332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Пьер Реми » Бессмертный город. Политическое воспитание » Текст книги (страница 18)
Бессмертный город. Политическое воспитание
  • Текст добавлен: 6 ноября 2017, 23:00

Текст книги "Бессмертный город. Политическое воспитание"


Автор книги: Пьер Реми


Соавторы: Анри Фроман-Мёрис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

– Ну, так в чем дело, Шарль? – спросил аббат.

Разговор их длился так долго, что аббат вышел предупредить надзирателя, что Шарль у него и чтобы тот не искал его. Аббату понадобилось немало усилий, чтобы заставить Шарля говорить откровенно, поскольку, как ни странно, поначалу Шарль был очень молчалив, не решаясь сказать – аббат это ясно видел – то, что явно намеревался сказать несколько часов назад.

– Ты хочешь уйти из коллежа? – вдруг спросил аббат. Наконец-то он угадал. На этот раз Шарль не уклонился от ответа.

– Иногда да. – С этого момента все стало просто. Шарль, опасавшийся, что аббат, при всей своей чуткости, не поймет его намерения, не поймет, откуда оно взялось, почувствовал облегчение. И он объяснил все просто, без околичностей. Прошло уже три месяца, а жизнь идет, «как и раньше», коллеж остается коллежем, деревья деревьями. Но он, он-то уже не такой, «как раньше». А потому иногда, особенно когда что-то выводит его из себя, у него только одна мысль – уйти, бросить коллеж, уехать туда, где он никого не будет знать и никто не будет знать его. Раз изменился он сам, раз изменилась его жизнь, пусть все тоже переменится. – Пусть меня отправят в интернат в Париж. По крайней мере я буду далеко от Ла-Виль-Элу.

При этих словах аббат, пока еще не совсем понимавший, в чем дело, вздрогнул. Шарль – это было совершенно очевидно – назвал истинную причину своего желания уехать. Причина была столь простой и столь убедительной, что поначалу он даже не нашелся, что на это ответить. Тогда он стал осторожно расспрашивать Шарля о Ла-Виль-Элу, о родителях, о людях, которые там живут.

– Знаете, господин аббат, я ездил туда в воскресенье на велосипеде и наткнулся там на немцев. – И он рассказал все: как солдат преградил ему дорогу и отвел его к офицеру, как тот его встретил, как проводил и что сказал на прощанье. Шарль видел, что аббат слушает его с напряженным вниманием, но он задал только один вопрос:

– А что ты подумал, когда вышел?

Шарль ответил, почти не задумываясь:

– Что если немцы должны остаться здесь навсегда, я предпочел бы, чтобы Ла-Виль-Элу была стерта с лица земли.

Он заметил, как вспыхнули глаза аббата. На самом деле эта мысль возникла у него не в тот момент, когда он покидал Ла-Виль-Элу, и не тогда, когда он ехал домой, а много позже. Но это не имело значения, настолько она стала частью его самого.

– Но даже если вас будут разделять километры, ты не сможешь забыть свой дом, – заметил аббат. – Да и вообще никогда не следует бежать от самого себя. – И, помолчав, добавил: – Всегда нужно сохранять достоинство. По крайней мере нужно стараться, – уточнил он после небольшой паузы.

Из этого разговора Шарль запомнил два слова: «сохранять достоинство». Он понимал, что это значит: не поворачиваться спиной, не бежать, не опускать глаза, не отворачиваться, смотреть прямо в лицо. И он спрашивал себя: сохранил ли он свое достоинство там, в Ла-Виль-Элу? Он не был в этом уверен. Может быть, он должен был, не слушая приказа, продолжать подниматься по лестнице, может быть, ему не следовало отвечать на вопросы офицера? Но сейчас он знал: сохранить достоинство – это, конечно, остаться в коллеже, в городе, с аббатом Ро.

