Текст книги "Бессмертный город. Политическое воспитание"

Автор книги: Пьер Реми

Соавторы: Анри Фроман-Мёрис
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 35 страниц)

9

Дни, последовавшие за смертью тети Анриетты, были тягостными для Шарля. Он оказался в окружении посторонних людей, почти не знакомых ему дядюшек, тетушек, нотариусов, собравшихся на семейный совет. Он, конечно, понимал, что ситуация, будучи совершенно ясной, так как тетя Анриетта сделала его своим единственным наследником, оказалась тем не менее сложной: он был несовершеннолетний, а родителей не было, и никто даже не знал, живы ли они. Но ему не нужно было никого, ничьих советов, ничьей опеки. Больше всего он боялся, что в доме тети Анриетты, который по закону становился его домом, поселится какая-нибудь родственница, с тем чтобы якобы заниматься им и составлять ему компанию в выходные дни. Ему удалось отбить атаку дяди Робера, который хотел увезти его к себе в Н., на другой конец провинции, обещая поместить в лучший коллеж города и соблазняя тем, что его двоюродные братья, одного с ним возраста, будут ему прекрасными товарищами. Шарль не испытывал ни малейшей симпатии к вышеупомянутым братьям, считал их недотепами, а к тому же их взгляды на многие вещи существенно различались. Мать, между прочим, всегда пренебрежительно называла их балбесами дяди Робера, что приводило Шарля в восторг. Чтобы отстоять свое владение, а главное – свою свободу, Шарль заявил родственникам, чья доброта казалась ему несколько подозрительной, что Луи и Мари ему как родные, что коллеж для него – второй дом, а аббат Ро – больше, чем учитель и даже духовник. Но несмотря на его усилия, тетя Сюзанна оставалась почти месяц в Сен-Л., чтобы следить за Шарлем. Потом, убедившись, что все идет так, как говорил ее племянник, и скучая в этом городе, где у нее почти не было знакомых, она незадолго до Рождества вернулась в Париж, заставив Шарля дать обещание, что он приедет к ней, если станет скучать во время каникул. Но мысль, что он может скучать, даже не приходила Шарлю в голову.

В течение всей этой зимы, наполненной разговорами о том, что весной может наконец произойти долгожданная высадка союзников, Шарль жил двойной и даже тройной жизнью, состоящей из коллежа, дома и тех контактов, для которых аббат Ро продолжал его использовать.

В коллеже Шарль слыл нелюдимом. Товарищи уважали его за физическую силу и, зная его горячий нрав, опасались получить трепку. Но в гораздо большей степени они уважали его за своеобразие, выражавшееся не в блеске ума или необычности поведения, а в какой-то особой серьезности, проявлявшейся не на занятиях, а в его словах, за которыми стояли неведомые им чувства и опыт. Но Шарль нечасто вмешивался в разговоры, а лишь тогда, когда его волновала тема или какое-нибудь замечание он считал заслуживающим ответа, когда какой-нибудь инцидент требовал вмешательства.

Шутки его не привлекали, и порой казалось, что он их не понимает, так как он хранил молчание, когда все хохотали. Столь свойственное подросткам желание блеснуть в разговоре было ему чуждо, и его равнодушие, принимаемое за высокомерие, выводило из себя товарищей. Однако, когда он считал это нужным, он решительно нарушал свое молчание, и каждому сразу становилось ясно, что он думает. Он никогда не стремился поразить или удивить, и тем не менее удивлял.

Как-то раз за ужином они заспорили о том, кто был самым великим в истории человечества. Один говорил, что Наполеон, другой – Сократ, третий – Александр, а Шарль, когда подошла его очередь, заявил: «Ну конечно же, Христос». И хотя по правилам игры каждый мог выдвинуть аргумент против, чтобы потом жюри, состоящее из всех участников, могло принять решение, возразил ему только один: «Но ведь это был не совсем человек, так как он был еще и Богом». На что Шарль ответил: «Но он был велик именно тогда, когда не был Богом, когда он страдал, молился, терзался страхом и одиночеством». Они пытались продолжить, выясняя, кто был самым великим человеком, но никому ничего больше не приходило на ум. Шарль поднял голову и обвел всех взглядом. «Вы должны были бы понимать, – сказал он им, – что в поражении больше величия, чем в победе».

