Текст книги "Черные орхидеи (сборник)"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Картер Браун,Алистер Маклин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Черные орхидеи

Алистер Маклин. Страх открывает двери

Пролог

3-го мая 1958 года

Если деревянный ящик, шесть футов на девять, водруженный на четырехколесный прицеп, можно назвать конторой – значит, я сидел в своей конторе. Я сидел в ней уже четыре часа, от наушников болела голова, и с моря и с окрестных болот надвигалась ночная мгла. Но я готов был сидеть так всю ночь напролет – только эти наушники и связывали меня теперь с тем единственным, что существовало для меня в целом мире.

Питер должен был появиться на моей волне часа три назад. Путь от Барранкильи на север – долгий путь, но мы летали по этому маршруту уже раз двадцать. Наши три самолета имели немалый стаж, однако в техническом отношении, благодаря неустанным заботам и тщательному уходу, были в совершенном порядке. Пит – прекрасный пилот, Берри – отличный штурман, метеосводка по заданной части Карибского моря была благоприятной, а сезон ураганов еще не наступил.

Поэтому не было абсолютно никакой причины, по которой они не могли бы ответить на мой сигнал. Судя по времени, они уже должны были миновать наиболее близкую ко мне точку и взять курс на север в направлении Тампы – места их назначения. Неужели они ослушались моих указаний – идти в обход через Юкатанский пролив – и вместо этого полетели прямо над Кубой? В те дни самолеты, пролетающие над раздираемой войной Кубой, могли столкнуться с любыми неприятностями. Мне это казалось просто невозможным, а когда я вспоминал о грузе, который они везли, то и просто невероятным. Там, где была хоть какая-то доля риска, Пит был даже осторожнее и предусмотрительнее меня.

В противоположном углу моей конторы на колесах тихо звучало радио. Оно было настроено на станцию, которая вела передачи на английском языке, и уже второй раз какой-то сельский гитарист тихо напевал песню о смерти не то жены или возлюбленной, не то матери – я не разобрал, кого именно. Песня называлась «Моя красная роза побелела». Красное – жизнь, белое – смерть. Красное и белое были также цветами самолетов нашей Транс-Карибской авиакомпании. Поэтому я был рад, когда песня закончилась.

Кроме радиоприемника и рации, в конторе почти ничего не было. Рабочий стол, два стула, шкаф для документов. Зато рация была большой, питаемой мощными кабелями, которые были пропущены через дыру в двери и змеились по траве и грязи мимо предангарной площадки до самого здания аэропорта. Правда, было еще зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда приходила сюда, и у меня не хватило духу снять его со стены. Я посмотрел в зеркало, и это было ошибкой. Черные волосы, черные брови, синие глаза и белое, как мел, осунувшееся лицо – все это напоминало мне об отчаянной тревоге, которая владела мной. Как будто я нуждался в этом напоминании! Я отвел глаза от зеркала и уставился в окно. Это было ненамного лучше. Единственное преимущество заключалось в том, что я больше не видел собственного отражения. Собственно говоря, я почти ничего не видел. Даже в более удачное время из этого окна не многое увидишь – только плоские, пустынные, безжизненные болота, которые протянулись на десять миль от аэропорта до Белиза, а теперь, когда в Гондурасе начался период дождей, – лишь струи воды, периодически набегавшие на стекло, да низко несущиеся по небу разорванные тучи, которые поливали потрескавшуюся и дымящуюся землю косым дождем и превращали мир за окном в какую-то прозрачную серую мглу. Я стал вновь выстукивать наши позывные, но результат был таким же, как и в последние пять сотен попыток – молчание. Я проверил, в порядке ли прием, и услышал быстрые, сменяющие друг друга обрывки голосов, пение. После этого я опять настроился на нашу волну.

Наша Транс-Карибская авиакомпания выполняла один из самых важных рейсов, а я застрял здесь, в нашей крошечной «конторе», в бесконечном ожидании карбюратора, который все не могли привезти. И пока я его не получу, эта красно-белая машина, застрявшая там, в пятидесяти ярдах от меня, на бетонированной площадке перед ангаром, так же нужна мне, как темные очки в проливной дождь!