Несколько дней спустя аббат дал ему первое поручение, такое простое, что Шарль не сразу понял его значение. Действительно, ему всего лишь нужно было, отправляясь в воскресенье к тетушке, сделать небольшой крюк, чтобы передать письмо, которое у аббата не было времени отнести самому. Письмо было адресовано владельцу гаража, занимавшемуся ремонтом велосипедов (Шарль знал его мастерскую), который жил в том же квартале, что и тетя Анриетта.

– Ты передашь письмо только ему лично, – сказал аббат. – Если, когда ты придешь, он будет не в гараже, а дома и тебя спросят, зачем он тебе нужен, скажи, что хочешь купить велосипед. Продажей занимается только сам хозяин. Тогда его позовут.

Когда Шарль пришел, хозяин возился с мотором и рядом с ним никого не было. Он передал ему письмо, а тот не читая сунул его в карман.

В следующее воскресенье аббат снова попросил Шарля сходить к хозяину гаража.

– Может быть, у него есть для меня известия.

Шарль понимающе улыбнулся:

– Вы не хотите с ним встречаться?

– Я предпочитаю, – ответил аббат, – чтобы нас не видели вместе. На тебя же никто не обратит внимания, и я тебе доверяю.

Вот так Шарль вступил в Сопротивление. Каждое воскресенье, большей частью во второй половине дня, он под видом прогулки доставлял письма самого аббата или других, которые загадочным для Шарля образом очень быстро к нему привыкли и часто при нем знакомились с содержанием принесенного послания. Аббат посоветовал ему попросить тетушку купить ему у хозяина этого гаража велосипед, поскольку его остался в Ла-Виль-Элу. Тогда у него всегда найдется повод прийти в мастерскую: поменять шину, починить цепь или наклеить заплатку на камеру. С приобретением велосипеда аббат стал давать Шарлю маленькие поручения в деревне. Шарль никогда не задавал лишних вопросов, не проявлял неуместного любопытства: содержание писем его не интересовало. Но сознание того, что в огромной трагедии войны у него отныне есть своя роль, наполняло его жизнь новым смыслом. Эти воскресные поездки стали единственной целью его жизни. А иногда он стал ездить с поручениями и по четвергам, что было для него совершенно непривычно: из-за того что его родители жили вне города, он никогда раньше, если не считать коллективных выходов, не уходил из коллежа по четвергам. В конце весны 1943 года аббат стал время от времени пользоваться услугами Шарля на неделе. И в следующем году тоже. Не зная точно, какую роль он играет, и еще менее представляя себе, чем заняты аббат Ро и его друзья, Шарль все же чувствовал себя в какой-то мере связанным с теми, кто борется, кто «сохраняет достоинство». Он догадывался, хотя и не слишком веря в это, что подвергается определенной опасности. Однажды аббат предупредил его:

– Если тебя задержат и найдут у тебя письмо, ты скажешь, что готовился с приятелями отправиться на поиски клада.

Но со временем аббат стал более осторожным и вместо письма давал Шарлю устное поручение: «Следующая встреча у сестры Марселины», или «Батист (Шарль догадался, что это имя означает аббата Ро) поручил мне сказать, что нужно сбросить товар в следующую среду», или еще: «Жюль говорит, что нужно рубить деревья 17-го в лесу Плёду». Уже освоив маленькие хитрости своего ремесла, он приходил всегда спокойно, с беззаботным видом, если человек был не один, ждал, пока прочие уйдут; одетый не хуже и не лучше местных ребят, он не привлекал к себе внимания; он радовался, что родители его были из этих мест и что хоть он и вырос в «замке», но бывал на фермах достаточно, для того чтобы научиться общению с простыми людьми. Он научился, не показывая вида, быть недоверчивым, двигаться с осторожностью, терпеливо поджидать благоприятного момента. Он узнал, что такое случайность и риск, научился по одному взгляду догадываться о драме, научился мгновенно заканчивать игру, узнал поражение, тревогу и страх. Самое большое потрясение он пережил в первых числах июля, когда уже начались летние каникулы. Аббат Ро по-прежнему жил в коллеже, но, чтобы не привлекать внимания, назначал Шарлю встречи в церкви во время службы. Сидя рядом, они шептались в полумраке часовни. Когда Шарль сообщил ему, что накануне нашел гараж закрытым и узнал от соседа-колбасника, что полиция арестовала хозяина, аббат закрыл глаза рукой, затем опустился на колени на скамеечку для молитвы и долго молился. В часовне горели свечи, несколько мужчин и женщин пели вечерние молитвы, сверкала розетка поперечного нефа. Аббат Ро встал с колен и тяжело опустился на скамью. Наклонившись к Шарлю, он прошептал:

