Текст книги "Черные орхидеи (сборник)"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Картер Браун,Алистер Маклин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

Я наклонился вперед и сжал руки. Глаза всех присутствующих были устремлены на меня, но я смотрел только на судью. В душном зале не звука, только жужжание мух под потолком и тихий шелест веерообразного вентилятора над головой.

– В конце концов выяснилось, что Тэлбот и Моран укрылись в помещении склада, который был расположен на берегу Темзы…

Теперь судья Моллисон читал медленно, даже с остановками, как будто ему было нужно время, чтобы оценить все значение произносимых слов.

– Окруженные преступники игнорировали приказ сдаться, и в течение двух часов все попытки полиции, вооруженной автоматами и гранатами со слезоточивым газом, были безрезультатными. Вследствие взрыва в помещении возник пожар большой силы, все выходы были под наблюдением, но попыток выйти из склада не последовало. Оба преступника погибли в огне. Двадцать четыре часа спустя пожарные не обнаружили никаких следов Морана – очевидно, тело было полностью уничтожено огнем. Обгорелые останки Тэлбота были опознаны благодаря кольцу с рубином на левой руке, металлическим пряжкам на ботинках и немецкому автоматическому пистолету калибра 4,25, который, как известно, он всегда носил с собой…

Судья замолчал, и несколько мгновений в зале царила тишина. Он смотрел на меня с удивлением, как будто не верил своим глазам, а потом моргнул и перевел взгляд на человека в плетеном кресле:

– Пистолет калибра 4,25, шериф! У вас есть какие-либо соображения на этот счет?

– Имею… – На лице шерифа было холодное и твердое выражение, и голос его вполне соответствовал выражению его лица. – Насколько я знаю, есть только один такой пистолет – немецкий «лилипут».

– То есть именно такой пистолет, который имел при себе заключенный, когда его арестовали. – Это было утверждение, а не вопрос. – И к тому же на его левой руке кольцо с рубином. – Судья снова покачал головой, потом надолго уставился на меня. И было видно, как недоверие постепенно переходит в твердое убеждение. – Леопард никогда не меняет своих пятен! Вы обвиняетесь в убийстве, возможно, в двух… Кто знает, что вы сделали на этом складе со своим помощником и сообщником? Это его труп был обнаружен на складе, а не ваш!

Весь зал замер от напряжения и страха. Сейчас звук упавшей булавки показался бы ударом грома.

– Убийство полицейского… – Шериф облизал пересохшие губы, взглянул на Моллисона и повторил эти слова шепотом: – Убийство полицейского! В Англии за это вешают, не так ли, судья?

Последний к тому времени уже, кажется, вновь обрел утраченное было равновесие.

– В компетенцию нашего суда не входит…

– Воды!

Это был мой голос, но даже в моих ушах он прозвучал не более чем утробный хрип. Я наклонился вперед, слегка пошатываясь и опираясь одной рукой о барьер, а другой прикладывая к лицу носовой платок. У меня было достаточно времени, чтобы составить в уме точный план действий, и мой вид, как я надеялся, производил нужное впечатление.

– Я… мне кажется, я умираю… Неужели… неужели здесь нет воды?

– Воды? – В тоне судьи прозвучали одновременно и нетерпение, и сочувствие. – Боюсь, что…

– Вон там, – простонал я, едва заметно махнув рукой в пространство позади охранявшего меня полицейского офицера. – Умоляю…

Полицейский обернулся – я был бы очень удивлен, если бы он этого не сделал, – и в то же мгновение я, изогнувшись, ударил его левой рукой пониже пояса. Попади я тремя дюймами выше по тяжелой медной пряжке его ремня, то мне пришлось бы заказывать себе где-нибудь новые костяшки пальцев. Еще не успел замереть крик в тишине потрясенного зала, а я уже оттолкнул его как раз в тот момент, когда он собирался упасть, выхватил из его кобуры «кольт» и наставил его на зал. И все это еще до того, как полицейский, кашляя и задыхаясь, успел грохнуться на дощатый пол.

Я быстро окинул взглядом весь зал. Человек с переломленным носом уставился на меня с той степенью изумления, какую только могли выразить грубые черты его лица: нижняя челюсть отвалилась, а огрызок сигары неправдоподобно повис на нижней губе. Девушка с темно-русыми волосами наклонилась вперед, глаза ее были испуганными, а рука прижата ко рту. Судья перестал быть судьей и превратился в своё восковое изображение, только что вышедшее из-под руки скульптора. Клерк, репортер и дежурный у двери остолбенели, а школьницы и их наставница, старая дама, продолжали таращить глаза. Однако любопытство на их лицах сменилось страхом. У той, что сидела ко мне ближе всех, брови полезли на лоб, а губы задрожали – казалось, что она вот-вот заплачет или закричит. В душе я понадеялся, что она все-таки не закричит, но в следующее мгновение я уже понял, что это не имеет никакого значения, так как в самые ближайшие минуты в зале все равно воцарится невообразимый шум. К тому же шериф вовсе не был так беззащитен, как я думал вначале: он уже вынимал пистолет.

Правда, его движения были отнюдь не такими острыми и ловкими, к каким я привык по фильмам моей юности. Длинные полы его куртки мешали ему, мешали и подлокотники кресла. Прошло целых четыре секунды, прежде чем его рука коснулась рукоятки пистолета.

– Не советую делать глупостей, шериф! – сказал я. – Ведь пушка в моей руке нацелена прямо на вас!

Но судя по всему, храбрость этого человека была обратно пропорциональна его росту. По его глазам, губам, обнажившим его тесно сжатые прокуренные зубы, можно было сразу сказать, что его не остановить – разве что одним способом. Вытянув руку на всю длину, я поднял пистолет так, что его ствол мой глаз и рука шерифа оказались на одной линии, – в точную стрельбу от бедра верят только дураки. Как только рука шерифа показалась из пиджака, я нажал на курок. Эхо выстрела из кольта, увеличенное во множество раз отражением от стен этого маленького зала, заглушил все остальные звуки. Никто не мог сказать, вскрикнул ли шериф, поразила ли пуля его руку или пистолет, который он в ней держал, ясно было только одно, что мы видели: правая рука и весь правый бок шерифа судорожно передернулись, и его пистолет отлетел и шлепнулся на пол в нескольких дюймах от ошеломленного репортера.

А мой «кольт» уже был направлен на человека у двери.

– А ну-ка, идите сюда, дружок! – пригласил я его. – А то у вас такой вид, будто вы размышляете, а не позвать ли на помощь!

Я дал ему пройти несколько шагов по проходу, как вдруг услышал у себя за спиной какую-то возню. Я мгновенно обернулся.

Но можно было и не спешить. Полицейский был уже на ногах, но, согнувшись вдвое, одной рукой держался за живот, а другая свисала почти до пола. Ко всему прочему, он надрывно кашлял и ловил ртом воздух, чтобы заглушить боль. Потом он медленно поднял голову, но все равно стоял сильно согнувшись. В лице его не было и тени страха, а только боль, гнев, стыд и решимость победить или умереть.

– Отзови свою овчарку, шериф! – твердо сказал я. – А то он может серьезно пострадать!

Тот обжег меня взглядом и выплюнул лишь одно непечатное слово. Он сидел скорчившись в своем кресле, крепко зажав левой рукой запястье правой. Судя по внешнему виду, он был слишком занят своими собственными неприятностями, чтобы еще думать о чужих.

– Отдай пистолет! – прохрипел полисмен. Даже эти слова он выдавил с трудом, словно что-то сжимало ему горло. Потом он, шатаясь, шагнул в мою сторону. Нас разделяло не больше шести футов. Он был еще почти мальчик – лет двадцать не больше.

– Эй, судья! – крикнул я.

– Не делайте этого, Донелли! – судья Моллисон вышел из своего оцепенения. – Не делайте этого. Этот человек – убийца! Ему уже нечего терять! Стойте, говорю я вам!

– Отдай пистолет! – Слова судьи Моллисона не произвели на офицера никакого впечатления. Голос Донелли звучал деревянно, без всяких эмоций – как звучал бы голос человека, который принял решение уже так давно, что оно успело превратиться в единственную и всепоглощающую идею всей его жизни.

– Не двигайся с места, сынок, – сказал я спокойно. – Ведь судья правильно сказал: мне нечего терять! Один шаг вперед, и я выстрелю тебе в бедро. А ты представляешь, Донелли, что может сделать на таком расстоянии одна свинцовая пуля? Попав тебе в бедро, она разобьет бедренную кость, да так, что ты на всю жизнь останешься хромым, как я. А если она к тому же заденет артерию, то ты наверняка истечешь кровью, прежде чем… Да стой же ты, дурень!

Второй раз в зале суда прогремел выстрел из «кольта». Донелли распростерся на полу, обхватив руками ногу выше колена и уставившись на меня каким-то удивленным и потемневшим взглядом.

– Пусть это послужит тебе уроком, всем нам рано или поздно приходится через это пройти! – я взглянул в сторону двери. Ведь выстрелы наверняка привлекли чье-нибудь внимание. Но никто не появлялся. Меня, правда, это не очень волновало – ведь кроме тех двух констеблей, которые меня схватили в «Ла Контессе» и теперь временно вышли из строя, шериф и Донелли представляли всю полицию Саус-Венис. Но даже несмотря на это, дальнейшее промедление было не только глупо, но и опасно.

– Вы все равно далеко не уйдете, Тэлбот! – Тонкие губы шерифа уродливо искривились, когда он произнес эту угрозу сквозь плотно сжатые зубы. – Через пять минут после вашего бегства вас уже будут разыскивать все полицейские округа. А через пятнадцать мы поднимем на ноги всю полицию штата! – Он умолк, содрогнулся, и судорога боли передернула его лицо. Когда он снова взглянул на меня, выражение его лица было далеко не из приятных. – Вас будут преследовать как убийцу, Тэлбот! Вооруженного убийцу! Полиция получит приказ стрелять при первом вашем появлении! И стрелять для того, чтобы вас убить!

– Послушайте, шериф, – начал судья, но тот его перебил:

– Извините, судья, но этот человек уже в моей компетенции! – Он взглянул на полисмена, стонавшего на полу. – В тот момент, когда он захватил этот пистолет, он перестал быть вашим… Ступайте, Тэлбот!!! Все равно далеко не уйдете…

– Значит, будут стрелять, чтобы меня убить? – повторил я задумчиво и оглядел зал. – Нет, джентльмены мне не годятся, у джентльмена может возникнуть соблазн заработать  на грудь медаль…

– Что за вздор вы несете?! – крикнул шериф.

– Школьницы для этой цели тоже не подходят. У школьницы может быть истерика, – пробормотал я и, покачав головой, посмотрел на блондинку. – Очень сожалею, мисс, но мой выбор пал на вас.

– Что, что вы хотите? – Может быть, она и испугалась, а может быть, просто притворилась испуганной. – Что вам от меня нужно?

– Только вас! Вы слышали, что сказал шериф? Как только фараоны меня увидят, они сразу начнут палить вовсю… Но не станут же они стрелять в девушку, особенно в такую красивую, как вы! Я в тисках, мисс. И мне нужна гарантия. А гарантия – это вы! Пошли!

– Черт вас возьми, Тэлбот! Вы не можете этого сделать! – Голос судьи Моллисона прозвучал хрипло и испуганно. – Вы подвергаете смертельной опасности невинную девушку!

– Вовсе не я! – отпарировал я. – Если кто-либо и будет подвергать ее опасности, то только друзья шерифа!

– Но… но мисс Рутвен – моя гостья! Я… я пригласил ее сюда, чтобы…

– Отлично понимаю, что это нарушение закона гостеприимства, которым так славятся южные штаты. Да, я отлично понимаю это, но у меня нет другого выхода. – Я схватил девушку за руку, не очень вежливо поднял ее с места и потащил за собой по проходу. – Поспешите, мисс, у нас нет времени…

Тут я был вынужден отпустить ее руку и прыгнуть к человеку с перебитым носом, который уже встал со своего места. Дело в том, что уже какое-то время я следил за ним и за сменой выражений на его неандертальской роже – пока он принимал решение, которое с самого начала было для меня ясно, как божий день. Но прежде, чем он успел сунуть правую руку под левый лацкан, на его локоть опустился тяжелый «кольт». Удар был так силен, что у меня хрустнула рука. А что почувствовал он, можно было лишь догадываться. Во всяком случае, нечто ужасное, если судить по тому воплю, который он издал, и по тому, как он рухнул на скамью. Очень может быть, он всего-навсего лез в карман за второй сигарой. Что же, это отучит его держать портсигар под мышкой слева!

Он все еще продолжал выть, когда я, хромая, быстро прошел по проходу, увлекая девушку за собой, захлопнул дверь и запер ее с наружной стороны на ключ торчащий в замке. Этим я выиграл от силы десять-пятнадцать секунд, но мне этого было достаточно. Схватив девушку за руку, я побежал с ней по дорожке к улице.

У тротуара стояли две машины. Одна открытая – «шевроле», полицейская машина, на которой шериф, Донелли и я прибыли в здание суда, вторая – «студебеккер», очевидно, принадлежащий судье Моллисону. Машина судьи казалась на вид более быстроходной, но каждая марка машин американского производства имела свои особенности управления незнакомые мне. Я не смог бы управлять «студебекером», а время, необходимое на то чтобы разобраться, могло обойтись мне очень дорого. С другой стороны, я очень хорошо знал, как управлять «шевроле»: по пути в суд я сидел вместе с шерифом на переднем сиденье и внимательно наблюдал, как он управляет машиной.

– Садитесь! – сказал я девушке, кивнув в сторону «шевроле». – И живо!

Уголком глаза я видел, как она открыла дверцу полицейской машины. А мне пришлось уделить несколько мгновений «студебеккеру». Самый быстрый и эффективный способ вывести машину из строя – это разбить распределитель зажигания. Но, не сумев до него добраться, я тут же отказался от этой идеи и обратил внимание на передние колеса. Пуля кольта разворотила основательную дыру на боковой поверхности шины. «Студебекер» тяжело осел на переднее колесо.

Девушка уже сидела в машине. Не теряя времени, я прыгнул прямо через борт на водительское место, бросил мгновенный взгляд на щиток управления. Ключа зажигания, который должен был, как я помнил, торчать на месте, там не было. Я выхватил белую сумку из пластика, которую девушка держала в руках. В спешке сломав застежку и вырвав кусок подкладки, я вытряхнул все содержимое сумочки рядом с собой на сиденье. Сверху оказались ключи от машины, что означало, что она сунула их на самое дно сумочки. Вполне возможно, что она была испугана и не замышляла недоброе, но, возможно, страх ее был только притворством.

– Наверное, считали, что поступаете очень умно? – Я включил мотор, отпустил тормоз и рванул машину с такой силой, что ее задние колеса завертелись и завизжали еще до того, как она смогла рвануться с места. – Еще один фокус, и вы пожалеете! Считайте это предупреждением!

Я опытный водитель, и если речь идет об устойчивости и о маневрировании, то американские машины не вызывают у меня восторга. Но что касается разгона, тут мощные американские машины могли посрамить среднюю спортивную модель как британского, так и континентального происхождения. «Шевроле» рванулся вперед так, будто был снабжен ракетным устройством, и, когда я выправил машину и, улучив мгновение, взглянул в зеркало, мы были уже в ста ярдах от здания суда. Я успел только увидеть судью и шерифа, выбежавших на дорогу и глазеющих вслед «шевроле», когда навстречу нам понесся крутой поворот направо. Быстрый поворот руля вправо, протестующий рывок колес, второй поворот руля влево, а потом, все увеличивая скорость, мы выскочили за пределы городка и помчались по открытой местности.

Глава 2

Мы помчались почти прямо на север по белой, пыльной ленте шоссе, приподнятого над окружающей местностью на несколько футов. Слева от нас, переливаясь как изумруд, сверкал и искрился на солнце Мексиканский залив. Между дорогой и морем тянулась низменная полоса поросшего мангровыми деревьями побережья, а справа – болотистые леса, не пальмовые, какие ожидаешь встретить в этих местах, а сосновые, и к тому же удручающе чахлые на вид.

Поездка не доставляла мне особого удовольствия. Я гнал машину на предельной скорости, но ее мягкое покачивание совершенно не успокаивало меня. У меня не было темных очков, и, хотя солнце не било прямо в глаза, слепящее отражение субтропического солнца от белой дороги вызывало резкую боль в глазах. И хотя это была открытая машина, ее огромное и сильно изогнутое ветровое стекло исключало всякое дуновение прохлады, несмотря на то, что ветер свистел у нас в ушах. В зале суда, защищенном от солнца, температура достигала почти 40 °C, а сколько градусов было здесь, на открытом воздухе, я даже не мог и решить. Во всяком случае, было жарко, как в доменной печи. Нет, эта поездка решительно не доставляла мне удовольствия.

То же самое, очевидно, испытывала и девушка, сидевшая рядом со мной. Она даже не спрятала обратно в сумочку выброшенные мною вещи, а просто сидела, крепко сжав руки. Время от времени, на особенно крутых поворотах, она хваталась за верхний край дверцы, и это было единственное движение с ее стороны с той минуты, как мы покинули Саус-Венис, если, конечно, не считать того, что она повязала голову белой косынкой. Она ни разу не взглянула на меня, и я даже не знал, какого цвета у нее глаза. И конечно, она ни разу не пыталась заговорить со мной. Раз или два я взглянул на нее, но каждый раз она упрямо смотрела вперед на дорогу – с бледным лицом и плотно сжав губы. Только на левой щеке горело красное пятнышко. Ею все еще владел страх – может быть, даже сильнее, чем раньше. Видимо, она думала о том, что ждет ее впереди. Я и сам задавал себе этот вопрос.

Когда мы проехали восемь минут, отмахав за это время восемь миль, случилось то, чего я опасался. Кто-то, несомненно, думал и двигался еще быстрее нас. Впереди на дороге возникла преграда. Это случилось на том месте, где какая-то предприимчивая фирма засыпала участок справа от шоссе щебенкой и ракушником, асфальтировала его и устроила бензоколонку и закусочную для водителей.

Прямо поперек дороги стояла большая черная полицейская машина. Слева от нее почва резко обрывалась, образуя нечто вроде канавы футов пяти глубиной. С этой стороны проезд был невозможен. Справа – двор заправочной станции и линия бензоколонок, установленных параллельно шоссе. Проезд между ними и полицейской машиной  был закрыт вертикально поставленными черными двухсот-литровыми бочками. С бензином или пустые?

Все увиденное заставило меня резко затормозить. – Пронзительный визг тормозов, за нами на шоссе потянулся черный след расплавленной резины. Скорость со 130 километров упала до 30 и продолжала падать. До преграды оставалось сорок метров…. тридцать… двадцать пять…

Один полицейский согнулся за капотом полицейской машины, а голова и правая рука второго виднелись над багажником. У обоих в руках револьверы. Третий стоял, выпрямившись во весь рост за ближайшей бочкой, вооруженный самым смертоносным из всех типов оружия для ближнего боя – ружьем 20-го калибра с укороченным стволом, стреляющим свинцовой дробью.

Тут боковым зрением я увидел, что девушка схватилась за ручку двери и приготовилась выпрыгнуть из машины. Ни слова не говоря, я схватил ее за руку и с дикой силой рванул к себе. Она вскрикнула от боли. Рукой обхватил ее за плечи и прикрыл ею свою на грудь, чтобы полицейские не осмелились выстрелить. Потом до отказа нажал на педаль газа. Линия баков ринулась нам навстречу.

– Сумасшедший, мы разобьемся! – какую-то долю секунды ее глаза разглядывали двухсот-литровые бочки, на которые неслась машина. Выражение ужаса на лице соответствовало панике, прозвучавшей в ее голосе. Потом она закричала и отвернулась, спрятав лицо у меня на груди, ее острые ногти впились мне в плечо.

Машина врезалась во вторую справа бочку, точно угодив в нее серединой бампера.

Подсознательно я теснее прижал к себе девушку и, вцепившись в руль, приготовился к ошеломляющему оглушительному удару. Отчетливо представил себе этот удар, который раздавит меня о рулевое колесо или выбросит вперед прямо через ветровое стекло в тот самый момент, когда удар срежет болты, крепящие мотор к раме, и он, сорвавшись, влетит в кабину.

Но страшного удара не последовало, раздался лишь скрежет металла, и бочка взлетела в воздух. На мгновение я оцепенел, решив, что она перелетит через капот, пробьет лобовое стекло и размажет нас по сиденьям. Я резко повернул руль влево и вращающаяся в воздухе бочка, отскочив от капота, исчезла из виду. Снова оказавшись на шоссе, я выправил машину и дал полный газ. Бочка оказалась пустой! И не раздалось ни единого выстрела.

Девушка медленно подняла голову, посмотрела назад, через мое плечо на преграду, от которой теперь мы стремительно удалялись, а потом остановила свой взгляд на мне. Руки ее все еще продолжали судорожно держать меня за плечи, но она, казалось, этого не замечала.

– Вы действительно сумасшедший! – Я едва мог расслышать ее хриплый шепот сквозь нарастающий гул машины. – Настоящий сумасшедший!

Если раньше она испытывала страх в той или иной мере, то сейчас она была охвачена ужасом.

– Отодвиньтесь немного, леди, – попросил я. – Вы мешаете мне следить за дорогой.

Она немного отодвинулась, но глаза ее, полные страха, по-прежнему были прикованы к моему лицу. А тело ее сотрясала дрожь.

– Вы – сумасшедший! – повторила она. – Прошу вас, выпустите меня!.. Очень прошу вас…

– Я совсем не сумасшедший! – Мне приходилось делить свое внимание между лентой дороги впереди и зеркальцем заднего обзора. – Просто я кое-что смыслю и умею наблюдать. Ведь у них было не больше двух минут в распоряжении, чтобы соорудить это заграждение, то есть выкатить из склада шесть полных бочек и поставить их в ряд, а для этого требуется гораздо больше времени. Поэтому я предположил, что бочки пустые! И еще, та бочка, в которую я врезался, стояла горловиной вверх и там не было пробки. Значит, скорее всего, бочка пустая, ведь катить полную без пробки – поливать все бензином. Что же касается вашей просьбы выпустить из машины – извините, но не могу терять на это время. Оглянитесь.

Она оглянулась.

– Они… Они гонятся за нами…

– А вы что же, решили, что сейчас они отправятся в ресторан выпить по чашечке кофе?

Теперь дорога приблизилась к морской глади, и ее изгибы были следствием изгибов побережья. Движение на шоссе было слабым, но вполне достаточным, чтобы замедлить нашу скорость. К тому же приходилось сбавлять скорость на «слепых»  поворотах. Полицейская машина явно нас догоняла.

Ее шофер знал свою машину лучше, чем я свою, а дорога была ему так же знакома, как собственная ладонь. Прошло лишь десять минут, после нашего прорыва заграждения, а он почти догнал нас. Сколько до него сейчас? Метров сто пятьдесят, не больше.

Понаблюдав за преследующим нас автомобилем, девушка спросила, стараясь унять дрожь в голосе, и, надо сказать, ей это почти удалось:

– Что… Что же будет теперь?

– Все что угодно! – лаконично ответил я. – Они церемониться не станут. Вряд ли они довольны тем, что произошло у бензоколонки…

И верно – не успел я договорить, как сзади, быстро следуя один за другим, раздались три резких звука, похожих на щелканье бича и отчетливых, несмотря даже на пение шин и рев мотора. По лицу девушки я догадался, что комментарии излишни, она и сама прекрасно поняла, чем были вызваны эти звуки.

– Вниз! – приказал я. – Прямо на пол! И нагните голову! Это ваш единственный шанс на спасение!

Как только она скорчилась на полу, так что мне были видны лишь ее плечи и затылок, я выхватил из кармана револьвер, быстро снял ногу с акселератора и резко затормозил.

Этот маневр нашего «шевроле» был для преследователей полной неожиданностью, и скрежет шин и визг их машины подсказали мне яснее всяких слов, что водитель растерялся. Я выстрелил в центр собственного ветрового стекла, оно лопнуло и покрылось сеткой мелких трещин. Я выпустил еще одну пулю, на этот раз в полицейский автомобиль. Попал – шина его переднего колеса  лопнула и полицейскую машину резко занесло и она стала поперек дороги, повиснув передними колесами над канавой справа.

Полицейские остались невредимыми и через пару секунд уже были на дороге, выпуская нам вслед пулю за пулей. Но к тому времени мы уже были опять ярдах в 150-ти от них, и, как ни хорошо было их оружие, стрелять на таком расстоянии по движущейся мишени – это все равно, что бросать в нее камнями. Через несколько секунд мы сделали поворот и вообще скрылись из вида.

– Отлично! – сказал я. – Война закончена. Можете сесть снова, мисс Рутвен.

Она выпрямилась и снова села рядом со мной. Пряди ее темно-русых волос упали ей на лицо, она сняла косынку, привела волосы в порядок и снова повязала косынку. Вот уж эти женщины! – подумал я. Даже если бы они падали с утеса, но знали, что внизу их ждет компания, то и на лету сделали бы себе прическу.

Завязав косынку под подбородком, она сказала вполголоса и не глядя на меня:

– Спасибо, что заставили меня пригнуться… Ведь меня… меня могли убить…

– Могли бы, – равнодушно ответил я. – Но в тот момент я подумал не о вас, леди, а о себе. Ведь ваше здоровье тесно связано с моим. Не будь рядом со мной живой гарантии в вашем облике, они бы пустили в ход все что угодно, начиная от ручной гранаты и кончая 14-дюймовым морским орудием. И все для того, чтобы задержать меня.

– Они и так старались нас убить… Ведь старались… – Голос ее снова дрогнул, когда она показала на отверстие, пробитое пулей в ветровом стекле… – А я сидела как раз на уровне…

– Все это верно… Но, наверное, им было приказано не стрелять как попало. И тем не менее, будучи взбешенными тем, что произошло у бензоколонки, они позабыли, наверное, про этот приказ. Но не исключено, что они просто стреляли по колесам, а попали сюда – стрелять метко из мчащейся машины очень сложно, и, к тому же, может они просто плохие стрелки.…

Встречное, движение все еще было большим – две-три машины на милю, но и такое движение было слишком интенсивным, чтобы я мог чувствовать себя спокойным. Большей частью навстречу попадались семейные машины. Люди ехали отдыхать и развлекаться, и, как у всех праздных людей, у них было достаточно времени, чтобы проявлять, а главное – в полной мере удовлетворять свое любопытство. При встрече с нами каждая машина замедляла ход, и в зеркальце заднего обзора я видел, как водители трех или четырех машин оборачивались и смотрели нам вслед. Благодаря Голливуду и тысяче телефильмов пробитое пулей ветровое стекло превратилось в предмет массового интереса и вызывало вполне определенные ассоциации.

Это, конечно, внушало беспокойство. Но еще хуже была уверенность в том, что каждую минуту какая-нибудь местная радиостанция, действующая в радиусе ста миль, начнет передавать сообщение о том, что произошло в зале суда в Саус-Венис, а также передаст подробное описание «шевроле», моей особы и девушки, сидевшей рядом со мной. Вполне возможно также, что у половины проезжающих мимо машин приемники были настроены на местную волну, где бесконечным потоком шли выступления гитаристов, концерты сельской музыки и тому подобные программы. Достаточно дать одну передачу последних новостей, чтобы какой-нибудь болван за рулем решил повернуть свою машину вслед за нами, желая показать своей жене и детям, какой он храбрый, – особенно если раньше они этого не подозревали. Я схватил все еще пустую сумочку девушки, надел ее на руку и ударил кулаком по ветровому стеклу, прямо в центр пробитого пулей отверстия. Теперь на его месте красовалась большая дыра. Но эта дыра уже больше не была так интересна – в те дни разбитые ветровые стекла не были такой уж редкостью – пущенный камень, резкое изменение температуры, даже громкий звук резонансной частоте – любое из этих обстоятельств могло повредить ветровое стекло.

И все же предпринятой этой меры предосторожности было явно недостаточно. Я это понимал. И когда в какую-то очередную лирическую песню ворвался возбужденный быстрый голос и красочно, хотя и кратко описал мое бегство, призывая всех, кто находится на шоссе, смотреть в оба и сообщить в полицию о встрече с «шевроле», я понял, что нужно расстаться с этой машиной, и причем – немедленно. На этой главной магистрали, объединяющей юг и север, избежать опознания было практически невозможно. Необходимо было найти другую машину, и сделать это надо было незамедлительно.

Найти ее удалось почти сразу. Мы проезжали через один из новых городов, которые, как грибы, расплодились по всему побережью Флориды, когда я снова услышал экстренное сообщение о себе, и сразу же за чертой города мы наткнулись на стоянку на левой стороне шоссе. Здесь стояли три машины, которые, очевидно, принадлежали одной компании, ибо в просвете между деревьями и кустами, которые окаймляли площадку, я увидел группу из семи-восьми человек, спускавшихся к морю. Они тащили с собой мангал, плитку и корзину с провизией. Похоже было, что они собираются устроить пикник.

Я выскочил из «шевроле», вывел за собой девушку и быстро осмотрел все три машины. Все они были с открывающимся верхом, одна из них оказалась спортивной моделью, и все три были открыты. Я не нашел ни одного ключа зажигания, но владелец спортивной машины держал, как делают многие, в «бардачке» запасной комплект, прикрытый лишь кусочком лайковой тряпочки.

Я бы мог сразу уехать, бросив полицейскую машину, но это было бы глупо с моей стороны. Сама по себе пропажа спортивной машины, похищенной, возможно, обычным автомобильным вором, не привлечет особого внимания. Но если «шевроле» найдут на этой стоянке, то по всему штату немедленно начнут искать именно эту спортивную машину.

Тридцать секунд спустя мы уже снова были на окраине маленького городка. Подъехав к почти застроенному участку у шоссе со стороны моря, я замедлил ход. Вокруг – ни души, и я не колебался. Я свернул на бетонированную дорожку, ведущую к первому же дому, проехал через открытую подъемную дверь гаража, заглушил мотор и быстро закрыл за собой дверь.

Когда через две-три минуты мы вышли из гаража, ни у кого, кто нас разыскивал, не возникло бы, по крайней мере с первого взгляда, подозрения, что мы именно те люди. По случайному совпадению на девушке была верхняя кофточка с короткими рукавами совершенно такого же зеленого цвета, как и мой костюм. Эту подробность радио подчеркнуло дважды: броская примета, которая тотчас же нас выдала бы. Но теперь кофточка исчезла. Теперь она была в белой майке с глубоким вырезом, оказавшейся под кофтой. В этот ослепительный солнечный полдень большинство девушек ходили в таких майках, и мою спутницу невозможно стало отличить от других абсолютно похожих на нее молоденьких женщин. Зеленую кофточку я спрятал в своем пиджаке, вывернув его подкладкой наружу и перебросив себе через руку. Галстук я тоже сунул в карман. Косынку я у девушки забрал и повязал ее, как носовой платок, вокруг своей головы, спустив справа свободный конец и скрыв таким образом свой шрам. Поскольку рыжие волосы на висках меня тоже могли выдать, я постарался закрасить их смоченным косметическим карандашом, который нашел в ее сумочке. И если мои волосы и приняли необычный вид и цвет, какого я ни у кого не видел, то они уж во всяком случае не казались рыжими.