В другой раз игра заключалась в том, чтобы каждый сказал, что он собирается делать потом, какую профессию хочет выбрать. Когда подошла очередь Шарля, все посмотрели на него с любопытством, так как, по правде сказать, никто не мог себе представить его ответа, и, вероятно, если бы об этом спросили его товарищей, то одни бы сказали – священником, другие – моряком. Но Шарль ответил: «Я не буду никем, я умру раньше». Установилось тягостное молчание, и на этот раз Шарль также обвел всех взглядом, но ничего не добавил. Никто не усомнился в истинности его слов, как будто его считали способным заглянуть внутрь себя и прочесть там свою судьбу.

Он действительно был убежден, что очень скоро, может быть этой зимой, а может только следующей, и это было бы даже лучше, потому что он будет тогда на год старше, война снова охватит Францию, подобно тому, как плохо затушенный огонь воспламеняет уже сложенную в стога солому. Снова начнутся бои, Сопротивление усилится, союзники высадятся. Так или иначе, он найдет способ участвовать в боях и будет убит. В общем, у него не было никаких планов на жизнь, а точнее, он не искал и, может быть, даже не хотел для себя никакого будущего.

В поручениях, которые ему по-прежнему давал аббат Ро, он не видел ни новизны, ни того, что могло бы, как он полагал, приблизить его к тем, кто однажды должен перейти в наступление. Из-за новых арестов круг его контактов сузился. Требования осторожности стали еще более жесткими. Поэтому, когда Шарль передавал записку или незаметно клал ее в карман, это происходило почти без слов. Ему полностью доверяли, но обстановка не располагала к разговорам. Да, впрочем, и не разговоры были нужны Шарлю; ему нужно было оружие. Он не знал, ни у кого его просить, ни где его взять. Единственное, что он смог обнаружить в огромном доме тети Анриетты, перерыв все сверху донизу воскресенье за воскресеньем, – это аккуратно уложенную в ящик пару старинных дуэльных пистолетов, вряд ли сейчас на что-либо пригодных. Когда он встречал на улице немецкого офицера, он тотчас же бросал взгляд на висевший у пояса пистолет, казавшийся ему чем-то чудовищным и недоступным, сама форма которого в кожаной портупее будто скрывала огромную силу, способную изменить лицо мира. Он представлял себе, как отводит одного из этих людей в сторону, оглушает его и убегает с пистолетом. Но сколько бы он себя ни представлял в самых благоприятных обстоятельствах, оставалось одно непреодолимое препятствие: он никогда не выходил из дома ночью.

Тем не менее он поплатился за свое любопытство происшествием, которое здорово его напугало. Однажды в четверг, солнечным февральским днем, пользуясь своей полусвободой, когда он, сам не зная почему, шел следом за немецким офицером, словно зачарованный этой пузатой портупеей, выделявшейся темным пятном на зеленом мундире, тот внезапно обернулся и, преградив Шарлю дорогу, заставил его остановиться.

– Papiere, bitte.

– Papiere, warum? – спросил Шарль и почувствовал, что улыбается, словно желая смягчить офицера.

– Papiere, – повторил тот, протягивая к Шарлю руку жестом, не допускающим возражений. Шарль вытащил из куртки бумажник и протянул офицеру свой школьный билет. «Коллеж Сен-Гийом», – прочел немец. – Sprechen Sie deutsch? – спросил он.

– Ein wenig, – ответил Шарль, по-прежнему улыбаясь.

– Warum folgen Sie mir?

– Ich folge Ihnen nicht, ich gehe (Говорите вы по-немецки? – Немного. – Почему вы преследуете меня? – Я вас не преследую, я просто иду), – добавил он, мысленно спрашивая себя, можно ли употребить глагол “gehen” в значении «идти по улице без определенной цели».

– Wohin? (Куда?) – спросил немец.

Шарль пожал плечами, давая понять, что он сам не очень-то это знает. Он заметил, что несколько человек остановились и наблюдают за этой сценой.

– Kommen Sie mit mir, – сказалофицер.

– Warum? – спросил Шарль, и его улыбка превратилась в гримасу. – Ich habe nichts gemacht (Следуйте за мной. – Зачем? Я ничего не сделал).

Он хотел говорить равнодушно, но чувствовал, что голос у него начинает дрожать.