– Приходи сюда в то же время в следующий понедельник. Если меня не будет во время вечерни, снова приходи через неделю, и так до тех пор, пока мы не встретимся. Возможно, мне придется уехать на некоторое время. И как всегда, никому ни слова, – закончил он, пытаясь улыбнуться, но Шарль видел, что ему это не удается.

– Это серьезно? – спросил он.

Аббат утвердительно кивнул головой. Они не виделись больше месяца, и эта разлука дала Шарлю с особой остротой почувствовать близость войны.

Война, близкая и в то же время неуловимая, наносящая время от времени удары, подобно шальным пулям, разящим то одного, то другого, чудовище, которому чья-то жестокая и таинственная рука подбрасывала все новые, неизвестно кем выбранные жертвы. Война появлялась неожиданно и, как похититель детей, окутывала все своим черным плащом.

Но в это лето война не тронула аббата Ро. Она оставила его Шарлю. Конечно, кроме хозяина гаража, она похитила и еще кого-то, но цепь, даже лишенная нескольких звеньев, оставалась прочной. Как говорил аббат Ро, в этом краю шуанов у деревьев крепкие корни. И Шарль ходил по новым адресам, на новые фермы, а так как аббат был все так же лаконичен, то послания по-прежнему оставались для Шарля загадочными, да он и не стремился разгадать их смысл. Только когда он время от времени узнавал, что сошел с рельсов военный поезд, что взорвался склад боеприпасов, он думал, что, может быть, те люди около кузнечного горна, освещавшего их внезапно становящиеся напряженными лица, или у водоема с его спокойной прозрачной водой, которым он, держась за руль и не слезая с седла, говорил слова, простые, как слова, произносимые в любви или во время сражения, те люди в их повседневных одеждах были молчаливыми виновниками этих подпольных действий. Не друзья и не герои, эти люди, которых он знал только по фамилии, а иногда даже только по имени, были для него той нитью, которая связывала их всех и которая для него заканчивалась где-то в Германии, там, где томились его родители.

Лишь однажды, вскоре после их ареста, получил он от них весточку, открытку, посланную из Германии его матерью. Несколько ласковых и, несмотря на ее «не беспокойся о нас», печальных слов. Там было еще: «Будь мужественным». И с тех пор ничего, молчание; он даже не надеялся, что оно когда-нибудь будет нарушено.

