Текст книги "Черные орхидеи (сборник)"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Картер Браун,Алистер Маклин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Они обыскали Кеннеди и, конечно, ничего не нашли. Ройал был проницателен, но не до конца. Ему следовало бы обыскать и меня.

– Мы не хотим торопить вас, Тэлбот, – сказал Вайланд с подчеркнутым сарказмом.

– Сию минуту! – сказал я и принял последний глоток болеутоляющего. После этого я с глубокомысленным видом посмотрел на исписанные листы бумаги у меня в руке, аккуратно сложил их и сунул в карман, повернулся к люку в стене. При этом я старательно избегал смотреть на генерала, Мэри и Кеннеди.

Вайланд тронул меня за раненое плечо, и, если бы не принятая доза болеутоляющего, я бы взвыл от боли. Теперь же я только  резко дернулся в сторону – два лилипута снова с небывалым усердием стали распиливать мое раненое плечо.

– Нервничаем? – издевательски произнес Вайланд. Потом кивком указал на лежащий на столе электромагнитный переключатель, который я принес из батискафа. – Вы даже кое-что забыли, не так ли?

– Нет, он нам больше не нужен!

– Тогда пошли! Вы впереди… Следи за ними хорошенько, Чибатти, слышишь?

– Да, босс, – ответил тот.

Уж он-то действительно будет следить и не замедлит опустить свой пистолет на голову того, кто осмелится вздохнуть глубже, чем обыкновенно. Пока Вайланд и Ройал будут находиться в батискафе со мной, генерал и Кеннеди будут сидеть не шелохнувшись под дулом пистолета. Я был уверен, что Вайланд даже предпочел бы взять генерала с собой в батискаф, как гарантию безопасности. Но батискаф рассчитан на троих, а старый генерал все равно не смог бы преодолеть этот спуск вниз. Но даже если бы смог… взять генерала вместо Ройяла, нет, на это отважится Вайлэнд не мог.

Я и сам с трудом преодолел эту проклятую лестницу. Я не спустился еще и наполовину, как все плечо и шея словно налились расплавленным свинцом. Несколько раз непереносимая боль, темнота перед глазами и острое чувство тошноты почти лишали меня сознания, и я в отчаянии цеплялся за скобу единственной здоровой рукой, ожидая, когда пламя боли стихнет и ко мне полностью вернется сознание. С каждым новым шагом вниз, периоды темноты и тошноты становились все продолжительнее, а периоды сознания короче. Последние минуты я спускался, как автомат, руководствуясь только инстинктом и памятью, а также какой-то подсознательной волей. Хорошо, что галантные Вилэнд и Ройял предложили мне спускаться первым, – боялись иметь меня за спиной, мало ли…. Поэтому им и не посчастливилось видеть мои мучения.

Когда я, наконец, спустился, то мог стоять, слегка покачиваясь, лишь держась за скобу лестницы. Мое лицо, должно быть, было белым, как бумага, и покрыто потом, но освещение в этой цилиндрической гробнице было таким тусклым, что ни Вайланд, ни Ройал не заметили во мне ничего необычного. К тому же я подозревал, что Ройал тоже не очень хорошо себя чувствует, – ведь прошло всего пять минут после того, как он пришел в себя после сокрушительного удара. Что касается Вайланда, то у меня было такое чувство, что он изрядно трусит и слишком озабочен этим обстоятельством, чтобы обращать внимание на что-нибудь еще.

Спустился последний из них – напарник Чибатти, которому надлежало закрыть за нами люк. Он отдраил крышку люка шлюза, спустился туда, открыл крышку люка батискафа, отсоединил дополнительное крепление батискафа к фланцу шлюза при помощи талрепов, вылез. Теперь, когда батискаф прижимался к шлюзу лишь силой положительной плавучести, нужно было действовать очень быстро, при таком волнении моря на верху, батискаф может качнуть и резиновое уплотнение дать течь.

