Текст книги "Черные орхидеи (сборник)"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Картер Браун,Алистер Маклин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

– Угадали!

– Зачем же тогда…

– Затем, чтобы точно установить, где находится погибший самолет с драгоценностями. Правда, это было уже не так важно – я знал, что он где-то тут поблизости, найти его не составило бы слишком большого труда.

– Так зачем же, черт возьми…

– Чтобы получить доказательства… Мне нужны были доказательства, чтобы посадить вас обоих на электрический стул. До последнего времени у нас не было никаких доказательств. Весь ваш путь до последнего времени был разбит на ряд герметических секций с дверями на замке. Ройал запирал двери, убивая всех и каждого, кто мог вас выдать. Может быть, вам трудно поверить, но у нас не было ни одной улики против вас, ни одного человека, который мог бы разоблачить вас. И все это по той простой причине, что все опасные для вас люди погибли. И мы не могли проникнуть ни в одну из этих секций сквозь запертые двери… Но сейчас вы сами их открыли. Страх открыл двери! Ваш страх.

– У вас нет никаких доказательств, Тэлбот! – сказал Ройал. – Только ваше слово против нашего. А вы не успеете его даже сказать – умрете!

– Ожидал услышать от вас что-то в этом роде, – ответил я. – Сейчас мы находимся на глубине восьмидесяти метров, и вы опять превратились в храбреца, Ройал? Но ведь вы все равно не посмеете ничего сделать. Без меня вы не сможете управлять батискафом и добраться до буровой вышки. И отлично знаете это. Что же касается доказательств, то могу вас успокоить. К пальцам моей ноги клейкой лентой надежно прикреплена пуля, которая убила Яблонски. – Они испуганно переглянулись. – Что, потрясены? Я все знал. Я даже откопал труп Яблонски в огороде. И эта пуля в точности подходит к вашему пистолету, Ройал. Уже одного этого достаточно, чтобы посадить вас на электрический стул.

– Отдайте ее, Тэлбот! Немедленно отдайте! – Его плоские мраморные глаза засверкали, рука скользнула за пистолетом.

– Не валяйте дурака! Что вы собираетесь с ней делать! Выбросить в иллюминатор? Вам же от нее не отделаться, и вы это знаете. Но даже если бы вам удалось от нее избавиться, то есть и еще кое-что, от чего вам не избавиться никогда! То, что однозначно вас погубит.

Было нечто в моем голосе, что добило их окончательно. Ройал словно окаменел, а Вайланда всего било мелкой дрожью. Еще я не назвал ничего конкретного, но в этот момент они действительно поняли, что пришел конец.

– Как вам известно, в середине каната, наматываемого на барабан, проходит телефонный провод связанный с буровой вышкой. Теперь гляньте на микрофон. Вы видите, он находится в положении «выкл.». Не верьте глазам своим. Благодаря моим стараниям, микрофон работает постоянно, отключить его нельзя! Именно по этой причине я заставлял вас говорить, повторять многие вещи, вот почему я заставил вас подойти ко мне вплотную, Вайланд! Каждое слово, сказанное тут, передавалось и передается наверх! И каждое слово записывается трижды – на магнитофон, стенографисткой и полицейским стенографом из Майами. Возвращаясь утром с Икс-13, я позвонил в полицию, и перед рассветом они уже были здесь. Видимо, поэтому прораб и инженер нервничали, когда мы прибыли сюда днем. Полицейские прятались здесь двенадцать часов, но Кеннеди знал, где они прятались. А во время трапезы, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш условный стук. Это помогло полиции взять Чибатти и его помощников. И вот теперь все кончено.

Они промолчали. Им нечего было сказать, во всяком случае сейчас. До, них еще не дошла беспощадная ясность моих слов.