Чтобы остаться на лето в Сен-Л., Шарлю пришлось выдержать целую баталию с тетей Анриеттой. Искренне, из добрых побуждений желая его развлечь, она предложила ему отправиться к кузенам, у которых в Вандее было имение, теннисный корт, пруд и множество соседей, с которыми он сможет играть. Но он не хотел покидать Сен-Л., где у него было дело, и ехать туда, где с ним будут обращаться как с ребенком среди других детей. Он также чувствовал себя хранителем Ла-Виль-Элу, хотя доступ туда и был ему закрыт. И потом, хотя он никогда не говорил об этом аббату, Шарль полагал, что благодаря своему географическому положению и размерам некоторых пляжей Сен-Л. может оказаться поблизости от места предполагаемой высадки союзников, о которой все говорили, не слишком, однако, в нее веря. Во многих местах доступ на побережье был закрыт. Пляжи, куда до войны он ходил купаться, ощетинились колючей проволокой и дотами Атлантического вала, о котором пронемецкие газеты говорили как о непреодолимом препятствии. Здесь он по крайней мере чувствовал себя ближе к театру военных действий. У тетушки Анриетты, как раньше в Ла-Виль-Элу, он ежедневно переставлял маленькие флажки на Восточном фронте, а теперь еще и на Средиземном море, в Италии. А главное, ему разрешили установить в дальней комнате с постоянно закрытыми ставнями и задернутыми шторами, со стенами, обитыми плотной тканью, приглушающей звуки, с бархатными портьерами на дверях, в комнате, где «умерла бедная тетя Адель», старый радиоприемник, «беспроволочный телеграф», – говорила тетя Анриетта, которым она пользовалась до тех пор, пока перед самой войной не приобрела новый, стоявший у всех на виду в гостиной. Как многие старые люди, тетушка, хотя и ненавидела немцев и без стеснения называла их бошами, любила маршала Петена и неизменно собирала своих людей около приемника, когда выступал Маршал. Передачи же из Лондона Шарль слушал один. Он знал, в какое время и на какой частоте передаются новости, и, прильнув ухом к приемнику, сквозь помехи впитывал в себя новости с таким же благоговением, с каким иные, вероятно, идут к причастию. Но больше всего его волновали сообщения. Казалось, они были написаны тем же пером, что и те, которые он передавал здесь, хотя он ни разу не слышал двух одинаковых. И у него, как и тогда, когда он сам передавал сообщения, возникало чувство, что, несмотря на свое одиночество, он все-таки не один.

6

Шарль только что выключил радио в своей темной комнате. Он прослушал сводку новостей из Лондона. Ничто его не интересует. Все кажется скучным – и день, и его комната, и война. Уныло и медленно тянутся друг за другом часы. Что делать? Сходить в библиотеку за новой книгой? И читать, опять читать... Выйти походить по улицам? Но ему не к кому идти, нечего покупать. Взять велосипед и поехать за город? Но куда?

Он думает о Ла-Виль-Элу. Вспоминает, как проходил день в Ла-Виль-Элу. Неважно, в какую погоду, в дождь или в солнце. «Шарль никогда не скучает», – говорила его мать. Сегодня он отправится на пруд ловить рыбу. Только он еще не решил как: с берега или с лодки. Он решает устроиться на берегу под ивой. Он ищет в горшке червяка, выбирает самого жирного, насаживает ка крючок его розоватое извивающееся тело и забрасывает удочку справа от зарослей кувшинок. Поплавок держится вертикально в зеленовато-голубой воде, по которой в солнечных бликах скользят водяные пауки. В траве, рядом с ним, кузнечики перескакивают с одной травинки на другую. Пшеница, растущая в нескольких метрах позади него, защищает его от ветра. Солнце пригревает. Он кладет удочку, снимает рубашку, ложится на спину и подставляет грудь солнцу. Там, наверху, небо покрыто мелкими облачками, легкими-легкими. По нему ползают букашки, травинки щекочут кожу. Всем телом ощущает он под собой землю. Он счастлив. Поднявшись, он видит, что поплавок шевелится, погружается, поднимается, снова погружается. Клюет! Он встает, берет удочку обеими руками, ждет, когда поплавок опустится, и подсекает резким движением. Плохо зацепившаяся рыбка срывается с крючка, описывает дугу и шлепается на траву. Он хватает ее обеими руками и кладет в ведро, где уже медленно шевелятся другие пескари.

В комнате пахнет затхлостью. Окна здесь никогда не открываются. Мебель, которая, кажется, дремлет под белыми чехлами, напоминает гробы. Шарль думает, что и он мог бы быть мертвым. В безмолвном доме он, слегка склонив голову, неподвижно лежит в кресле. Никто об этом не знает. Идут годы. Война окончена. Незнакомая девушка бродит по дому. Она открывает дверь и видит его. Он лежит все в той же позе. Ни его лицо, ни волосы, ни кожа не тронуты тлением. Только одежда слегка поблекла. Она думает, что он спит, улыбаясь приближается к нему и легко касается рукой его плеча. Он рассыпается в прах.