Мы спустились в батискаф, и я, включив свет, занялся предохранителями и электропроводами, предоставив Вайлэнду удовольствие задраить за нами крышку люка батискафа. И Вайланд и Ройал были поражены, увидев перепутанную массу беспорядочно висевших проводов. Не меньшее впечатление произвела на них и та скорость, с какой я, почти не сверяясь с моим листком, привел все в рабочее состояние. К счастью, электрораспределительный щит был установлен на уровне моей талии: моя левая рука почти совсем вышла из строя и действовала только от кисти до локтя, но не выше…

Приведя в порядок проводку, я начал проверять сеть. Вайланд нетерпеливо следил за мной, а у Ройала было такое лицо, которое можно было сравнить только с лицом бесстрастного сфинкса. Нетерпение Вайланда меня мало трогало – я ведь тоже находился в батискафе и не собирался рисковать. Я осмотрел также контрольные реостаты для двух двигателей, получающих питание от батарей. Запустив двигатели, повернулся к Вайланду и указал ему на пару мерцающих циферблатов.

– Двигатели… Их едва слышно, но они работают как надо. Вы готовы тронуться в путь?

– Да… – Он облизывал губы. – Если вы все наладили, то можно отправляться.

Я кивнул, повернул регулирующий клапан, чтобы заполнить соответствующую балластную цистерну водой. Батискаф приобрел отрицательную плавучесть и начал плавно погружаться. Глубиномер говорил об этом однозначно.

– Мы оторвались от опоры, – сказал я Вайланду и, включив прожектор, направил свет вертикально вниз. Через плексигласовый иллюминатор под нашими ногами было видно песчаное дно. Вот оно уже в трех метрах от нас. Я прекратил заполнение балластной цистерны. – Направление, живо! У меня нет желания утонуть в этом иле.

– Вилэнд глянул в бумагу, которую вытащил из кармана:

– Курс 222, практически юго-запад.

– Это правильное направление?

– Что вы имеете в виду под словом «правильное»? – сердито спросил Вилэнд. Что это он такой раздраженный, может него клаустрофобия, и он боится замкнутого пространства?

– Этот курс учитывает влияние на компас этой металлической махины? – нетерпеливо спросил я.

– Да. Брайтон сказал, что поправка на металл буровой сделана.

– Брайтон, это ваш погибший друг-инженер?

Вилэнд промолчал.

Я «выжал сцепление», подправил курс и мы отправились в  «слепой полет».

Брайтон, инженер, умерший от кессонной болезни, где он теперь? Скорее всего на дне в гробу залитом для гарантии цементом. Свидетели, даже мертвые им не нужны.

– От шлюза до самолета, если по горизонтали, пятьсот двадцать метров, – прервал мои размышления голос Вилэнда. Это было первое упоминание о самолете. – Глубина там сто пятьдесят. По крайней мере, так сказал Брайтон.

– Где начинается эта впадина?

– Приблизительно в метрах трехстах отсюда. Потом дно понижается под углом около тридцати градусов.

Я молча кивнул. Я часто слышал, что человек не может одновременно ощущать два источника сильной боли в своем теле, это неверно! Еще как может! Рука, плечо, спина превратились в сплошное море боли, и через эту боль летели остроконечные стрелы боли из верхней челюсти. У меня отсутствовало желание говорить, отсутствовало вообще желание жить… Я попытался забыть о боли и сконцентрировать мысли на работе, которой были заняты мои руки.

Канат, соединяющий нас с опорой, был намотан на барабан с электродвигателем. Двигатель включался лишь для наматывания каната на барабан при возвращении обратно. Сейчас же он разматывался, и число его оборотов, с учетом постепенного уменьшения диаметра намотанного каната,  преобразовывалось в число пройденных батискафом метров и его скорость. Эти данные показывали приборы на пульте управления.

Расчетная максимальная скорость батискафа составляла четыре километра в час, но сопротивление движению, возникающее при разматывании каната, снижала скорость вдвое, хотя и эта скорость была вполне достаточной, так как идти батискафу предстояло недалеко.

Вайланд с удовольствием предоставил мне вести батискаф. Большую часть времени он смотрел с некоторым опасением в боковой иллюминатор. Ройал же не отрывал от меня своего единственного здорового и немигающего глаза. Он отмечал все малейшие движения с моей стороны, но действовал он так скорее по привычке, его невежество относительно принципов устройства и вождения батискафа было абсолютным. Даже когда я настроил систему регенерации воздуха на минимум, то и это мое действие не вызвало у него никакой реакции.