– Да, о магнитофонной записи – добавил я. – Обычно в качестве свидетельских показаний в суде она не принимается, но эта запись станет исключением. Каждое сделанное вами заявление было добровольным – вспомните, как это было, и вы убедитесь, что это именно так. Да и в той комнате на буровой вышке будет по меньшей мере десять свидетелей, которые готовы будут принести присягу в ее подлинности и в том, что все сказано было здесь, в батискафе, а не в каком-либо другом месте. Любой прокурор докажет вашу виновность, и присяжные согласятся с ним, им даже не придется удаляться на совещание. А вы знаете, что это означает для вас?

– Понятно. – Ройал вынул свой пистолет. – Выходит, что мы вас не раскусили, Тэлбот! Выходит, что вы оказались умнее нас! Что ж, допускаю! Но вы получите свое и не услышите, как присяжные вынесут нам приговор. Не доживете! Семь бед – один ответ. – Палец, лежавший на курке, напрягся. – До скорой встречи, Тэлбот!

– На вашем месте я не стал бы этого делать! Не стал бы… Разве вы не хотите держаться за ручки электрического стула обеими руками?

– Бесполезный разговор, Тэлбот. Я…

– Загляните в ствол! – посоветовал я. – Хотите, чтобы вам оторвало руку? Сегодня, пока вы были без сознания, Кеннеди забил в ствол свинцовую пробку. Неужели вы думаете, что я совсем уже спятил и беседую с вами, зная, что при вас заряженный пистолет? Впрочем, можете мне не верить, Ройал, и нажать на курок.

Он заглянул в ствол, и его лицо исказила ненависть. За сегодняшний день его лицо уже израсходовало десятилетний запас эмоций и теперь оно ясно сигнализировало о намерениях своего владельца. Я знал, что сейчас он запустит в меня пистолетом, и успел уклониться. Пистолет угодил в плексигласовый иллюминатор за моей спиной, не причинив ему никакого вреда.

– А мой пистолет в порядке, Тэлбот. – Голос Вайланда вообще был неузнаваем. От светской учтивости не осталось и следа. Лицо осунулось, страшно постарело и покрылось сероватым налетом. – Наконец-то вы допустили ошибку, Тэлбот, – он дышал неровно, задыхаясь. – Вам все-таки не удастся дожить…

Он замолчал, так как, не успев вынуть своего пистолета, с удивлением уставился на дуло тяжелого «кольта», приставленного к его лицу между глаз.

– Откуда… откуда он у вас? Это же… это же револьвер Ларри?!

– Был. Вам следовало бы обыскать меня, а не Кеннеди! Разумеется, это револьвер Ларри, того одурманенного наркотиками болвана, который заявил, что он – ваш сын… – Я не сводил глаз с Вайланда. Мне была совершенно ни к чему перестрелка в батискафе, мало ли что могло случиться. – Я отобрал его у Ларри сегодня вечером, Вайланд. Около часу назад, перед тем как убил его!

– Перед тем как… перед тем как…

– Да-да, перед тем как убил его! Я сломал ему шею…

С криком, похожим на рыдающий стон, Вайланд бросился на меня, но реакция его была замедленной, движения медленными, и он рухнул на пол, как только ствол тяжелого «кольта» коснулся его виска.

– Свяжите его! – приказал я Ройалу.

Ройал был достаточно умен, чтобы понять, что сейчас валять дурака нечего. На стенке кабины находилась катушка с запасным электропроводом Ройял воспользовался им. Пока он связывал Вилэнда, я, заполнив соответствующим образом балластные цистерны, замедлил скорость подъема, и батискаф завис на глубине сорок метров. Как только Ройял окончил свою работу и еще не успел выпрямиться, я ударил его кольтом Ларри где-то около уха. Если когда-то и было время на то, чтобы играть роль джентльмена, то это время давно прошло. Я чувствовал себя таким слабым и затерянным в приливах океана боли, что понимал только одно: не смогу я одновременно вести батискаф и следить за Ройалом. Я вообще сомневался, что смогу доставить батискаф куда следует.