С открытыми глазами он прислушивается к единственному доносящемуся до него звуку – это бьется его сердце. Он думает о портретах в соседней комнате. В ту пору его предки были очень молоды, немногим старше, чем он сейчас. Совсем недавно они отпраздновали свадьбы, надели эти великолепные, шитые золотом, украшенные кружевами, лентами и галунами шелковые костюмы, чтобы быть представленными ко двору... Они красивы. Они счастливы. Через двадцать лет им отрубят головы. Теперь они дремлют рядом, едва ли менее живые, чем Шарль. Может быть, более. Они по крайней мере жили. «А суждено ли жить мне? – думает Шарль. – Какие у меня основания считать, что я буду жить?» Может быть, смерть, скрывающаяся в одном из этих шкафов, сейчас выйдет и схватит его своей ледяной рукой.

Он вскакивает с кресла, шарит рукой в темноте, натыкается на мраморный стол, наконец находит дверь и, помня, что нельзя шуметь, бесшумно, как кошка, проскальзывает в коридор, а потом на маленькую каменную лестницу. Ему нужно видеть хоть какое-нибудь живое лицо. Он направляется в комнату тети Анриетты, тихонько стучит и, получив разрешение войти, открывает дверь. Она сидит в постели, прислонясь к подушкам. Ее седые, но совсем не поредевшие с годами волосы слегка вьются над изможденным, улыбающимся ему лицом. Руки покоятся на вышитых простынях. Слегка покрасневшие щеки выделяются на фоне этой белизны. Черные четки обвивают ее запястье, как браслет. Ее живые глаза светятся нежностью, но Шарль чувствует в них печаль и усталость.

– Тетя Анриетта, я хотел спросить тебя: ты ничего не слышала о Жане?

Когда он только что, сидя в своей комнате, думал о Ла-Виль-Элу, он вдруг вспомнил о Жане. Странно, но с тех пор, как он узнал об аресте Эжена и Виктуар и об исчезновении Жана, он ни разу не вспоминал о нем, как будто, считая его вне опасности, вычеркнул его из своей памяти. Только время от времени он удивлялся, что тот не дает о себе знать. Может быть, он скрывается. Он ведь еще слишком молод для отправки на принудительные работы в Германию. А может, он укрылся у одного из своих дядюшек. И все-таки в его сердце снова закралась тревога. Его предки в придворных туалетах были казнены во время Революции. Но отец рассказывал ему, что их имущество сохранилось благодаря одному фермеру, который выкупил его как национальное достояние, а позднее возвратил их сыну, эмигрировавшему в возрасте пятнадцати лет. И теперь Шарль на свободе, а Эжен арестован. Может быть, Жан на него сердится за то, что отец и мать арестованы из-за родителей Шарля. Шарль уверен, что это его отец втянул Эжена в историю с парашютистами. И он упрекает себя, ведь он никогда не думал о том, что Жан тоже потерял своих родителей. «Ведь он же мне как брат». Эти слова только что пришли ему в голову, и теперь ему непременно нужно отыскать Жана, своего брата.

– Непосредственно нет, – отвечает тетя Анриетта. – Я даже не уверена, что в семье знают, где он.

– Почему ты думаешь, что он исчез? Почему он не пишет, даже своим? На что он живет? Ты думаешь, что он где-нибудь нашел себе работу?

– Что касается работы, если он ее искал, то, конечно, нашел. Жан – парень умный и серьезный, немного, правда, замкнутый и скрытный; но в его возрасте можно уже наняться на работу. Если он не пишет, значит, у него есть на то основания. Наверное, он предпочитает не привлекать к себе внимания. Ты ведь знаешь, что письма часто вскрывают.

– У него на дальней ферме был дядя, брат Эжена. Ты уверена, что он не отправился к нему?

– Ты имеешь в виду Люсьена? У него ферма в Эмоне. Я спрашивала. Он тоже ничего не знает.

– Тебе не кажется странным, что он исчез вот так, ничего не сказав?

– Я надеюсь только, что он не наделал глупостей, – задумчиво ответила тетя Анриетта.