Морское дно  медленно проплывало под нами, до него было около четырех метров. Свет ламп кабины батискафа, льющийся через иллюминаторы, и свет двух прожекторов достаточно хорошо его освещали. Подводные скалы и коралловые рифы, колонии губок. Лениво проплыли два морских окуня, не обращая на нас никакого внимания, направляясь по своим делам. Гибкая, как змея, барракуда, извиваясь узким серебристым телом, подплыла к нам, ткнулась зубастой головой в иллюминатор и, словно не веря своим глазам, целую минуту заглядывала внутрь. Косяк рыб, похожих на скумбрию, какое-то время плыл рядом с батискафом, и вдруг мгновенно исчез, словно его снесло сильным порывом ветра. Его спугнула акула с носом в форме бутылки, величественно проплывшая мимо.

Ровно через десять минут после того, как мы тронулись в путь, морское дно внезапно начало понижаться и вскоре исчезло. Я понимал, что это лишь обман зрения. Вайланд наверняка заставил специалистов, которых он нанимал, сделать топографическую съемку дна океана в этом месте раз десять, не менее, и если он сказал, что угол равняется приблизительно тридцати градусам, значит так оно и есть. Тем не менее впечатление, что под нами разверзлась бездна, было ошеломляющим.

– Впадина, – сказал Вайланд вполголоса, и на его гладком лощеном лице заблестели капельки пота. – Давайте вниз, Тэлбот!

Я покачал головой:

– Если мы начнем погружаться сейчас, то будем двигаться параллельно склону, и пространство перед собой мы видеть будем плохо, поскольку наш передний прожектор очень слабый. Вы хотите, чтобы мы врезались носом в какую-нибудь скалу? К тому же мощности наших двигателей не хватит для погружения на такую глубину. Да и зачем это делать? Проще достигнуть нужной точки, и, заполнив соответствующим образом балластные цистерны, совершить погружение. Надеюсь, я все ясно объяснил?

Лицо Вайланда блестело от пота. Он облизнул губы и проворчал:

– Вам виднее, Тэлбот. Поступайте как знаете.

Я и поступил по своему усмотрению: продолжал двигаться горизонтально курсом 222, пока счетчик не показал, что пройдено пятьсот двадцать метров, а потом остановил двигатели и создал незначительную величину отрицательной плавучести, заполнив балластные цистерны. Медленно, но с роковой неумолимостью мы стали погружаться вниз. Вскоре наши прожекторы вновь осветили морское дно. Ни кораллов, ни выступов породы, ничего кроме серого песка и длинных темных полос ила.

Прекратив прием балласта, добившись нулевой плавучести, я вновь включил двигатели на половину их мощности и начал медленно, двигаясь зигзагами, то наматывая канат на барабан, то сматывая, прочесывать морское дно. Долго мне искать не пришлось. Просто повезло. Оказавшись над целью, я выключил двигатели, и опять стал заполнять балластные цистерны. Батискаф пошел вниз и тяжело зарылся в черный ил рядом с самолетом.

Самолет более чем на метр погрузился в ил. Правого крыла не было: видимо, оно отлетело, когда самолет ударился о воду. Кончик левого крыла обломлен, но хвостовое оперение и фюзеляж были практически целые, если не считать изрешеченной пулями носовой части и разбитых стекол кабины. Это наглядно демонстрировало, как погиб самолет. Передний иллюминатор батискафа был не более чем в двух метрах от разбитых окон кабины самолета и почти на одном уровне с ними. Внутри я различил два скелета – один, на месте пилота, все еще сохранял вертикальное положение (его удерживали ремни), а другой – рядом с ним – сильно подался вперед и был почти не виден.

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я практически отключил систему регенерации воздуха, но дышать уже стало трудно. Ни Вайланд, ни Ройал, казалось, не замечали этого. Возможно, они думали, что в этих условиях так и должно было быть. Скорее же всего, они вообще не заметили этого. Они были полностью поглощены тем, что видели в ярком свете прожектора через передний иллюминатор.

И только одному Богу известно, как я был поглощен этой картиной. Сотни раз задавал я себе один и тот же вопрос: что буду чувствовать и как буду реагировать, на то, что вижу сейчас. Предполагал все: злость, ярость, ужас, душераздирающую горечь утраты. Но ничего этого не было. Я испытывал только чувство жалости и глубокую грусть. Нет, даже не грусть, а глубочайшую меланхолию, доселе неведомую мне. Возможно, моя реакция не была такой, как я предвидел, потому, что мой ум затуманили водовороты боли. И все же я знал, что причина не в этом. А в осознании того, что меланхолия, вызванная воспоминаниями об утерянном прошлом, – это все, что осталось мне в жизни. Меланхолия и чувство жалости к самому себе, человеку, безнадежно потерявшемуся в пустыне одиночества.