И все же мне это удалось. Помню, как пристыковался, как сообщил об этом, запинаясь и не своим голосом, в микрофон, как отдраил люк батискафа. Больше я ничего не помню. Говорят, что нас нашли всех троих без сознания на полу батискафа.

Эпилог

Я вышел из здания суда, спустился по ступенькам и сразу окунулся в спокойное синеющее море теплого октябрьского солнца. Ройалу только что вынесли смертный приговор, и все знали, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Как я и предсказывал, присяжные вынесли решение, не выходя из зала. Следствие продолжалось всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, уставившись неподвижными глазами в одну точку. Этой точкой был я. Его пустые мраморные глаза ничего не выражали, когда по просьбе обвинения была прослушана запись из батискафа, где Ройал, стоя на коленях, просил меня сохранить ему жизнь. Такое выражение в этих глазах было и тогда, когда огласили приговор. И несмотря на это, даже слепой мог бы прочесть, что таилось в их глубине. «Вечность – это очень долгий срок, Тэлбот! – говорили эти глаза. – Вечность бесконечна, и я буду ждать!»

Ну и пусть себе ждет? Вечность еще слишком далека от меня, чтобы я стал о ней беспокоиться. Вайланду приговор не был вынесен, ибо судить его было невозможно – поднимаясь из батискафа, Вайланд на сто семидесятой ступеньке просто разжал руки и откинулся назад. Он не издал ни единого крика за все время своего полета вниз.

Выйдя из зала суда, я прошел мимо генерала и его жены. Моя первая встреча с миссис Рутвен состоялась в первый же день, как меня выпустили из больницы, – то есть вчера. Она была очаровательна, добра и бесконечно благодарна. И они предлагали мне все – начиная от самого высокого поста на нефтяных предприятиях генерала и кончая денежным вознаграждением, которого хватило бы на полдюжины жизней, но я только улыбнулся в ответ и отказался от всех предложений. К сожалению, они ничего не могли мне дать – никакие деньги и власть, никакие высокие должности не могли мне вернуть моего прошлого, не могли мне купить то, чего я еще хотел в этом мире, в мире сегодняшнего дня.

Мэри Рутвен стояла на тротуаре рядом с отцовским песчано-бежевым «роллс-ройсом». На ней было простое белое платье, которое стоило не больше тысячи долларов, ее заплетенные, цвета спелой пшеницы волосы венцом лежали на голове, и никогда еще она не казалась мне такой прелестной. Позади нее стоял Кеннеди. Впервые я увидел его в темно-синем, безупречно сшитом смокинге, и, как всегда, одежда сидела на нем так, что ни в чем другом его невозможно было и представить. Дни его шоферской службы миновали. Генерал знал, сколь многим обязана ему семья Рутвенов, – и такой долг не оплатишь самой большой шоферской зарплатой. Я мысленно пожелал ему всяческого счастья – он был славный малый.

На последней ступеньке я задержался. С голубого и переливающегося всеми красками Мексиканского залива дул легкий ветерок, играя обрывками бумаги посреди улицы. Мэри увидела меня, мгновение колебалась, а потом подбежала ко мне. Глаза ее при этом потемнели, слегка затуманились… А может быть, мне это просто показалось. Она прошептала мне что-то, чего я не разобрал, и внезапно, осторожно, чтобы не повредить мою левую руку, которая была все еще перевязана, притянула к себе мою голову и поцеловала. В следующее мгновение она уже бежала обратно к машине, как человек, который не очень-то отчетливо видит дорогу. Кеннеди смотрел на нее, а потом перевел взгляд на меня. Наши глаза встретились. Лицо его было сосредоточенно и неподвижно. Я улыбнулся ему, он улыбнулся мне в ответ – славный малый.

Я направился по улице в сторону побережья и по пути заглянул в бар. Я не собирался и не хотел пить, но на пути моем внезапно подвернулся бар, и я зашел. Я заказал двойную порцию шотландского виски и выпил его – это был напрасный перевод прекрасного напитка.