С этого момента Шарль стал искать способы найти Жана. Прежде всего он мог бы объехать фермы вокруг Ла-Виль-Элу и даже заехать в городок, чтобы расспросить его жителей, но мысль очутиться так близко от своего дома, увидеть всех этих людей, которых он хорошо знал и которые будут смотреть на него как на сироту, жалеть его, а может быть, отвернутся от него, как от зачумленного, была ему невыносима. Нет, он вернется к себе домой только тогда, когда оттуда уйдут немцы, вернется открыто и гордо. А пока, что бы там ни говорила тетя Анриетта, он решил съездить в Эмон. На это понадобился целый день, так как Шарль плохо знал дорогу. Ему казалось, что он попал в другой край, более веселый, более открытый и к тому же более населенный. И более ровный, заметил Шарль, преодолев быстрее, чем рассчитывал, тридцать километров, отделявшие Сен-Л. от Эмона. Жатва была в разгаре. В полях мужчины двигались без суеты, размеренно взмахивая серпами, как люди, знающие, что спешить некуда. Женщины, идя следом за ними, вязали снопы. Посреди жнивья неподвижно стояли большие телеги. Ветер умерял солнечный жар, а быстро скользящие по небу облака отбрасывали на поля широкие полосы тени. Здесь чувствовалось близкое дыхание моря.

На ферме Шарль застал только сгорбленную около очага старуху, от которой он не смог добиться ничего, кроме жеста, означавшего, что все в поле. Ему понадобилось не меньше часа, чтобы узнать от одного из фермеров, где работает Люсьен. Это было непросто – идти по краю поля, где работали жнецы, дожидаться, пока они пройдут свой ряд (Шарль не хотел мешать им), и спрашивать каждого по очереди, который из них Люсьен. Наконец он обратился к одному их тех, кто жал на краю поля в нескольких шагах от него.

– Люсьен – это вон тот парень в клетчатой рубахе.

Приблизившись, Шарль узнал его, потому что тот иногда приходил в Ла-Виль-Элу повидаться с братом. А узнал ли его Люсьен?

– Я Шарль из Ла-Виль-Элу, – сказал он, протягивая руку.

– Я так и подумал, месье Шарль, – ответил парень, задумчиво покачивая головой. И без улыбки пожал протянутую руку.

– Я пришел, чтобы повидать вас. Мне надо с вами поговорить.

Люсьен сказал остальным, чтобы работали без него, вскинул серп на плечо и пошел вперед. Выйдя на тропинку, которая шла вдоль поля, он положил серп и начал скручивать цигарку. Он устроился в тени и, растянувшись на траве, предложил Шарлю последовать его примеру. Тот наконец решился нарушить молчание.

– Вы что-нибудь знаете об Эжене и Виктуар?

Люсьен выпустил клуб дыма. У него были густые светлые усы и очень красные щеки, какие бывают у тех, кто пьет много сидра, да и водкой не пренебрегает.

– В первый месяц после ареста была открытка, и с тех пор больше ничего.

– Как и от моих родителей, – сказал Шарль.

Люсьен посмотрел на Шарля, и тому показалось, что он что-то хочет ему сказать. Но он промолчал.

– Вы думаете, они все еще в Германии? – Шарль не осмелился сказать «живы».

– Кто, ваши родители? – Шарлю показалось, что голос звучит грубо.

– Нет, я говорю об Эжене. – Не Люсьену, а ему надо было думать о своих родителях, знать, что надо о них думать.

Люсьен слегка приподнялся, опершись на локоть, как будто для того, чтобы слова звучали убедительнее.

– По-моему, – сказал он, и Шарль почувствовал, что он взвешивает слова, – мой брат, – и тут Шарль снова почувствовал, что, говоря «мой брат», а не Эжен, Люсьен подчеркивает свою непосредственную семейную связь с тем, о ком говорит, и от этого его слова становятся особенно значительными, – немцы, может быть, его уже ликвидировали.