– Ich sage, – приказал офицер, – kommen Sie mit mir (Я сказал, следуйте за мной). И, взяв его за плечо, подтолкнул вперед, продолжая держать в левой руке, одетой в кожаную перчатку, школьный билет Шарля. Тот пошел вперед. Офицер догнал его и пошел рядом. Шарль шел, не видя ничего, кроме камней тротуара, лишь на мгновение поднимая глаза, когда надо было переходить улицу. Так они прошли по улице Пост, пересекли площадь Мэрии и пошли по нескончаемой улице Шатобриан. Она вела к казарме, где раньше размещался гусарский полк гарнизона Сен-Л. и которую теперь занимали немцы.

Офицер шагал бодро. Он, должно быть, был в прекрасном настроении. Шарль слышал, как он насвистывал. Вскоре, когда они пересекли улицу Ланнек, показалась длинная стена казармы. Теперь для побега у него оставалась единственная возможность: кинуться в ближайшую улицу слева от него, к которой они подходили, последнюю перед казармой, а для этого надо было резко обернуться, чтобы обойти немца, шагавшего слева, и улепетывать. Но это было опасно, так как улица была прямая и по обеим ее сторонам поднимались высокие заборы частных садов. Если офицеру придет в голову стрелять, он без труда достанет его. Шарль знал, что если побег удастся, то для него уже не может быть и речи о возвращении ни в коллеж, ни домой. У немца был его школьный билет, и его бы тотчас же нашли. Ему придется скрываться. Чтобы дать себе время подумать, он внезапно остановился, опустился на одно колено, будто бы для того, чтобы завязать шнурок ботинка. Он почувствовал, что немец остановился и наблюдает за ним. Когда он выпрямился и поднял глаза, то не сразу понял, что происходит. Офицер смотрел на него, протягивая ему билет.

– Nehmen Sie (Возьмите), – Шарль протянул руку и, когда он забирал билет, услышал слова немца:

– Sie sind nur ein Kind (Вы совсем еще ребенок).

Эти слова жгли Шарля, как пощечина, и он прекрасно понимал, что немец бросил ему их в лицо, чтобы унизить его. Ребенка не ведут в казарму, не арестовывают, не расстреливают! У Шарля было ощущение, что ему на дали сыграть его роль и грубо выбросили со сцены за кулисы, и теперь ему только оставалось повторять про себя несказанные реплики. От ярости он топал ногами, ударял кулаком по телеграфным столбам, почти вслух осыпал немца ругательствами. Он ненавидел себя за свою малодушную улыбку.

Вернувшись в коллеж раньше, чем обычно, он кинулся в свою комнату и бросился на кровать. Закрывшись с головой толстым одеялом из грубой шерсти, коловшей ему лицо, он дал волю своему отчаянию. Ему вспоминалось все – Ла-Виль-Элу, родители, тетя Анриетта, немецкий офицер, – и все говорило ему о его одиночестве. Действительно, он был еще ребенок. Он бы все отдал сейчас, только бы быть на два-три года старше, чтобы иметь право оставить коллеж, переступить порог и уйти. Он знал, что будет делать. Он восстановит связь по цепочке. Сначала он пойдет к кузнецу Фернану и скажет ему: «Скажи мне, куда я должен идти, чтобы найти тех людей, которые сражаются». Он слышал, что менее чем в ста километрах от города, в лесу П., у партизан есть тайники, которые немцы так и не смогли обнаружить, как ни прочесывали лес, что там скрываются в ожидании высадки союзников уклоняющиеся от принудительных работ. Но он также представлял себе, как Фернан отрицательно качает головой: «Нет, нет, малыш, эти дела не для тебя». Малыш, малыш! Когда же перестанет он быть малышом! Даже аббат Ро иногда называл его так.