Выйдя из бара, я направился к скамейке, стоящей на берегу. Не знаю, сколько времени я там просидел – час, а может быть, два. Солнце постепенно опускалось и вскоре повисло над самым горизонтом. Вода и небо окрасились в оранжевый цвет, зазолотились, и на этом пылающем фоне, возвышаясь над горизонтом, причудливо вырисовывался гротескно-угловатый силуэт буровой вышки Икс-13.

Икс-13! Мне казалось, что отныне и навсегда она стала частью меня самого – она и самолет с обломанными крыльями, лежащий на юго-западе в пятистах двадцати метрах от буровой вышки, захороненный на глубине ста пятидесяти метров. К лучшему или к худшему, все это всегда будет частью меня самого. Наверное, к худшему, подумал я. Все было кончено, все ушло, и осталась пустота. Пустота – это все, что у меня осталось в душе.

Солнце начало спускаться за горизонт, и весь запад озарился пламенем, огромным красным пламенем, которое вскоре исчезнет, словно его никогда и не было. И я вспомнил песню о смерти любимой «Моя красная роза стала белой». Красный цвет символизировал жизнь, белый – смерть. Да, моя красная роза стала белой.

Солнце зашло, и над морем нависла ночь, вместе с темнотой пришел и холод. Я поднялся и медленно побрел к себе в отель.

Рекс Стаут. Черные орхидеи

Глава 1

Понедельник – на выставке цветов. Вторник – на выставке цветов. Среда – на выставке цветов. И это я, Арчи Гудвин. Как же так?

Я не отрицаю – цветы приятны, но миллион цветов вовсе не в миллион раз приятнее одного-единственного. Вот устрицы – вкусная штука, но кому же придет в голову съесть содержимое целого бочонка?

Я не особенно возмущался, когда Ниро Вульф послал меня туда. Я отчасти ожидал этого. После шумихи, поднятой вокруг выставки воскресными газетами, было ясно, что кому-то из наших домашних придется пойти взглянуть на эти орхидеи. А раз Фрица Бреннера нельзя отделить от кухни так надолго, а самому Вульфу, как известно, больше всего подходит кличка Покоящееся Тело, вроде тех тел, о которых толкуют в учебниках физики, было похоже, что выбор падет на меня. Меня и выбрали.

Когда Вульф в шесть часов спустился из оранжереи и вошел в контору, я отрапортовал:

– Я видел их. Украсть образчик было невозможно.

Он ухмыльнулся, опуская себя в кресло:

– Я и не просил тебя об этом.

– Никто и не говорит, что просили, просто вы ждали, что я сделаю это. Их три – они под стеклянным колпаком, и рядом прохаживается охранник.

– Какого они цвета?

– Они не черные.

– Черные цветы никогда не бывают черными. Какого они цвета?

– Ну, – я раздумывал, – представьте себе кусок угля. Не антрацит, а просто каменный уголь.

– Но он черный.

– Минутку. Полейте его темной патокой. Да, так будет похоже.

– Тьфу. Ты не можешь точно определить этот цвет. И я не могу.

– Что ж, пойду куплю кусок угля, и мы попробуем.

– Нет. А лабеллии там есть?

Я кивнул.

– Да, патока поверх угля. Лабеллий много, не такая масса, как аурей, но почти столько же, сколько труффаутиан. Возле пестика орхидеи они слегка оранжевые.

– Никаких следов увядания?

– Нет.

– Завтра отправляйся туда опять и посмотри, не вянут ли лепестки у самого основания. Ты знаешь обычные признаки. Я хочу знать, брали ли с них пыльцу.

Вот так я оказался там снова во вторник после ленча. Тем же вечером, в шесть часов, прибавил несколько деталей к моему описанию и доложил, что признаков увядания нет.

Я уселся за свой стол напротив Вульфа и постарался придать холодность взгляду.