Шарль на всю жизнь запомнил, как потрясло его слово «ликвидировали». У них в доме оно если и употреблялось, то лишь в одном определенном смысле, когда речь шла о какой-нибудь еде или напитке. «Ну, дорогой Филипп, – говорил отец после обеда, показывая своему другу на то, что еще оставалось в бутылке, – ты поможешь мне ликвидировать этот коньячок». Или мать иногда ласково упрекала его: «Шарль, ты опять за два дня ликвидировал банку варенья». Конечно, это слово часто встречалось в детективных романах. Но это было слово из лексикона убийц, гангстеров. Ликвидируют соперничающую банду, ликвидируют предавшего сообщника. Этого слова нет в языке солдат, в языке войны. Ему казалось совершенно немыслимым, чтобы немцы могли ликвидировать Эжена. С самого ареста подобная мысль не приходила Шарлю в голову. Эта форма насилия не имела отношения к войне. На войне убивают пулями, ружьями, пушками, снарядами. Но не ликвидируют. Шарль представил себе распростертое на земле тело Эжена, труп, превращающийся в лужу черной крови.

– Да, – снова заговорил Люсьен, – я часто думал, почему Эжен не пишет. Ведь военнопленные имеют право писать, не часто, но все-таки иногда, хоть открытку. Я знаю многих. Они пишут. Но Эжен ведь не военнопленный, не солдат, он же штатский человек.

Люсьен замолчал. Держа окурок двумя пальцами, он слегка наклонился, чтобы сплюнуть попавший в рот табак, потом вынул из кармана спички, снова закурил, затянулся и, положив спички в карман, сказал, не глядя на Шарля:

– Как и ваш отец, месье Шарль.

Может быть, обращаясь к нему так, как к нему обращались в Ла-Виль-Элу, на фермах, в поселке, Люсьен хотел показать, что, хоть он и был «месье Шарль», он тем не менее был сыном человека, которого постигла та же участь, что и его брата, и тем самым подчеркнуть, что, несмотря на разницу в социальном положении, они равны перед лицом судьбы. А может быть, напротив, желая смягчить жестокость этого равенства и обращаясь к Шарлю сообразно его титулу, он хотел дать понять, что по-прежнему признает разделяющую их дистанцию. Лишь много лет спустя Шарль осознал эти нюансы – разве мог он забыть этот столь важный для него разговор? – хотя так и не смог сделать выбор между двумя возможными объяснениями. Но тогда это был новый удар, такой сильный, что он едва не разрыдался. Люсьен, наверное, понял это, так как тотчас добавил:

– Не сердитесь на меня, месье Шарль. Я сказал то, что думал об Эжене, о моем брате. А что касается вашего отца, я ничего не могу сказать.

Но удар был уже нанесен. Такая мысль никогда раньше не приходила Шарлю в голову. Его охватил страх, ужас, с которым он никак не мог совладать.

– Но мой отец офицер, – выговорил он, не в силах подавить нечто похожее на икоту.

Люсьен встал. Шарль тоже.

– Ну же, – сказал Люсьен, – не надо так убиваться. В конце концов все уладится. Надо пережить это тяжелое время. Они все вернутся, когда война кончится.

– Вы думаете? – спросил Шарль, взглянув на Люсьена полными слез глазами.

– Ну конечно, – ответил тот наигранно уверенным тоном. – Но черт побери, – сказал он с внезапной яростью, – надо им было лезть в эту историю! Какого дьявола спутались они с этими англичанами! Сидели бы спокойно, а те пусть бы расхлебывали все сами! Разве они нас не бросили в Дюнкерке, эти англичане? А разве эти сволочи не стреляли по нашим кораблям в Мерс-эль-Кебире? А теперь, если им так хочется воевать, пусть воюют и катятся ко всем чертям! Очень надо ради них рисковать своей шкурой. Если они попадутся бошам, те их отправят в лагеря, в лагеря для военнопленных. Они там будут прохлаждаться до конца войны. А наши ребята, которые из-за них попались, рискуют никогда оттуда не вырваться.