– Чудеса, не так ли, Тальбот? Ну разве не чудеса? – Вайланд, который на время забыл о своей клаустрофобии, довольно потирал руки. – Прошло столько времени, но игра стоила свеч, игра стоила свеч! Подумать только, целый! Я боялся, что его могло раскидать по дну на большой площади. Для такого опытного специалиста, как вы, никаких осложнений тут не предвидится, ведь так, Тальбот? – и не дожидаясь ответа, он тут же отвернулся от меня, не в силах оторвать глаз от самолета. – Замечательно! – повторял он раз за разом. – Просто замечательно!

 – Замечательно. – Согласился я, и твердый, безразличный тон моего голоса удивил меня самого. – Если не считать британского фрегата «Де Браак», затонувшего во время шторма у берегов Делавэра в 1798 году, это самое большое затонувшее сокровище в западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых слитках, алмазах и изумрудах.

– Да, десять миллионов и двести… – голос Вайланда замер. – А откуда… откуда вам это известно, Тэлбот?

– Я знал об этом сокровище еще до того, как вы услышали о нем, Вайланд, – заметил я спокойно.

Оба они мгновенно отвернулись от иллюминатора и уставились на меня. Удивление на лице Вайланда сменилось подозрением, потом в нем начал проглядывать страх. Ройал широко раскрыл свой единственный, плоский, холодный, мраморный глаз. Так широко он еще никогда не раскрывал его.

– Боюсь, Вайланд, что вы не столь проницательны, как генерал. Да и я тоже, если говорить откровенно. Сегодня он меня раскусил, понял, что я не тот за кого себя выдаю.  А хотите знать почему он сделал такой вывод, Вайланд?

– О чем это вы? – хрипло выдавил он.

– Он очень проницательный, наш генерал, – продолжал я, сделав вид, что не заметил, как меня прервали. – Он подметил, что я после прибытия на буровую прятал свое лицо только до тех пор, пока не убедился, что среди встречающих нет опасного для меня человека, а потом я уже лица не прятал. Это с моей стороны было, разумеется, неосмотрительно, и навело его на мысль, что я – не убийца, иначе я прятался бы от всех, и что я уже побывал на Икс-13 и боюсь только кого-то, кто может меня узнать. И в обоих своих предположениях он был прав: я действительно не убийца, и я уже побывал на Икс-13. Сегодня перед рассветом.

Вайланд сник. Ошеломляющий эффект моих слов и то, что из них следовало, совершенно выбили его из колеи. Он был настолько ошарашен, что потерял дар речи.

–  Генерал заметил и кое-что еще, – продолжал я. – Он заметил: когда говорилось о предстоявшей работе по поднятию этого сокровища со дна моря, то я ни разу не задал самых напрашивающихся, самых очевидных вопросов: какое сокровище надо поднимать и на каком корабле или самолете оно находится и вообще находится ли оно на корабле или самолете. Ведь я не задал ни одного из этих вопросов, Вайланд, не так ли? Снова я проявил легкомыслие, не так ли? Но вы ничего не заметили, Вайланд. Что же касается генерала, он это заметил. И понял: я все это знаю.

– Секунд десять длилось молчание, а потом Вайланд с трудом выдавил из себя:

– Так кто же вы, Тэлбот?

– Единственное, что я могу вам сказать, Вайланд: я не отношусь к числу ваших друзей, – я улыбнулся, насколько позволяла  сильная боль в верхней челюсти. – Вы умрете, вы умрете мучительной смертью, до последнего вздоха проклиная мое имя и день, когда мы встретились.

Снова молчание, еще более более продолжительное. Мне очень хотелось курить, но в кабине воздух и без этого уже стал ужасным. Мы и так уже дышали с трудом, и пот покрывал наши лица.

– Послушайте одну небольшую историю, – продолжал я. – И, хотя это не волшебная сказка, начну ее так, как обычно начинаются сказки: «Однажды жила-была…» Итак, однажды жила-была одна маленькая страна, имеющая крохотный флот: пару эсминцев, фрегат и канонерку. Это не такой уж большой военно-морской флот не так ли, Вайланд? Именно поэтому правители страны решили удвоить его. У этой страны отлично шли дела с экспортом нефти и кофе, и она решила, что сможет позволить себе это. Отметьте для себя только одно, Вайланд: правители страны могли бы потратить деньги на что-нибудь более полезное, но внутренняя ситуация в стране была близка к революционной, и правители решили заручиться поддержкой армии. Давайте вложим деньги в военно-морской флот страны, решили они. Что это за маленькая страна, Вайланд?

Он хотел ответить, но из горла его вырвалось лишь какое-то карканье. И только облизав губы ему удалось выдавить:

– Колумбия…

– Интересно, откуда вы это знаете, Вайланд? Правильно, Колумбия. Они договорились о покупке пары подержанных эсминцев в Британии и нескольких фрегатов, миноносцев и канонерок в Соединенных Штатах. Хотя все это корабли были уже в эксплуатации, они оставались почти новыми. Их купили, как говорится, по дешевке – всего за всего за десять с четвертью миллионов в переводе на доллары. И вдруг – загвоздка. В Колумбии возникла угроза революции и гражданской войны. Курс песо стал резко падать, и Британия и Соединенные Штаты отказались поставлять корабли за песо. Ни один международный банк не предоставит кредит такой стране, как Колумбия. Поэтому было решено, что оплата будет произведена натурой. Какое-то из предыдущих правительств Колумбии импортировало из Бразилии для промышленных целей на два миллиона долларов алмазов, которые так и не были использованы. К этому добавили колумбийского золота на два с половиной миллиона долларов – почти две тонны слитков весом тринадцать килограммов каждый. Но основную массу все же составили  ограненные изумруды – ведь вы хорошо знаете, Вайланд, что что шахты в восточной части Колумбийских Анд – самый известный и крупный источник изумрудов в мире. Или, быть может, вы этого не знаете?

Вайланд ничего не ответил. Он вынул свой изящный носовой платок и обтер лицо. Вид у него был совершенно больной.

– Впрочем, это не так уж и важно… А потом встал вопрос о транспортировке. Предполагалось, что ценности доставит самолет, но в начале мая 1958 года всем национальным авиакомпаниям из-за предпринятой экстремистами попытки сорвать выборы нового правительства Колумбии, были запрещены полеты, самолеты стояли в ангарах. Администрация стремилась как можно быстрее избавиться от этих ценностей, боясь, как бы они не попали в руки мятежников. Стали подыскивать иностранную авиакомпанию. Выбор пал на Транс-Карибскую чартерную авиакомпанию. Агентство Ллойда согласилась застраховать груз. Был разработан маршрут: из Баракквилла на Тампу через Юкатанский пролив, и самолет вылетел.

Этот самолет, Вайланд, пилотировал родной брат владельца Транс-Карибской авиакомпании.  Кроме второго пилота, выполняющего также обязанности штурмана, в самолете находились женщина и маленький ребенок, которых сочли благоразумным захватить с собой, поскольку они были членами семьи сотрудника компании. Ведь очень вероятны были беспорядки, перестрелки. А кроме того, мятежники, если бы они захватили власть, могли обнаружить, какую роль сыграла Транс-Карибская чартерная авиакомпания в вывозе из страны ценностей и тогда женщина с ребенком могли оказаться заложниками.

Как я уже сказал, был разработан фиктивный маршрут, но тем не менее это их не спасло, Вайланд! Ибо один из благородных администраторов, так стремящихся уплатить долг Британии и Америке, который занимал крупный пост, оказался также и крупным мошенником. Он знал о настоящем маршруте и радировал вам. Вы были в Гаване и ждали этого звонка… Не так ли, Вайланд?

– Откуда вы все это знаете? – прохрипел тот.

– Потому что я и есть… был… владельцем Транс-Карибской авиакомпании… – Я чувствовал невыносимую усталость, но только не знал от чего: то ли от боли, то ли от осознания, что для меня жизнь уже практически закончилась. – В то время я находился в Белизе, – продолжал я. – В Британском Гондурасе, но мне удалось связаться с ними по радио после того, как они починили рацию. Они передали мне, что кто-то пытался взорвать самолет, но теперь я знаю, что это было вовсе не так. Была сделана только попытка вывести из строя рацию и тем самым отрезать самолет от внешнего мира. Им это почти удалось – почти, но не совсем. Ведь вы так и не узнали, Вайланд, что прежде, чем самолет был сбит, кое-кому удалось связаться с ним по радио. Я говорил с ними всего две минуты, две короткие минуты, Вайланд. Но эти две короткие минуты и решили вашу судьбу! Сегодня вы умрете!

Вайланд смотрел на меня глазами, полными ужаса и отчаяния. Он знал или предполагал, что последует дальше. Теперь ему было известно все: и кто я, и что значит встретить человека, который потерял в этом мире все и для которого такие понятия, как жалость и сострадание, перестали существовать даже как слова. Медленно, словно ему было больно это делать, он повернул голову, чтобы посмотреть на Ройала. И впервые за все время, что я их знаю, он не встретил с его стороны ни успокоения, ни поддержки, ни тем более уверения в том, что все кончится хорошо. Ибо в эти мгновения случилось невероятное: Ройал сам испугался.

Я немного повернулся к иллюминатору и показал на разбитую кабину самолета:

– Посмотрите хорошенько, Вайланд! – сказал я спокойно. – Посмотрите хорошенько, что вы натворили, и можете гордиться своими успехами! Вон тот скелет, что находится на месте пилота, был когда-то человеком по имени Питер Тэлбот, моим братом-близнецом. Другой скелет – это то, что осталось от Элизабет Тэлбот, моей жены! В хвосте самолета вы можете обнаружить скелет маленького ребенка, Джона Тэлбота, моего сына! Ему было три с половиной года. Тысячи раз я думал о том, какой страшной смертью умер мой маленький сын, Вайланд. Пули, убившие жену и брата, не могли поразить его, и он, должно быть, был еще жив, когда самолет ушел под воду. А две или три минуты, когда самолет, кувыркаясь в воздухе, падал в залив, малыш наверняка, обезумев от страха, кричал и плакал, звал свою мать, но мать не приходила. Он звал ее снова и снова, но она не могла прийти… так ведь, Вайланд? А потом самолет ударился о воду, и даже тогда, возможно, даже тогда Джонни был еще жив. Возможно также, что фюзеляж не сразу ушел под воду – это часто бывает, и вы это знаете, Вайланд. И может быть, в нем оставался еще воздух, когда он тонул. Кто знает, сколько времени прошло, пока волны не сомкнулись над ним… Неужели вы не можете представить себе эту картину, Вайланд? Трехлетний ребенок кричит, плачет от страха, зовет мать, но рядом с ним никого нет. А потом и он затихает – мой мальчик умирает…

Я долго смотрел на разбитую кабину самолета. А может быть, мне просто казалось, что долго. И когда я отвернулся, Вайланд схватил мою руку. Я оттолкнул его, и он упал, не отрывая от меня широко раскрытых от ужаса глаз. Рот его приоткрылся, он дышал учащенно и отрывисто, и все тело его дрожало. Ройал еще владел собой, но и только. Его побелевшие в суставах руки лежали на коленях, а глаза шныряли вокруг, как у затравленного зверя, который ищет какую-нибудь лазейку.

– Я долго ждал этого часа, Вайланд, – продолжал я. – Я ждал его два года и четыре месяца, и все это время не было и пяти минут, чтобы я подумал о чем-нибудь другом. У меня не осталось ничего и никого, ради кого я мог бы жить. Вы можете это понять, Вайланд? Мне ничего больше не нужно в этом мире. Возможно, мои слова покажутся вам жуткими, Вайланд, но я хотел бы остаться здесь, рядом с ними. Я больше не обманываю себя относительно смысла жизни. И поэтому мне все равно – жить или остаться здесь. Только клятва заставила меня жить эти два с лишним года – клятва, – которую я дал 3 мая 1958 года. Я поклялся, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду и не уничтожу того человека, который лишил меня жизни. И вот теперь я добился своего… Правда, мне противна мысль, что вы тоже останетесь здесь, но с другой стороны, в этом есть какая-то справедливость. Убийцы и их жертвы будут лежать рядышком.

– Вы сошли с ума! – прошептал Вайланд. – Вы сошли с ума! Что такое вы говорите!

– Помните тот электромагнитный переключатель, Вайланд, который я оставил на столе? Вы им еще поинтересовались, и я сказал, что он больше не понадобится? Он действительно больше не понадобится! Теперь не понадобится. Без него невозможно освободиться от балласта. А не сбросив балласт, мы никогда не сможем подняться на поверхность. Мы на дне моря, Вайланд, и останемся здесь. Останемся навсегда!