– Не будете ли вы так добры объяснить мне, – обратился я с любезной просьбой, – почему женщины, которые ходят на цветочные выставки, все на один манер – их ни с кем не спутаешь? По крайней мере на девяносто процентов. Особенно если смотреть на ноги. Это что – правило? А может, им всем никогда не дарили цветов, они потому и ходят – поглядеть? Или, может…

– Заткнись. Не знаю. Иди завтра туда опять и отыскивай признаки увядания.

Видя, как он мрачнеет с каждым часом, и все из-за трех дурацких орхидей, нельзя было не понять, что он уже дошел до ручки. И я снова отправился туда в среду, а попал домой не раньше семи.

Входя в контору, я увидел, что он сидит за своим столом с двумя пустыми пивными бутылками на подносе и наливает в стакан из третьей.

– Ты заблудился? – осведомился он.

Я не стал обижаться, понимая, что внешний мир Вульф представляет себе довольно смутно. Пожалуй, он досиделся в своей берлоге до того, что и не поверил бы, что человек в состоянии преодолеть несколько кварталов без посторонней помощи. Я объяснил, что никаких признаков увядания не обнаружил.

Сев за свой стол, я просмотрел почту, а потом поднял на него глаза и сказал:

– Я подумываю о женитьбе.

Его полуопущенные веки не шевельнулись, но я заметил, что взгляд его изменился.

– Мы могли бы поговорить откровенно, – продолжал я. – Я прожил в этом доме больше десяти лет, составлял ваши письма, защищал вас от телесных повреждений, заботился, чтобы вы не спали постоянно, снашивал шины вашего автомобиля и собственные ботинки. Рано или поздно одно из моих поползновений жениться должно оказаться не просто шуткой. И откуда вам знать, как обстоит дело на этот раз?

Он издал неопределенный звук и потянул к себе стакан.

– О'кей, – сказал я. – Вы достаточно хороший психолог, чтобы знать, что означает, когда мужчине постоянно хочется говорить о какой-нибудь девушке. Предпочтительнее, конечно, с кем-то, кто проявляет внимание. Вы можете себе представить, что это значит, если я хочу говорить о ней даже с вами. Важнее всего, что сегодня я видел, как она мыла ноги.

Он поставил стакан на место:

– Значит, ты был в кино. Сегодня. Это было…

– Нет, сэр, вовсе не в кино. Плоть, и кости, и кожа – все живое натуральное. Вы когда-нибудь были на выставке цветов?

Вульф закрыл глаза и вздохнул.

– Так или иначе, – продолжал я, – вы ведь, конечно, видели открытки с этих выставок и знаете, что миллионеры и крупные фирмы всегда придумывают что-нибудь эдакое. Вроде японского сада, или «сада камней», или пикардийских роз. В этом году «Ракер и Дилл» – они специализируются на семенах и рассаде – превзошли всех: устроили прямо-таки уголок природы. Кусты, опавшие листья, зеленая трава, полно полевых цветов, несколько деревьев с белыми цветами и полянка с прудом и камнями. Мужчина и девушка устраивают пикник. Они там весь день – с одиннадцати до половины седьмого и с восьми до десяти вечера. Сначала собирают цветы, потом завтракают. Сидят на траве и читают. А в четыре мужчина ложится, закрывает лицо газетой и начинает дремать. В это время девушка снимает чулки и туфли и опускает ноги в воду. Тут толпа просто рвет веревки. Лицо и фигура у нее прелестные, но ноги – прямо произведение искусства. Разумеется, она старается не замочить юбку, а вода быстро бежит по камням. Говоря как художник…

Вульф хмыкнул:

– Ха! Ты не смог бы нарисовать даже…

– Я не сказал «рисуя как художник», я сказал «говоря как художник». Я знаю, о чем говорю. О слиянии линий в гармоничное сочетание. Это на меня действует. Я люблю изучать…

– У нее длинноваты икры.

