть, упоминание о деньгах направило ее мысли в другую сторону, ибо, когда она снова заговорила, я услышал в ее голосе те 265 миллионов, которые имел ее отец, а в выражении ее лица снова увидел корабль «Мейфлауэр». – Только я не совсем понимаю, мистер Тэлбот, почему вдруг вы интересуетесь личной жизнью нашей семьи?

– Я тоже не понимаю, зачем вы рассказываете мне о них, – ответил я. – Меня эти ваши дела интересуют постольку, поскольку они касаются Вайланда. Он появился на горизонте как раз в это время, не так ли?

– Приблизительно… На неделю-другую позже. Папа был очень подавлен и, вероятно, был рад любому деловому предложению, лишь бы отвлечься от своих тайных мыслей и… и…

– И разумеется, его деловое чутье несколько притупилось. Хотя, откровенно говоря, и в обычной ситуации трудно было бы предположить, что тут кроется что-то нечистое, от фасона усов до манеры держаться – Вайланд воплощение преуспевающего промышленника. Полагаю, что Ройал появился несколько позже?

Она молча кивнула. Мне показалось, что она вот-вот расплачется. Вообще-то слезы могут тронуть мою душу, но только не тогда, когда я испытываю недостаток времени. А сейчас я остро чувствовал этот недостаток. Я выключил свет, подошел к окну, приоткрыл один ставень и посмотрел, что делается за окном. Ветер стал еще сильнее, дождь хлестал по стеклу, образуя быстро сбегающие струйки. Но самое главное заключалось в другом: ночная темнота начала сереть. На востоке занималась заря. Я закрыл ставень, снова включил свет и взглянул на поникшую от усталости девушку.

– Как вы думаете, они смогут сегодня вылететь на Икс-13?

– Наши вертолеты летают в любую погоду. – Она встрепенулась. – Вам сказали, что сегодня необходимо туда лететь?

– Да. – Я не стал входить в подробности. – А теперь вы, может быть, скажете мне правду: зачем вы хотели видеть Яблонски?

– Сказать вам правду…

– Вы сказали, что у него доброе лицо. Может быть, доброе, а может быть, и нет. Но ведь это не причина, чтобы быть откровенной

– Понимаю… И я ничего не скрываю, честное слово, ничего. Просто я… просто меня очень беспокоило… Дело в том, что я случайно услышала кое-что про него и подумала…

– Ближе к делу! – сказал я резко.

– Вы же помните, что что библиотека оборудована подслушивающим устройством?

– Помню, – сказал я терпеливо. – Но схема этого устройства мне не нужна. Дальше.

Ее бледные щеки слегка порозовели:

– Простите… Я была в кабинете, находящемся рядом с библиотекой и, сама не знаю зачем, включила подслушивающее устройство. – Я усмехнулся: малышка не прочь послушать чужие разговоры.  – В библиотеке были Вайланд и Ройал. Они говорили о Яблонски.

Улыбку мою словно водой смыло.

– Они устроили за ним слежку, когда он утром поехал в Саус-Венис. Кажется, он там пошел в хозяйственный магазин, зачем – они не знают. – Я мог бы заполнить этот пробел: он зашел туда, чтобы купить веревку, заказать дубликаты ключей и позвонить по нескольким телефонам. – Он пробыл там около получаса, и тогда тот, кто за ним следил, побоявшись, что упустил Яблонски, вошел в магазин. Вскоре Яблонски вышел, но «хвоста» за ним уже не было. – Она слабо улыбнулась. – Видимо, Яблонски как-то с ним разделался.

Я помрачнел еще больше. Потом спросил снова:

– Откуда же они об этом знают? Этот «хвост» позднее вернулся?

– За Яблонски следили три человека. Двоих из них он не заметил….

Я устало кивнул:

– А потом?