Внезапно завыли сирены воздушной тревоги. Тотчас же послышалось хлопанье дверей и шум бегущих шагов в коридоре и на лестнице. Но он не двигался, растягивая наслаждение, которое давал ему этот мрачный зов, понемногу освобождавший его от нервного напряжения. Дверь его комнаты шумно открылась. Он узнал голос надзирателя, приказывавшего ему спуститься в убежище. Он пришел туда одним из последних, когда уже начали бить зенитки ПВО. Но в этот раз на город не упало ни одной бомбы. Он был разочарован, словно кто-то отнял у него возможность отомстить. Настоящие бомбардировки начались позже, незадолго перед Пасхой. Но бомбили всегда только вокзал и железнодорожные пути. Казарма, казалось, никого не интересовала. Часто тревога начиналась ночью. Нужно было быстро натянуть на пижаму брюки и фуфайку, сунуть ноги в башмаки и, сбившись в кучу, бежать по темным коридорам, что постепенно стало делом привычным и перестало вызывать шутки. И хотя коллеж был расположен довольно далеко от вокзала, зрелище развалин вокруг вокзала и оврага, над которым еще держался железнодорожный мост, было столь жутким, что даже самые хвастливые стали без звука спускаться в убежище. Случалось, что тревога длилась часа два, и все они, большие и маленькие, преподаватели и надзиратели, такие же встрепанные, как и ученики, пытались дремать, положив голову на колени, объединенные общим ожиданием, сближавшим их. Внезапная близость войны делала их серьезнее, сглаживала личную неприязнь, ставила всех в равное положение; бессильные что бы то ни было сделать, они мысленно спрашивали себя, сколько продлится бомбардировка, пытаясь по грохоту зениток определить и число самолетов, и разрушительную силу этого урагана, несущегося над городом в грохоте глухих разрывов, которому, казалось, не будет конца. Случалось, что едва они успевали подняться к себе после отбоя, как новая волна бомбардировщиков опять вынуждала их спускаться. Лунные ночи, ночи налетов. А порой и луна бывала не нужна, чтобы заполнить небо этим безумным ревом.

10

За месяц до пасхальных каникул Шарль получил письмо от дяди Робера, в котором тот настоятельно, почти угрожающе приглашал его приехать на каникулы в имение, расположенное на юге провинции, в устье Р. Ему снова расписывали прелести природы, удовольствия от катания на лодке, рыбалки, тенниса, сопровождая все это заверениями, что его родители были бы рады узнать, что он находится среди своих и что здесь пасхальные колокола будут звучать для него совсем иначе, чем в одиночестве. Но все эти уговоры возымели совершенно противоположное действие. «Они меня не получат», – тотчас же решил Шарль.

Вечером он пришел к аббату Ро. Тот сразу понял, к чему он клонит.

– Ясно, ты не хочешь ехать к дяде. Но если ты останешься здесь, они на тебя обидятся, а ты ведь не хочешь с ними ссориться.

– Да мне все равно, – сказал Шарль. – Но конечно, не стоит обижать их. Они всегда были милы со мной. Может быть, даже слишком, – добавил он со смехом.

Аббат любил, когда Шарль смеялся, тем более что с ним это случалось нечасто.

– Так, стало быть, ты хочешь, чтобы я нашел тебе какое-нибудь пристанище, не тут и не там, – сказал аббат, тоже смеясь.

– Именно!

В тот вечер аббат ничего ему больше не сказал, но обещал подумать. Однако, уходя, он заметил:

– Ты прав, что хочешь как следует распорядиться пасхальными каникулами, потому что Бог знает, что может случиться.

Через несколько дней Шарль снова пришел в комнату аббата. Он был удивлен происшедшими тут изменениями. Комната, обычно заваленная книгами и журналами, лежащими на стульях и прямо на полу, была приведена в порядок. Письменный стол, на котором не было ни бумажки, стал похож на обеденный. Книги на этажерке стояли в ряд, словно солдаты на параде.

– Да, – сказал аббат, – пока что я покончил с книгами. Я даже хотел все продать. Но у меня не хватило мужества расстаться с ними навсегда. Я их отправил на покой, все, кроме одной. – И он показал Шарлю книгу, которую держал в руке, когда тот вошел. – Библия и Евангелие. Старый и Новый Завет. Я давно уже их не перечитывал. А время от времени к ним обязательно надо возвращаться. И сейчас как раз то самое время.

– Почему? – спросил Шарль. – Почему?

Аббат на мгновенье задумался, положив книгу на грубую шерсть коричневой рясы, закрывавшей его колени. Шарль видел, что аббат собирается с мыслями, чтобы ответить ему, что он хочет найти лучший ответ, на какой только способен, что он ищет этот ответ в глубине своей души, чтобы подарить его Шарлю, и тот уже за это был ему благодарен.

– Потому, – заговорил аббат, глядя на него, и Шарль без страха встретил его взгляд, – что, когда все уже, кажется, потеряно, все может быть выиграно. Именно в такие моменты, Шарль, важно знать, что выиграно. Именно в такие моменты необходимо знать, что является главным. И главное находится здесь. – Он поднес книгу к лицу Шарля. – Здесь, – повторил он. – А решающий момент приближается, я это чувствую. Я хочу быть к нему готовым. Возможно, завтра все будет разрушено, уничтожено на долгие, долгие годы. Но главное может быть спасено. Чем страшнее будет испытание, чем ближе будем мы к краю пропасти, тем больше будет шансов на спасение. И я не хочу быть застигнутым врасплох. Если то, о чем я думаю, истинно, то момент этот близок. Но я позвал тебя не для того, чтобы говорить о себе. Однако, прежде чем сказать то, что я должен тебе сказать, я хочу еще добавить: само собой разумеется, что мое положение священника и учителя обязывает меня думать о каждом из вас и стараться в меру своих сил помочь каждому. Моя дверь открыта для всех вас. И если ты переступал порог моей комнаты чаще, чем другие, то только потому, что ты сам этого хотел.

Шарль слушал, пытаясь уловить ход мыслей аббата.

– Я часто спрашивал себя, правильно ли я поступаю. Имел ли я право увлекать тебя на тот путь, на который ты теперь вступил, подвергать тебя такому риску, пользоваться твоим доверием? Я знаю, что на эти вопросы ты ответишь: конечно! Но я задаю их не тебе, а себе. И чем острее я чувствую приближение подлинных испытаний, тем менее очевидным представляется мне этот ответ. Я сказал, что сейчас решается не только наша судьба, но и судьба многих поколений. В этом, конечно, есть некоторое преувеличение со стороны человека, уже прожившего значительную часть жизни. В твоем возрасте, даже если случается худшее, все равно кажется, что по ту сторону худшего все-таки еще есть будущее.

Аббат замолчал, потом заговорил снова.

– И может быть, если худшему суждено случиться, было бы даже предпочтительнее, чтобы ты, еще такой юный, не знал лучшего. Но вернемся к твоим пасхальным каникулам. Сначала я хотел предложить тебе пойти работать на ферму. Но в это время года там особенно нечего делать, и ты только зря потеряешь время. Да и кроме того, ты вырос в деревне и вряд ли узнаешь там что-нибудь новое. И вот что я придумал. Ты бы не хотел отправиться в аббатство Сизен?

Лицо Шарля осветилось улыбкой.

– Я написал отцу-приору. Он готов принять тебя. Ну как?

Шарль утвердительно кивнул головой.

– Хорошо, – сказал аббат. – Твое решение меня не удивляет. Но я ставлю тебе одно условие. Ты, конечно, знаешь Сизен, так как это недалеко от твоего дома. Так вот, я тебя настоятельно прошу не ездить ни в Ла-Виль-Элу, ни в его окрестности.

– А у меня и нет ни малейшего желания. Я вернусь туда только после ухода немцев.

– Вот и прекрасно. Незачем напрасно себя мучить.

Решение провести каникулы в аббатстве Сизен по совету аббата Ро и с согласия отца-приора не могло вызвать подозрения или обидеть дядю Робера. И месяц спустя Шарль в Вербное воскресенье после заутрени взял рюкзак, в который Луи и Мари положили все, что только можно было найти в это голодное время, и, сев на велосипед, отправился в путь. Было прохладно. Небо высокое и ясное. Деревья начинали покрываться почками, поля зеленели. Шарль, словно птица, вырвавшаяся из клетки, наслаждался этим светом, простором, полями, деревнями, селениями, через которые он проезжал, ни о чем не думая, просто вглядываясь в людей и предметы. Утро прошло незаметно. Обедать он устроился на нежной траве залитого солнцем луга на берегу пруда. Его совсем не тяготило одиночество. Ведь ему недавно исполнилось уже пятнадцать лет!

Он прибыл в аббатство около семи часов вечера, хотя рассчитывал приехать раньше. Последние километры дороги были тяжелыми. Асфальт кончился. Разбитая каменистая дорога шла круто вверх. Темнело, и лес по обеим сторонам дороги казался сплошной непроницаемой стеной. Однако с вершины холма перед ним снова открылся широкий простор, и там, где серые сумерки еще освещались розовым сиянием причудливых облаков, он успел разглядеть за голыми полями, за новыми рядами деревьев еще поблескивающие в последних солнечных лучах высокие черепичные крыши.

Аллея вела к длинному низкому зданию с готическими окнами, разделенными небольшими каменными колонками. Тишина. Ни огонька, ни звука. Прислонив велосипед к стене, Шарль подошел к деревянной двери и дернул за веревку колокола. Ему открыл монах в коричневой рясе с капюшоном.

– Мы вас ждали раньше, – сказал он, когда Шарль назвал себя. Но в его тоне не было упрека. По темным холодным коридорам он проводил Шарля в его келью. Шарль положил рюкзак на кровать и последовал за своим проводником в церковь.

Огромная торжественная церковь цистерцианского монастыря с ее величественным каменным сводом, подобная боевому кораблю в океане веры, была восстановлена камень за камнем. Недавно была закончена ее воздушная несущая конструкций, напоминающая перевернутый корпус корабля. Витражи уже были установлены. Для завершения работ оставалось лишь выстелить гранитными плитами пол.

Когда Шарль вошел в церковь, монахи пели григорианские псалмы. Он сел на скамью у двери. Лица были скрыты клобуками, и он видел только руки, державшие молитвенники перед глазами. Иногда голоса замолкали, руки опускались, а клобуки казались еще более таинственными. Затем пение возобновлялось, молитвенники вновь извлекались из рукавов их грубых шерстяных ряс, и Шарль опять отдавался во власть музыки. О! Сколько раз случалось ему вот так, в любое время дня, а скорее ночи, вставать для полуночной мессы, приходить, дрожащему со сна, и, забившись в свой угол, слушать пение. И вот теперь он, не знавший иной музыки, кроме той, что играл органист во время воскресного богослужения, и звука рога во время охоты, слушал как откровение это неземное пение.

Приор, как и остальные монахи, сидел на первой скамье справа от алтаря. От всех прочих он отличался лишь тем, что первый вставал по окончании службы, а остальные ждали, пока он выйдет из церкви, как бы желая оставить его наедине с его размышлениями. Голос у него был несильный, но отличался какой-то особенной теплотой. Другому он мог бы показаться сухим. Но для Шарля, который уже достаточно знал латынь, чтобы кое-что понимать, он обладал тем достоинством, что звучал всегда одинаково ровно и внятно, слова не сливались в монотонное бормотание, а образовывали единую и понятную речь.

Приор принял Шарля по окончании первой службы, на которой тот присутствовал. Беседа была краткой. Приор не стал задавать Шарлю вопросов и, лишь упомянув о письме аббата Ро, в котором тот информировал его о положении Шарля, сдержанно сказал:

– Я хорошо знал ваших родителей, они часто бывали здесь. Не сомневайтесь, Шарль, – добавил он, устремив на него по-прежнему суровый взгляд, – я постоянно молюсь за них.

Это внезапное напоминание о связи, существовавшей между Ла-Виль-Элу и Сизеном, между этим незнакомым ему монахом и его родителями, взволновало Шарля. Аббатство было для него совершенно новым местом, но и тут прошлое настигало его. И в то же время мысль о том, что родители часто бывали в аббатстве, теплой волной согрела его душу.

Приор дал ему некоторые указания по поводу распорядка дня на этой неделе и времени богослужений, на которых он может присутствовать, если захочет. Он предложил ему обедать в трапезной вместе с несколькими другими гостями, а в свободное время принимать участие в различных работах, которые велись в аббатстве.

– Вы умеете что-нибудь делать руками? – спросил он, и в первый раз на его лице мелькнуло какое-то подобие улыбки.

– Я немного умею работать с деревом, Я столярничал дома и в коллеже.

– Хорошо, – сказал приор. – Важно, чтобы руки тоже были причастны.

Последнее слово поразило Шарля. Он впервые слышал, чтобы его употребляли в таком смысле.