Я посмотрел на него с удивлением. Он ткнул пальцем в газету на столе:

– Вот ее снимок в «Пост». Ее зовут Энн Трейси. Она стенографистка у «Ракер и Дилл» в конторе. Ее любимое блюдо – ежевичный пирог с мороженым.

– Она не стенографистка! – Я вскочил. – Она секретарь! Секретарь В. Дж. Дилла! – Я нашел страницу в «Пост». – У нее чертовски ответственная работа. Допускаю, что икры выглядят здесь чуть длинноватыми, но это просто плохое фото. Неверный ракурс. Во вчерашнем «Таймс» получше, и статья…

– Видел. Читал.

– Тогда вы должны представить, что я чувствую. – Я снова сел. – Мужчины забавны, – сказал я философски. – Пока девушка с таким лицом и фигурой просто жила со своими папой и мамой и записывала, что диктует В. Дж. Дилл, похожий на лягушку, хотя он и президент Атлантического общества садоводов (он был там сегодня), – кто знал ее и замечал? Но посадите ее в людное место, заставьте снять туфли и чулки и опустить ноги в воду на третьем этаже «Гранд сентрал палас». И что получается? Билли Роуз приходит посмотреть на нее. Завсегдатаев киношек приходится выгонять силком. Фотографов – целый батальон. Льюис Хьюитт приглашает ее обедать.

– Хьюитт? – Вульф открыл глаза. – Льюис Хьюитт?

Я знал, что это имя испортит ему пиво. Льюис Хьюитт – тот самый миллионер, в чьем поместье на Лонг-Айленде вырастили черные орхидеи, породившие в Вульфе такие пароксизмы зависти, каких в его прежних ребячествах мне не приходилось наблюдать.

– Ага, – весело сказал я, – сам Лью в пальто, которое стоит двести долларов, и в перчатках из кожи молодой газели, вскормленной медом и молоком, и с тростью, по сравнению с которой ваша лучшая «малакка» не более чем кусок рыболовной удочки. Я видел, как Энн выходила с ним меньше часа назад, перед тем как я уехал. К ее плечу была приколота черная орхидея! Вероятно, он сам ее срезал. Она – первая женщина, удостоившаяся чести носить черную орхидею. А всего лишь на прошлой неделе она своими прелестными пальчиками печатала на машинке. – Я улыбнулся: – Этому Лью надо было хоть чем-то превзойти остальных. Там ведь полно мужчин, которые не в состоянии отличить пестика от тычинки. У парня, что устраивает с нею пикник, фатоватая ухмылка. Его зовут Гарри Гулд, он садовник в компании Дилла. Еще видел небритого старикашку, который смотрит на нее, будто собирается молиться. Благообразный молодой человек с серьезным подбородком прогуливается, делая вид, что не смотрит на нее. Его зовут Фред Апдерграф, владелец «Оранжерей Апдерграфа, Эри, штат Пенсильвания». У них выставка неподалеку. И еще масса других, начиная с меня. Ваш приятель Лью собирается стать моим соперником. Вчера Энн случайно улыбнулась мне, и я вспыхнул с ног до головы. Намерения у меня честные и вполне определенные. Посмотрите на эту ее фотографию, а теперь взгляните сюда. – Я поставил ногу на край стола и задрал штанину до колена. – Представьте, что я сниму ботинок и носок, и присовокупите ваши познания в селекции. Какой бы мог получиться результат, если…

– Тьфу, – произнес Вульф, – перестань пачкать стол. Завтра ты пойдешь туда снова и будешь искать признаки увядания, а здесь появишься ровно в шесть.

Но он не выдержал. На следующий день за ленчем его любопытство наконец вылилось через край. Он отставил чашечку кофе с видом человека, готового во имя долга перенести все испытания, и сказал мне:

– Приготовь машину, пожалуйста. Я еду сам, чтобы взглянуть на эти пресловутые цветы.