В том, что они вылетели из Баракквилла, я был уверен. Три дня назад, когда я прибыл сюда, пришло первое известие, и в этой шифрованной телеграмме не было ни единого намека на какие-либо неполадки. Операция хранилась в полнейшей тайне, и только трем надежным государственным служащим было частично известно о ней. Ллойд был готов пойти на риск, даже при условии выплаты небывало большой страховой суммы. Даже известие по радио о вчерашней попытке государственного переворота, предпринятой продиктаторскими элементами, не очень меня обеспокоило, ибо, хотя вся военная и гражданская авиация была задержана на аэродромах, иностранные воздушные линии продолжали действовать. При нынешнем состоянии своей экономики Колумбия не могла себе позволить обидеть даже самого последнего иностранца, а мы как-никак подходили как раз под эту рубрику.

Но предпринять кое-какие меры предосторожности на тот случай, если завтра – то есть 4-го мая – власть в стране все-таки переменится, следовало. Ведь когда новые власти обнаружат, что Транс-Карибская авиакомпания вывезла из страны этим рейсом, то они не посмотрят, что мы иностранцы – тогда всем ее служащим и их родственникам придется несладко. Поэтому я телеграфировал Питу, чтобы он захватил с собой Элизабет и Джона. Да мы ввязались в рисованное дело. Но кто же откажется от такой баснословной оплаты за один грузовой рейс?

Внезапно в наушниках послышался треск. Слабый, прерывистый, но с определенной частотой. Как будто кто-то пытался настроиться на нашу волну. Я переключил диапазон на максимальную громкость и стал слушать так внимательно, как никогда раньше не слушал. Нет. Ничего… Ни голосов, ни сигналов Морзе – вообще ничего. Я ослабил один из наушников и потянулся за пачкой сигарет.

Радио все еще работало. И в третий раз за этот вечер кто-то снова пел: «Моя красная роза побелела».

Это уже стало невыносимо. Я сорвал наушники, бросился к радио, резко его выключил и достал из-под стола бутылку. Налив стакан виски, я снова надел наушники.

– Си-Кью-Ар вызывает Си-Кью-Эс! Си-Кью-Ар вызывает Си-Кью-Эс! Вы меня слышите? Перехожу на прием…

Виски выплеснулось на стол, стакан упал на дощатый пол и со звоном разбился. Я снова схватился за передатчик.

– Я – Си-Кью-Эс! Я – Си-Кью-Эс! – закричал я. – Пит? Это ты, Пит? Прием!

– Я… Идем по курсу. Извини за задержку… – Голос его звучал слабо и издалека, но даже сквозь металлический призвук аппарата было слышно, что Пит напряжен и едва сдерживает гнев.

– Я сижу здесь уже много часов! – Несмотря на облегчение, в моем голосе тоже прорывались гневные нотки, но я сразу же устыдился их. – В чем дело, Пит?

– Кое-что произошло… Какой-то странный шутник узнал, что за груз у нас на борту… А может быть, мы ему просто не понравились… Вот он и подложил под рацию взрывчатку. К счастью, у Берри целый ящик запасных деталей. Он только сейчас все наладил…

Лицо у меня было мокрым от пота, руки дрожали. Дрожал и мой голос, когда я снова заговорил:

– Значит, кто-то подложил бомбу? Кто-то пытался взорвать самолет?

– Вот именно.

– Кто-нибудь… Кто-нибудь пострадал? – Я со страхом ждал ответа.

– Успокойся, брат, только рация.

– Слава Богу! Будем надеяться, что на этом все неприятности закончатся.

– Не беспокойся. Кроме того, у нас теперь есть сторожевой пес: уже полчаса, как нас сопровождает американский военный самолет. Должно быть, из Баракквилла радировали, чтобы нам дали охрану. – Питер сухо рассмеялся. – В конце концов, американцы заинтересованы в грузе, что у нас на борту…

– Что за самолет? – Я был озадачен. Нужно быть превосходным пилотом, чтобы без всяких указаний по радио найти над Мексиканским заливом в двухстах или трехстах милях от берега летящий самолет. – Вас об этом предупредили?

– Нет, но не беспокойся. Вполне нормальный самолет. Все в порядке – мы только что с ним переговорили. Там знают все и о нас, и о нашем грузе. Старый мустанг, оборудованный для дальних полетов. Не хуже реактивного.

– Понятно! Ваш курс?

– 040.

– Где находишься?

Он что-то ответил, но я не разобрал, усилились помехи.

– Повтори, пожалуйста!

– Берри как раз определяет местоположение. Он был слишком занят починкой рации и перестал следить. – Пауза. – Он просит две минуты.

– Дай мне Элизабет.

– Пожалуйста.

Снова пауза, затем – голос, который был для меня дороже всего на свете:

– Хелло, родной мой! Прости, что напугали тебя! – Это был голос Элизабет, и слова, которые она сказала, были как раз типичны для нее: она, видите ли, просит прощения за то, что напугали меня, а о себе ни слова.

– С тобой все в порядке? Ты уверена, что у тебя…

– Конечно. – Голос ее тоже звучал слабо, издалека, но в нем звучали присущие ей жизнерадостность и бодрость. – И мы уже почти долетели. Я уже вижу огни на берегу…

Мгновение тишины, а потом едва слышимый шепот:

– Я очень люблю тебя, дорогой. Любила всегда, люблю постоянно, буду любить вечно.

Счастливый и успокоенный, я откинулся на спинку стула, испытывая, наконец, чувство огромного облегчения, но в следующую секунду я вскочил на ноги и впился в передатчик – я услышал внезапное восклицание Элизабет, а сразу же вслед за ним – резкий и отчаянный голос Пита:

– Они пикируют на нас! Этот подлец пикирует на нас! Открыл огонь из всех орудий! Направляется прямо на…

Голос прервался, перейдя в какой-то прерывистый и всхлипывающий стон, стон, сквозь который донесся пронзительный женский крик; крик, полный муки…

И в то же мгновение я услышал оглушительное стаккато рвущихся снарядов, от которого затрещали наушники у меня на голове. Это длилось всего две секунды, если не меньше. Затем все стихло. Никаких взрывов, никаких стонов, никаких криков. Ничего.

Две секунды. Только две секунды. Но эти две секунды лишили меня всего, что было мне дорого в жизни. Две секунды, которые оставили меня совсем одного в этом пустом, бесприютном и бессмысленном мире.

Моя красная роза побелела.

Глава 1

Не могу сказать, каким я ожидал увидеть человека, сидевшего сейчас на возвышении за столом полированного красного дерева. Думаю, подсознательно я ожидал, что он будет соответствовать тем образам, которые складывались у меня под влиянием книг и кинофильмов в те далекие уже дни, когда я находил для них время. Я привык считать, что в юго-восточной части Соединенных Штатов окружные судьи отличаются друг от друга только конституцией – одни тонкие, жилистые и сухопарые, другие – с тройным подбородком и соответствующей фигурой, и это все! Любое другое отступление от нормы было просто немыслимо. Судья – непременно человек пожилой, в помятой белой куртке, когда-то белой сорочке, галстук – шнурком, на голове – сдвинутая на затылок панама с цветной лентой, лицо обычно красное, нос фиолетового оттенка, на свисающих кончиках серебристо-белых марктвеновских усов – следы бурбона, или коньяка с сахаром или мятой, или чего-нибудь еще, что они там еще пили. Взгляд отрешенный, манеры аристократические, нравственные принципы высокие, а умственное развитие умеренное.

Судья Моллисон совершенно разочаровал меня. Он не обладал ни одной из указанных характеристик, за исключением, пожалуй, нравственных принципов, да и те он держал при себе, не выставляя напоказ. Он был молод, чисто выбрит, безукоризненно одет. На нем был добротно сшитый светло-серый костюм из легкой тонкой шерсти и ультраконсервативный галстук. Что же касается коньяка с сахаром и мятой, то вряд ли он хоть раз взглянул в сторону бара – разве только соображая в уме, каким образом он мог бы добиться его закрытия. Выглядел он благодушным, но на самом деле таковым не был; он выглядел умным и таковым был. Ум его был острым, как игла. Вот и сейчас он пришпилил меня этой острой иглой своего ума и наблюдал, как я извиваюсь, с бесстрастным выражением, которое мне лично весьма не нравилось.

– Итак, мы ждем ответа, мистер… ммм… Крайслер, – сказал он мягко. Он не сказал прямо, что он не верит, будто мое имя действительно Крайслер, но если кто-либо из присутствующих в зале не уловил этого из его тона, то ему лучше было бы остаться дома. Конечно, стайка круглоглазых школьниц, которые мужественно зарабатывали свои отметки по курсу социальных наук, отважившись проникнуть в эту атмосферу греха, порока и грязи, прекрасно его поняли. Поняла его и темно-русая девушка с грустными глазами, тихо сидевшая в первом ряду; даже огромный, черный, похожий на обезьяну тип в четвертом ряду, видимо, уловил смысл его скрытого намека. По крайней мере, его сломанный нос под узкой полоской лба между бровями и шапкой волос как будто дрогнул. Правда, может быть, виной тому были мухи, в зале суда их было великое множество. Глядя на этого типа, я кисло подумал, что если внешность действительно является отражением характера, то не мне, а именно этому человеку следовало бы сидеть на месте обвиняемого. Я снова повернулся к судье.

– Я уже третий раз слышу, как вы с трудом вспоминаете мое имя, – сказал я ему с упреком. – Некоторые из присутствующих могут подумать, что вы на что-то намекаете. Вам следовало бы быть более внимательным, мой друг!

– Я вам не друг! – Голос судьи Моллинсона прозвучал четко и сухо, и тон был такой, который не допускал никаких сомнений в истинности его слов. – И это еще не суд. Здесь нет присяжных, на которых можно было бы повлиять. Это еще предварительное следствие, мистер… ммм… Крайслер…

– Моя фамилия Крайслер, а не МММ-Крайслер! Но вы чертовски стараетесь показать всем, что суд тоже будет, не так ли?

– Потрудитесь придерживаться подобающих манер и выражений, – язвительно сказал судья. – Не забывайте, что в моей власти задержать вас в тюрьме… на любой срок. Итак, спрашиваю вас еще раз: где ваш паспорт?

– Не знаю… Судя по всему, потерялся.

– Где?

– Если бы я знал где, я бы не считал его потерянным.

– Это все понятно, – сказал судья. – Но если бы вы уточнили хотя бы район потери, то мы могли бы известить соответствующие полицейские участки, в которые его могут подкинуть. Когда вы впервые заметили, что ваш паспорт пропал и где вы в это время находились?

– Три дня назад… И вы знаете не хуже меня, где я был в это время. Сидел в столовой мотеля «Ла Контесса», мирно поедал свой обед и не вмешивался ни в какие дела, как вдруг этот Дикий Билл Хикок[1]1
  Дикий Билл Хикок (1837-1876) – колоритный усач, военный разведчик, герой Дикого Запада, шериф. А также золотоискатель, убийца, завзятый картежник, любитель рассказать про себя небылицы.


[Закрыть] и его помощники набросились на меня. – Я показал на маленького шерифа, сидевшего в плетеном кресле против судейского стола, и подумал, что уж очень этот страж закона не представительно выглядит.  Рост шерифа даже в выполненных на заказ ботинках с толстой подошвой и максимально толстой стелькой не превышал 160-ти сантиметров. Шериф меня разочаровал так же глубоко, как и судья. Хоть я и не ждал, что он будет вы выглядеть, как представитель закона с Дикого Запада с огромным кольтом, но у этого вообще ничего не было! Единственный револьвер в зале суда, который я увидел, был короткоствольный револьвер системы «кольт». Он был засунут в кобуру и принадлежал полицейскому офицеру, стоявшему позади меня в двух футах справа.

– Они не набросились на вас, – терпеливо объяснил между тем судья Моллисон. – Они искали заключенного, который бежал из одного лагеря, лежащего неподалеку. Из одного из тех лагерей, что находятся в ведении уголовной полиции. Саус-Венис – небольшой городок, и поэтому каждое новое лицо, естественно, привлекает внимание. А вы в этом городке незнакомец, поэтому естественно…

– Вы считаете это естественным, судья? – перебил его я. – А ведь я беседовал с тюремщиком. Он сказал мне, что этот каторжник бежал в шесть часов вечера. Меня схватили в восемь! Можно ли здравому человеку предположить, что после побега за несчастные два часа я успел спилить наручники, принять ванну, сделать маникюр, побриться, заказать портному снять с меня мерку и успеть даже сшить костюм, купить также нижнее белье, рубашку, ботинки…

– Такие вещи бывали, – прервал меня судья, – отчаянный малый, вооруженный пистолетом или дубинкой, может…

– Может даже отрастить волосы на три дюйма за это время? – закончил я. – Вы это хотели сказать, судья?

– Там было темно, – начал было шериф, но Моллисон махнул на него рукой, и он замолк.

– Вы протестовали против допроса и обыска. Почему?

– Как я уже сказал, я ни во что не вмешивался. Я сидел в приличном и, видимо, почтенном ресторане, никого не оскорблял. Там, откуда я приехал, от человека не требуют официальной бумаги, которая разрешала бы ему дышать и двигаться.

– Здесь тоже этого не требуют, – терпеливо разъяснял судья. – Вас попросили показать только права на вождение машины, страховое свидетельство, карточку медицинского страхования, старые письма – короче говоря, любой документ, который удостоверил бы вашу личность. Вы могли бы выполнить это требование.

– Я и собирался выполнить его, но не успел, поскольку…

– Тогда как объяснить вот это? – Судья кивнул в сторону шерифа. Когда я увидел того первый раз в «Ла Контессе», то даже тогда он мне показался – мягко говоря – не очень красивым, и сейчас я отнюдь не мог отрицать, что большие наклейки из пластыря на его лбу, подбородке и в уголках рта не прибавили ему красоты.

– А вы чего ожидали? – Я пожал плечами. – Когда игру затевают большие мальчики, маленьким лучше оставаться дома с мамой…

Шериф почти вылез из своего плетеного кресла, глаза стали узкими, руки сжимали подлокотники с такой силой, что побелели косточки на пальцах, но судья нетерпеливым жестом приказал ему сохранять спокойствие.

– Повторяю, не успел, поскольку две гориллы, бывшие с ним, – продолжал я, – набросились на меня и начали избивать. Пришлось прибегнуть к самозащите.

– Если нападающими были они, – язвительно сказал судья, – то как вы объясните тот факт, что один из офицеров до сих пор находится в больнице с повреждением коленного сустава, у второго разбита скула, в то время как на вас нет даже царапины?

– Результаты тренировки, судья. Штату Флорида следует отпускать больше денег на обучение служителей закона. Ведь они совершенно не умеют постоять за себя! Может быть, если бы они ели поменьше сосисок и пили поменьше пива…

– Замолчите! – за этим словом последовала короткая пауза, во время которой судья, видимо, пытался взять себя в руки, а я снова стал рассматривать сидящих в зале людей. Школьницы по-прежнему сидели, затаив дыхание и вытаращив глаза, – ведь это превосходило все, что они когда-либо видели или слышали на своих уроках. Девушка с каштановыми волосами в первом ряду смотрела на меня с выражением странным. Судя по всему, она была озадачена и старалась что-то понять; позади нее, устремив взгляд в бесконечность, человек с перебитым носом жевал с регулярностью машины остаток потухшей сигары. Судебный репортер, казалось, уснул; дежурный у дверей взирал на все с олимпийским спокойствием; позади него сквозь открытую дверь я видел мирное сияние послеполуденного солнца на белой пыльной улице, а еще дальше, в просветах пальмовой рощи, – сверкающую рябь солнечных лучей, отражаемых зеленой гладью Мексиканского залива… Наконец к судье вернулось его самообладание.

– Мы установили, – сказал он с ударением, – что вы грубый, неуступчивый и наглый человек весьма буйного нрава. К тому же вы при себе имели оружие – малокалиберный «лилипут», кажется, так он называется? Я мог бы привлечь вас к ответственности за оскорбление суда, за за нападение на стражей порядка и воспрепятствование их деятельности при исполнении служебных обязанностей, и за незаконное ношение смертоносного оружия. Но я этого не сделаю. – Он сделал короткую паузу, а затем продолжал: – Мы вынуждены будем предъявить вам более тяжелые обвинения!

Судебный репортер приоткрыл один глаз, но, решив, видимо, что дело не стоит того, опять заснул. Человек с перебитым носом вынул изо рта сигару, осмотрел и, сунув обратно в рот, снова стал механически ее жевать. Я промолчал.

– Где вы были до приезда сюда? – отрывисто спросил судья.

– В Сен-Кетрине.

– Я не это имел в виду, но… Пусть будет так. Каким образом вы прибыли сюда из Сен-Кетрина?

– На машине.

– Опишите ее… и водителя тоже.

– Зеленый автомобиль с закрытым кузовом типа «седан», в нем ехали среднего возраста бизнесмен и его жена. Он седой, она – блондинка.

– И это все, что вы можете вспомнить? – вежливо спросил Моллисон.

– Все.

– Полагаю, вы понимаете, что под такое описание подошли бы миллионы парочек и их машины?

– Вы же знаете, как это бывает, – ответил я, пожав плечами. – Если вы не ожидаете того, что вас будут допрашивать о том, что и когда вы видели, то вы не очень-то обращаете на это…

– Конечно, конечно! – А он мог быть очень язвительным, этот судья. – А машина, разумеется, из другого штата?

– Да… но не разумеется.

– Не успели прибыть в наши места и уже разбираетесь в номерах машин?

– Он мне сказал, что он из Филадельфии. Насколько я помню географию, этот город находится в другом штате.

Судебный репортер откашлялся. Судьи бросил на него ледяной взгляд и снова повернулся ко мне.

– Итак, вы прибыли в Сен-Кетрин из…

– Из Майами.

– Тоже на машине, разумеется?

– Нет, на автобусе.

Судья посмотрел на судебного клерка. Тот слегка покачал головой. После этого судья снова обратился ко мне.

– Вы не только ловкий и бессовестный лжец, Крайслер, – «мистера» он отбросил, так что я решил, что время обмена любезностями миновало, – но и лжец неосторожный! Из Майами в Сен-Кетрин автобусы не ходят. Накануне вы ночевали в Майами?

Я кивнул.

– И ночевали в отеле, – продолжал он, – но вы наверняка забыли название этого отеля, не так ли?

– Ну, говоря по правде…

– Пощадите нас! – Судья поднял руку. – Ваше нахальство переходит все границы, и суд больше не позволит вам шутить с ним. Мы уже достаточно наслушались! Машины, автобусы, Сен-Кетрин, отели, Майами – но все вранье, сплошное вранье! Вы никогда в жизни не были в Майами. Как вы думаете, почему мы держали вас три дня под арестом?

– А вы мне просто скажите, тогда мне и думать не надо будет, – подбодрил его я.

– И скажу. Держали, чтобы провести тщательное расследование. И мы связались с властями, ведающими вопросами иммигрантов, проверили все самолеты, выполняющие рейсы в Майами. Ни в одном списке пассажиров или иммигрантов вашего имени не было. Никто не видел человека с вашими приметами. А на вас трудно не обратить внимание.

Я прекрасно знал, что он имеет в виду. У меня были самые рыжие волосы и самые черные брови, которые я когда-либо видел, и это сочетание бросалось в глаза. Сам-то я уже привык к нему, но не мог не согласиться с тем, что от других это требует известных усилий. Если же добавить к этому мою хромоту и шрам, который опускался от правой брови к мочке правого уха, то по части идентификации личности я для любого полицейского был просто подарком.

– Насколько мы знаем, – продолжал судья холодно, – один раз вы все-таки сказали правду. Но только один раз…

Он прервал свою речь, вопросительно, высокомерно подняв брови, взглянул на юношу, который как раз в этот момент появился из двери, ведущей в какие-то внутренние помещения. Ни нетерпения, ни раздражения – полное спокойствие. Судья Моллисон не любил суетиться.

– Только что получено на ваше имя, – сказал юноша. – Радиограмма. Вот я и подумал…

– Дайте сюда! – Судья скользнул взглядом по конверту, кивнул куда-то в пространство и снова обратился ко мне.

– Итак, один раз вы сказали правду. Вы сказали, что приехали из Гаваны. Это верно. Там вы забыли вот это! В полицейском участке, где вас задержали для допроса и суда… – Он сунул руку в ящик стола и вынул оттуда небольшую книжечку, на обложке которой отчетливо сочетались синий, золотой и белый цвета. – Узнаете?

– Британский паспорт, – сказал я спокойно. – Мои глаза не телескоп, но я полагаю, что это, должно быть, мой паспорт. Иначе вы не затеяли бы вокруг этого столько возни. Но если он все это время был у вас, то почему же вы…

– Мы просто хотели установить меру вашей правдивости, которой вы, видимо, совершенно лишены, и меру вашей лживости, которая, судя по всему, весьма высока. – Он с любопытством посмотрел на меня. – Вы ведь хорошо знаете, что это значит? Если мы имеем ваш паспорт, то, очевидно, имеем и многое другое. Однако вы и бровью не повели. Вы или чрезвычайно хладнокровны, Крайслер, или чрезвычайно опасны… Правда, может быть еще и третье: вы очень тупы.

– А чего вы ожидали от меня? – спросил я. – Ожидали, что я упаду в обморок?

– Наша полиция и власти по делам иммигрантов находятся, по крайней мере в данный момент, в очень хороших отношениях со своими кубинскими коллегами. – Казалось, он совершенно не слышал моего вопроса. – А наши телеграммы в Гавану дали нам нечто более важное, чем ваш паспорт. Мы получили богатую и весьма интересную информацию. Ваше имя совсем не Крайслер! Вас зовут Форд. Вы провели два с половиной года в Вест-Индии, и вас хорошо там знают на всех крупных островах…

– Это все слава, судья… Когда у вас столько друзей…

– Дурная слава! За два года – три приговора за мелкие преступления…

Судья Моллисон бегло просматривал бумагу, которую держал перед собой.

– Источник средств к существованию неизвестен. Лишь однажды вы три месяца работали в качестве консультанта фирмы по подъему затонувших судов. – Он взглянул на меня. – И что… что вы делали в этой должности?

– Определял глубину вод.

Он довольно глубокомысленно посмотрел на меня и вернулся к своей бумаге.

– Был сообщникам преступников и контрабандистов, – продолжал он. – Главным образом, сообщником преступников, занимающихся похищением и нелегальной переправкой драгоценных камней и металлов. Организовал или пытался организовать выступление рабочих в Нассау и Мансанильо, как подозревают, с целью отнюдь не политической. Высылался из Сан-Хуана, Гаити и Венесуэлы. Объявлен персоной нон грата на Ямайке и получил отказ на просьбу остановиться в Нассау… – Он прервал чтение и посмотрел на меня. – Британский подданный – нежелательный гость даже на британских островах!

– Это всего лишь результат предубеждения, судья.

– И в Соединенные Штаты вы наверняка проникли нелегально! – Судью Моллисона не так-то легко было сбить с его тропинки. – Каким именно образом – не берусь сказать. В этой стране такие вещи случаются часто. Возможно, просто высадились где-то ночью между портом Шарлотты и нашим портом. Но это не имеет значения. Таким образом, в дополнение к нападению на служителей закона и нелегальному ношению оружия вас можно также обвинить в нелегальном проникновении в эту страну. И человеку с вашим прошлым, Форд, можно было бы вынести за все это довольно суровый приговор.

Однако он не будет вынесен. А если будет, то, по крайней мере, не здесь. Я посоветовался с властями по делам иммигрантов, и они согласились со мной, что будет лучше всего просто выслать вас из страны. Мы не желаем иметь дела с такими личностями, как вы. Из беседы с кубинскими властями мы поняли, что вы бежали после того, как были задержаны по обвинению в подстрекательстве докеров к выступлению, а также за попытку убить полицейского. За такие преступления на Кубе полагается суровое наказание. Первое обвинение не влечет за собой необходимости выдачи вас кубинским властям, по второму обвинению у нас нет требований о выдаче от кубинских компетентных служб. Однако, как я уже упоминал, мы намерены руководствоваться не законами о выдаче преступников, а законами о депортации. И мы решили депортировать вас в Гавану, где их соответствующие официальные лица встретят самолет, когда он приземлится завтра утром на Кубе.

Я стоял не шевелясь и молчал. В зале была очень тихо. Наконец я прокашлялся и сказал:

– Я считаю, что вы поступаете со мной жестоко, судья.

– Все зависит от того, что понимать под жестокостью, – равнодушно ответил он. Он поднялся и хотел уже выйти, как вдруг взгляд его упал на конверт, который принес ему юноша, и он сказал:

– Минутку, тут что-то еще…

Он снова сел и вскрыл конверт. Вынув из него несколько тонких листков бумаги, он взглянул на меня с мрачной усмешкой.

– Мы решили запросить Интерпол о том, что известно о вас в вашей собственной стране, хотя я и не думаю, что мы получим о вас что-нибудь новенькое. Мы и так имеем о вас все нужные сведения. Да… да… так я и думал, ничего нового… в картотеке не значится… Впрочем, минуточку! – Судья говорил спокойно, равнодушно, но последние два слова прозвучали неожиданно так громко, что дремавший репортер судебной хроники вскочил и выронил блокнот и авторучку. – Минутку! – повторил судья и вслух стал читать радиограмму:

– Париж, улица Поля Валери, 37-б… Ваш запрос получен… и так далее и так далее… С сожалением вынуждены информировать вас, что преступник по имени Джон Крайслер в нашей картотеке не значится. Тем не менее мы считаем необходимым сообщить, что описываемый в вашем запросе человек,  имеет примечательное сходство с покойным Джоном Монтегю Тэлботом. Не зная причины вашего запроса и степени срочности, прилагаем копию досье на Тэлбота. Сожалеем, что ничем больше помочь не можем… Так-так:

Джон Монтегю Тэлбот. Рост 1 м 80 см, вес 83 кг., волосы рыжие, с пробором налево, глаза синие, брови черные и густые, ножевой шрам над правым глазом, нос с горбинкой, зубы исключительно ровные, левое плечо выше правого вследствие довольно сильной хромоты…

Судья посмотрел на меня, а я – на дверь. Я не мог не согласиться с тем, что описание составлено весьма недурно.

– Год рождения неизвестен, вероятно, в начале двадцатых годов. Место рождения неизвестно. Никаких сведений о жизни и деятельности в период войны. В 1945 году окончил Манчестерский университет со степенью бакалавра технических наук. В течение трех лет работал у Зибе, Горман и Ко… – Он прервал чтение и взглянул на меня своим острым взглядом. – Кто такие Зибе, Горман и Компания?

– Никогда о них не слышал.

– Ну, разумеется, не слышали! Зато я слышал. Это очень известная европейская фирма, специализирующаяся, между прочим, на производстве разного рода подводного оборудования. Имеет довольно тесное отношение к вашей работе по подъему затонувших кораблей в Гаване, не так ли? – Он явно не ждал ответа, так как сразу возобновил чтение: – Специализировался по подъему судов, затонувших в глубоких водах. Оставил фирму Зибе и Горман и перешел в голландскую фирму по подъему судов, но был уволен оттуда через полтора года в связи с пропажей двух золотых слитков на сумму 60 000 долларов, поднятых фирмой в гавани Бомбея с затонувшего корабля, перевозившего оружие и драгоценности и взорванного в вышеназванных водах 14 апреля 1944 года. Вернулся в Англию, работал в фирме по спасению и подъему затонувших кораблей в Портсмуте, вступил в контакт с известным похитителем драгоценностей под именем Моран, во время работы по подъему «Нонтукет Лайт», затонувшего в июне 1955 года с ценным грузом бриллиантов по пути из Амстердама в Нью-Йорк, обнаружилось, что часть бриллиантов на сумму 60 000 долларов исчезла. Тэлбот и Моран были арестованы в Лондоне, но бежали из полицейской машины, причем Тэлбот ранил полицейского офицера выстрелом из малокалиберного автоматического пистолета, который ему удалось скрыть от полиции. В результате ранения полицейский офицер умер.