В последующие дни он делил время между церковью и столярной мастерской, где изготовлялись детали для стульев. Он полюбил эту работу. Ни в одно дело не вкладывал он раньше такого усердия. Обтачивая, заостряя и полируя эти незамысловатые куски дерева, он получал неизъяснимое удовольствие, которое возрастало по мере того, как росло его умение. В мастерской, расположенной в бывшем сарае, рядом с ним работали еще двое монахов. Они молчали и заговаривали с ним лишь для того, чтобы дать какой-нибудь совет, а иногда брали в руки инструмент и показывали, как надо делать. Шарлю они казались довольно хорошими ремесленниками, не стремящимися, однако, к особому совершенству. Глядя, как они не спеша двигаются, откладывают инструменты, когда начинает звонить колокол, и снова берутся за них несколько часов спустя, можно было подумать, что они живут вне времени, что это неторопливое движение от молитвы к труду и от труда к молитве и есть для них жизнь. Но, глядя со стороны на это бытие, которое другие назвали бы отречением от мира, Шарль не испытывал перед такой уединенной жизнью ни ужаса, ни удивления. Эти люди сделали свой выбор и будут ему верны до последнего часа. И тогда, когда их голоса пели, и тогда, когда их руки работали, и когда они сидели в трапезной и слушали, как один из их собратьев читает молитву, Шарль угадывал в этом существовании постоянство, не оставлявшее места сомнениям. Существовал ли вообще для них внешний мир? Казалось, что они никого не видели, кроме редких гостей аббатства, которые в это время года были не слишком многочисленными, тени среди теней, скользящие по коридорам, отправляющиеся в одинокие прогулки в соседнем лесу, приветствующие друг друга в трапезной вежливым наклоном головы с той почтительной сдержанностью, которой бы они хотели и по отношению к себе. А война? Да и знали ли вообще в аббатстве, что где-то там идет война, что она может возобновиться, и даже совсем рядом? Думал ли здесь кто-нибудь об этом? Оставался ли здесь хоть какой-нибудь интерес к внешнему миру?

В пасхальную субботу отец-привратник пришел в мастерскую к Шарлю и сказал, что приор желает с ним говорить. Войдя в комнату, в которой он не был со дня своего приезда, Шарль увидел приора. Тот стоял около окна, освещенный солнцем, заливавшим ярким светом всю комнату, так что даже ряса приора казалась не такой темной. Он откинул капюшон, и Шарль в первый раз увидел его с непокрытой головой. Его голова показалась Шарлю более маленькой, а лицо с птичьим профилем и жестким подбородком – более худым и изможденным, чем он предполагал. Но оно было нестарым, без морщин, а в коротко остриженных волосах не было седины.

Шарль неподвижно стоял посредине комнаты, не зная, как себя вести, так как приор молча глядел на него.

– Подойдите ближе. Погрейтесь вместе со мной на солнышке.

Шарль двинулся к окну и, подходя к приору, успел заметить отъехавшего на велосипеде незнакомого ему человека. Но приор положил руку ему на плечо, и Шарль, склонив голову, ждал, когда тот заговорит.

– У меня для вас дурная новость, – услышал Шарль и тотчас же подумал о родителях, – Я только что получил известие от аббата. Полицейские устроили у вас обыск. Аббат считает, что вам лучше не возвращаться в Сен-Л.

Шарль понял, что приор сказал все. Подняв голову, он переспросил:

– Обыск?

– Да, обыск. Вероятно, они хотели узнать, не скрываете ли вы что-нибудь.

Шарль пытался себе представить, как это было.

– Они обыскали весь дом?

– Не знаю, – ответил приор. – Человек, которого прислал аббат, уже ушел.

Шарль тут же подумал о велосипедисте, которого видел в окно.

– Это он только что уехал на велосипеде?

– Да.

– Кто это был?

– Не знаю. Он мне не назвал своего имени.

– Может быть, я смогу его догнать, если потороплюсь.

– Может быть. Но он вам также ничего не скажет.

– Я пойду, – сказал Шарль и бросился к двери. Но прежде чем открыть ее, обернулся к приору: – Можно?

Выражение лица приора остановило его. Тот быстро подошел к Шарлю.

– Нет, нет, Шарль, нет! Я прошу вас остаться здесь. Совершенно бессмысленно гнаться за этим человеком, который все равно ничего вам не скажет, я уверен в этом. Сейчас нам нужно подумать о вашем положении и о том, что делать дальше. Пока оставайтесь здесь, с нами. Так надежнее. Завтра или послезавтра мы примем решение, Только не беспокойтесь, – он снова положил руку на плечо Шарлю, – мы вам поможем.

Приор говорил властно, таким твердым и повелительным голосом, что Шарлю показалось, будто перед ним совсем другой человек. Никогда еще никто, даже аббат Ро, не производил на Шарля такого впечатления. Опустив голову, он молчал, пока приор не убрал руку с его плеча и не велел ему идти продолжать прерванную работу.