– Яблонски пошел на почту. Это я сама видела. Папа и я как раз ехали в полицию. Папа настоял, чтобы я показала в полиции, будто вы меня высадили на дороге и я вернулась домой на попутной машине. Так вот, Яблонски взял книжечку телеграфных бланков, вошел в кабину, написал что-то и отправил телеграмму. Один из людей Вайланда дождался, пока Яблонски ушел, попросил ту же книжечку и, оторвав бланк, следующий после телеграммы Яблонски, принес его Вайланду. Судя по тому, что я слышала, Вайланд обработал этот бланк каким-то химическим способом…

Значит, и Яблонски поскользнулся. Но на его месте я сделал бы то же самое. Я бы предположил, что поскольку я отделался от «хвоста», то теперь все в порядке. Да, Вайланд умен, может быть, даже слишком умен для меня! Я спросил девушку:

– Больше вы ничего не слышали?

– Почти ничего… Насколько я поняла, они восстановили текст Яблонски, но ничего не смогли понять, должно быть, он пользовался шифром. – Она провела языком по губам и добавила: – Но адрес был на обычном языке.

– Конечно! – Я подошел к ней и пристально посмотрел на нее. Я заранее знал, что именно она ответит на мой вопрос, но я все равно должен был задать его: – И этот адрес?

– Мистеру Дж. К.Кертину, ФБР… Вот… вот почему я пришла. Я знала, что должна предупредить мистера Яблонски. Больше я ничего не слышала. Кто-то шел по коридору, направляясь в кабинет, и я вышла из кабинета через боковую дверь. Но я уверена, что мистеру Яблонски грозит опасность… Большая опасность, мистер Тэлбот.

Уже пятнадцать минут я обдумывал, как бы помягче преподнести ей это известие, и теперь, наконец, решился.

– Сейчас уже слишком поздно… – Я не хотел, чтобы мой голос прозвучал холодно и сурово, но именно так он и прозвучал. – Яблонски уже нет на свете… Убит!

Они пришли за мной в восемь часов утра – Ройал и Валентино.

Я был уже одет и прикован наручниками к спинке кровати. Все ключи я выбросил в окно, после того как запер все двери.

После того, как ушла заплаканная, подавленная Мэри, которая неохотно дала мне обещание, что наш разговор она сохранит в тайне даже от отца, я сел и тщательно все обдумал. Мои мысли все кружились по замкнутому кругу, и я так глубоко увяз в своих размышлениях, что уже не видел просвета. Именно в то время, когда голова вообще отказалась работать, меня, как молния, озарила яркая вспышка, блеснувшая в мрачной безысходности рассуждений: ослепительно яркая вспышка то ли интуиции, то ли здравого смысла. С тех пор, как попал в этот дом, я почувствовал такое озарение впервые. В течение получаса я сидел и обдумывал всесторонне эту мысль. Потом взял листок тонкой бумаги и на одной его стороне написал длинное послание. Свернул бумагу несколько раз, пока она не превратилась в узенькую полоску, запечатал ее клейкой лентой и, написав домашний адрес судьи Моллисона, спрятал ее на шее под галстуком и опустил воротник рубашки. Теперь моей записки совершенно не было видно. У них не было никаких оснований меня обыскивать, и я надеялся, что они не станут это делать.

После этого я пролежал в кровати еще больше часа, но не засыпал ни на минуту. Услышав поворот ключа в замке двери, я сделал вид, что сплю.

Кто-то грубо встряхнул меня за плечо. Я не прореагировал. Он встряхнул меня снова. Я пошевелился. Сочтя этот прием малоэффективным, он перестал трясти меня и сильно ударил ладонью по лицу. Достаточно. Надо во всем знать меру. Я застонал, заморгал глазами, сморщился, словно от боли, и приподнялся, потирая свободной рукой лоб.

– Вставай, Тэлбот! – Если не считать большого синяка, напоминающего заходящее солнце в синей дымке, то вид у Ройала был такой же, как обычно. Он выглядел спокойным, прилизанным и даже будто посвежевшим – еще один труп на его счету не помешал ему спокойно выспаться и отдохнуть. Рука Валентино, как я с удовольствием отметил, все еще была на привязи. Это обстоятельство облегчит мою задачу – превратить его в бывшего телохранителя.

– Вставай живо! – повторил Ройал. – Почему это вы только в одних наручниках?

– Что?.. – Я потряс головой и разыграл целую сцену, представляясь одурманенным и не совсем в себе. – Какого черта мне дали вчера на обед?