Шарль, потрясенный, слушал эту тираду. Никогда он еще не слышал, чтобы так говорили о войне, об англичанах, о том, почему были арестованы жители Ла-Виль-Элу. До сих пор для него все было просто: немцы – враги, англичане – союзники; помогая им, его родители выполняли свой долг, а то, что они рисковали, лишь увеличивало его восхищение всеми теми, кто делил с ними опасности. Так же думал и аббат Ро, и все, что Шарль делал по его поручению, имело смысл только потому, что вытекало из этой точки зрения, которую Шарль принимал без малейшего колебания. Усомниться в правоте его родителей, поступавших так, как они поступали, услышать об англичанах нечто совершенно противоположное тому, что он до сих пор о них думал, а кроме того, узнать, что немцы иначе, чем с другими, обращаются с теми, кого считают военнопленными, – все это внесло глубочайшее смятение в его душу. Впервые обнаружил он, что даже человек, столь близкий к их семье, может думать об одних и тех же событиях иначе, чем он. Его удивление перешло в возмущение.

– Они сделали то, что считали правильным, – сказал он, дрожа от ярости.

– А я думаю, что, если бы ваш отец не был хозяином Эжена, никогда бы бедный малый не впутался в это дело. Скверное дело! Но он не мог ему отказать. Он боялся ему не угодить.

Глядя на этого человека, который был здесь дома, среди своих полей, своих близких, и который вдруг оказался противником, Шарль не знал, нужно ли ему возражать.

– Как вы можете это знать? – само сорвалось у него с языка.

– Как я могу это знать? Что же, вы думаете, что лучше знаете моего брата, чем я? А я знаю, что Эжен никогда бы не полез в это дело, если бы его не заставили. И все из-за вашего отца!

– Не смейте так говорить о моем отце! – закричал Шарль, глядя Люсьену прямо в глаза. – Вы не имеете права обвинять его. Я уверен, что если Эжен помогал моему отцу прятать парашютистов, значит, он сам этого хотел. Никто его не принуждал.

Люсьен пожал плечами, но промолчал. Он нагнулся, поднял серп, положил его на плечо и направился к соседнему полю, где другие жнецы уже снова взялись за работу. Шарль понял, что для Люсьена разговор был окончен. Но не для Шарля. С самого начала он ждал возможности заговорить о самом главном. Он шел рядом с Люсьеном и, когда до поля оставалось всего несколько метров, спросил:

– А Жан? Вы что-нибудь о нем знаете?

Люсьен резко остановился, будто кто-то невидимый ударил его.

– Жан, – сказал он, обернувшись к Шарлю, – мой крестник. Я всегда малость баловал мальчишку, дома-то ему не очень сладко жилось. Раз он даже мне не дает о себе знать, значит, боится.

Он немного помолчал, потом добавил:

– Нет, месье Шарль, Жан, я думаю, скрывается. – Потом протянул Шарлю руку и, не спеша прервать рукопожатие, сказал: – Ладно, не сердитесь на меня, месье Шарль. Страшное дело такая война, как эта. Наш отец погиб в четырнадцатом году в Аргонне. Но он погиб в бою как солдат. Это была настоящая война. Не это свинство! Ну, мне пора за работу, – повторил Люсьен. – Прощайте. – И отпустил руку Шарля.

– Прощайте, – ответил Шарль.

Люсьен ушел, но дойдя до края поля, обернулся и снова подошел к Шарлю.

– Извините меня, месье Шарль. Я как-то не подумал. Вы ведь издалека приехали, а я вам даже ничего не предложил. Мы сейчас будем полдничать. Если хотите...

– Спасибо, – сказал Шарль, – но мне пора возвращаться. – У него было с собой два бутерброда, а главное, он хотел остаться один.

– Как хотите, – сказал Люсьен. – Ну тогда прощайте, может, скоро опять встретимся.

Шарль видел, что он хочет и не решается что-то сказать. Потом на его лице появилось нечто вроде улыбки.

– И не унывайте, месье Шарль. Не унывайте, – повторил он.

И тогда, пытаясь скрыть свое волнение, Шарль тоже улыбнулся.

– Спасибо, Люсьен, – сказал он и, повернувшись, пошел прочь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю