Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
Стивен ощутил на себе внимательный взгляд лорда Странраера. Адмирал, судя по всему, уже потерял нить своей речи и теперь боялся стать многословным, скучным и неубедительным; Стивен, со своей стороны, не проронил ни слова.
– Однако, – продолжал Странраер, наливая им еще вина. – позвольте мне сначала вернуться к вашим спартанцам, спартанцам Фермопил, а затем провести сравнение между сбродом, который кое-как вооружен, но не имеет ни лидеров, ни дисциплины, и настоящими спартанцами, или современным хорошо организованным пехотным полком; или, возможно, что более уместно, между группой рыболовных судов без четкой организации – каждый шкипер сам за себя, – и крупным линейным кораблем, тщательно подготовленным, с отличным экипажем и офицерами, самой грозной военной машиной, которую когда-либо видел мир. Доктор, я не буду утруждать вас подробностями, но мне кажется, что здесь есть справедливая аналогия между правильно огороженной землей, управляемой образованными людьми с капиталом, и обычной деревней с небольшими участками и огромной, но по большей части заброшенной общинной пустошью. В конце концов, мы ведем войну; и хотя эта война, возможно, скоро закончится, – прежде всего, если мы сможем удержать французов в Бресте, – скоро наверняка начнется другая, ведь иностранцам никогда нельзя доверять: посмотрите, например, на Испанию, они были с нами, потом против нас, а теперь они опять с нами, но лишь до тех пор, пока им не придет в голову снова поиграть в кошки-мышки. А при нынешней системе мы просто не выращиваем достаточно зерна и не производим достаточно мяса, чтобы прокормить флот, армию и гражданское население. Мне и многим другим людям, желающим добра свой стране, кажется, что, точно так же, как долгом спартанцев было воспитывать из своих молодых людей воинов, наш долг – воспитывать фермеров, которые могли бы прокормить воинов, фермеров с двумя-тремя сотнями акров, которые часто приходится искать на общинных землях, сейчас используемых нерационально. В военное время нет места сантиментам; в конце концов, от этих ваших деревенских Стрефонов[63]63
Стрефон – традиционный персонаж пасторалей, идиллических произведений о сельской жизни.
[Закрыть] со свирелями толку было мало, если они вообще когда-либо существовали, – я еще ни одного не встречал. Что ж, доктор, прошу меня извинить. Боюсь, я плохо смог донести до вас свои мысли. Но если бы вы смогли поделиться этой точкой зрения со своим другом, особенно идеей о первоклассном линейном корабле, с одной стороны, и беспорядочно разбросанной деревне, с кабаками и мелкими хозяйствами, где больше браконьеров, которые просят милостыню в приходе, чем фермеров, с другой, то я бы был вам очень обязан. Сам я не могу этого сделать. Я не только являюсь заинтересованным лицом, но и в своем раздражении от услышанных от него новостей я высказался... скажем, я использовал несколько неосторожных выражений; а Гриффитс совершенно некомпетентен. Но сейчас такое время, когда все моряки, а также все соседи, должны держаться вместе. Победа, если она наступит, – Он постучал по столу. – будет очень желанной, но для флота наступят тяжелые времена, когда корабли сотнями будут списывать в порты, оставляя почти всех на половинном жалованьи, а доступные назначения можно будет по пальцам пересчитать. В такие времена хороший влиятельный друг может оказаться... – Он не закончил фразу и кашлянул, и на его властном, но уже постаревшем лице, не привыкшем к такому выражению, отразилось сильное смущение. – Боюсь, я вас утомил, доктор, и прошу у вас прощения, но это вопрос касается долга, как я его понимаю, и я действительно считаю его очень важным. Вы скажете, что здесь я лично заинтересован, и это чистая правда, но я думаю, что могу, положа руку на сердце, заявить, что придерживался бы того же мнения, если бы ни у меня, ни у моего племянника не было ни пяди земли. Тем не менее, я знаю, чего стоят любые заявления, и не буду вас больше утомлять, скажу только, что у моего секретаря есть для вас несколько сообщений, – Он позвонил в колокольчик, велел слуге передать сообщение мистеру Крэддоку и сказал: – Доктор, спасибо, что выслушали меня так терпеливо; я оставлю вас с Крэддоком наедине, – И, слегка поклонившись, он вышел из каюты.
– Джек, – сказал Стивен, когда они вернулись в большую каюту "Беллоны". – Я восхищен той стойкостью, с которой вы сдержались и ничего ему не ответили.
– Одна из первых вещей, которую человек усваивает на флоте, заключается в том, что любой ответ вышестоящему офицеру, любые оправдания, протесты и возражения абсолютно бесполезны; более того, если начальник хочет вас уничтожить, это лучший из возможных способов помочь ему в этом. Конечно, третировать человека, который не может ответить, подло и нехорошо, но я думаю, что он был очень сильно раздосадован.
– Да, вы правы, – сказал Стивен, и они некоторое время молчали.
День был прекрасный, и эскадра, находившаяся теперь далеко к югу от Черных скал, шла по заливу под небольшим количеством парусов, направляясь к Сейнтс – смертельно опасной цепи рифов, о которые разбилось так много кораблей.
– Мы собираемся пройти через Ра-де-Сен[64]64
Ра-де-Сен – пролив, расположенный между островом Сен и мысом Пуэн-дю-Ра во французском регионе Бретань.
[Закрыть], – сказал Джек. – а затем адмирал изменит курс и присоединится к морской эскадре к западу от Уэсана, оставив нам «Рамильи», пару фрегатов и какую-нибудь шхуну; потом он будет заглядывать время от времени, возможно, присылая нам подкрепление. Скоро я смогу вам показать Бухту Мертвецов[65]65
Трепасе – бухта между мысами Пуэн-дю-Ра и Пуэн-дю-Ван, на территории региона Бретань. По легенде в этой бухте души умерших ждали прихода корабля мертвых, который их отвезет на тот свет.
[Закрыть] и Пуэн-дю-Ра.
Стивен посмотрел поверх морских волн на далекий берег и, ощутив приятное волнение и ветер с юго-запада, сказал:
– Здесь такой простор, такой воздух, бескрайняя гладь океана, эта великолепная каюта, прислуга и еда в изобилии, никаких домашних забот, вся эта суета осталась так далеко, и, насколько я понимаю, мы просто будем курсировать взад и вперед по этому большому заливу. Кажется, это будет очень приятное плавание. Может быть, после обеда мы с вами сыграем.
– С превеликим удовольствием, – отозвался Джек. – Я уже месяц как не прикасался к скрипке. Кстати, я пригласил Хардинга и одного из новых мичманов, парня по фамилии Геган, чей отец так хорошо нас принимал в Бантри. Бедняга, он неплохо знает математику и превосходно играет на гобое, но никак не научится сворачивать трос в бухту так, как подобает настоящему моряку.
– Послушайте, – начал Стивен, и Джеку снова стало ясно, что мысли его друга витают где-то далеко. – Послушайте-ка, что я вам скажу. Адмирал в своей бесхитростной попытке на меня повлиять обронил несколько слов, имеющих некое туманное отношение к будущему; и мне показалось, что они как-то связаны с вашим непонятным осуждением этого самого пожелтения адмиралов и, я бы даже сказал, с вашей суеверной ненавистью к самому этому цвету. Прошу вас, объясните мне этот вопрос простыми словами, рассчитанными на самый скудный ум.
– Я как раз недавно рассказывал об этом Софи, – сказал Джек. – так что, надеюсь, я смогу вам объяснить; хотя вещи, которые человек всю жизнь считал естественными, например, приливы и отливы, трудно объяснить тем, кто не знает, что это такое, – например, каким-нибудь туземцам в Тимбукту. Так вот, когда-то любой человек, получивший звание капитана, был уверен, что когда-нибудь достигнет адмиральского чина в соответствии со старшинством в производстве, если только он не совершил ничего особенно позорного или не отказывался от предложенных ему назначений более одного или двух раз. Когда он достигал начала списка капитанов по старшинству, то при следующем производстве становился контр-адмиралом синей эскадры и поднимал соответствующий флаг на бизани. Это всегда было вершиной карьеры морского офицера, и он мог умереть со спокойной душой. Однако, если он продолжал жить, то, таким же образом, по старшинству, поднимался бы и дальше по служебной лестнице и в конце концов стал бы адмиралом флота. Но эта традиция была нарушена в 1787 году, когда очень достойный офицер, капитан Бальфур[66]66
Джордж Бальфур (1720-1797) – офицер британского флота. В 1787 году он был отправлен в отставку в пользу тех, кто считался более достойными офицерами, но стоял ниже его в списке капитанов.
[Закрыть], был обойден при очередном повышении. И с тех пор все изменилось. Сейчас многих офицеров заносят в списки военно-морского флота как капитанов в отставке или, если это слишком вопиюще несправедливо, как контр-адмиралов, но без назначения их на какую-либо эскадру и, конечно, без дальнейшей возможности нести службу. Когда это происходит, говорят, что такой офицер пожелтел, то есть его назначили на воображаемую желтую эскадру. И если он всем сердцем любил службу на флоте, то ему суждено умереть несчастным. По крайней мере, я уверен, что со мной бы точно случилось именно это. Это настоящий публичный позор, после которого ваши друзья избегают смотреть вам в глаза.
– Но, любезнейший, вам же еще далеко до начала списка. Вам еще предстоит прослужить несколько лет, прежде чем вы сможете волноваться об адмиральском вымпеле?
– Разумеется. Но этот период приближения к началу списка как раз и важен, когда Адмиралтейство постепенно принимает решение; это годы, когда вы должны отличиться, если это возможно, и когда, прежде всего, вы не должны ошибаться, а особенно сейчас, когда существует реальная угроза, что будет заключен мир, и бесчисленное количество офицеров окажутся выброшенными на берег, а назначение будет получить так же сложно, как найти иголку в стоге сена. Мне не нужно вам объяснять, Стивен, как сильно я жажду получить приказ, назначающий меня контр-адмиралом синего вымпела и требующий принять самое незначительное назначение, – скажем, шлюп Его Величества "Комар" с двумя четырехфунтовыми пушками и одним фальконетом, – и поднять мой флаг на его бизань-мачте. Я бы все за это отдал. Все, что угодно.
– Даже Симмонз-Ли?
– Конечно же, нет, Стивен, как вы можете так говорить?
– Ну, "все, что угодно" – растяжимое понятие. Но, тем не менее, даже если ваши опасения оправдаются, это не обязательно станет концом вашей карьеры моряка. В Чили я завел несколько очень хороших друзей, с тремя из которых я снова встретился во время своих недавних поездок по Испании. Это удивительно умные и хорошо информированные люди, которые очень ясно видят неизбежность окончания этой войны и независимости своей страны. Они также осознают очень высокую вероятность соперничества между освобожденными провинциями и попытки установления господства над Чили со стороны Перу, а также необходимость создания чилийского военно-морского флота, по крайней мере, частично укомплектованного очень опытными моряками, которые одерживали победы почти во всех своих сражениях. Кто может стать более подходящим кандидатом, чем такой адмирал, как вы, даже если он, возможно, пожелтел из-за своей политической деятельности?
Некоторое время они сидели молча, переваривая услышанное и обдумывая открывающиеся возможности.
– Вон там Бухта Мертвецов, – сказал Джек. – А мы сейчас находимся в Ра-де-Сен, который в непогоду дьявольски труден для плавания. К обеду – и мне кажется, я уже слышу, как Киллик звенит стаканами, – мы должны увидеть мыс Пуэн-дю-Ра по левому борту.
Стивен кивнул и с удивительно странным видом, склонив голову набок, спросил:
– Вы можете предсказать с достаточной точностью, когда будет новолнуние?
– Думаю, что да, – сказал Джек. – Знаете ли, фазы Луны имеют большое значение в навигации, и мы изучаем их с самого начала.
– Что ж, я рад это слышать, потому что в новолуние я вынужден просить вас высадить меня на берег вместе с джентльменом, который в настоящее время находится на борту флагманского корабля, в маленькой бухточке к югу от этого самого Пуэн-дю-Ра.
Джек посмотрел на море.
– Насколько серьезные намерения у этих людей? – спросил он через некоторое время.
– Очень серьезные, – сказал Стивен. – Они тесно связаны с О'Хиггинсом[67]67
Бернардо О’Хиггинс Рикельме (1778-1842) – революционер, национальный герой Чили, руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.
[Закрыть] и его друзьями. Они очень влиятельные в тех краях люди и всем сердцем привержены идее независимости. Серьезнее и желать нельзя.
Они снова помолчали.
– Новолуние будет через восемь дней, – сказал Джек.
–
ГЛАВА ПЯТАЯ
В течение целых пяти дней они просто курсировали взад и вперед по прекрасному, просторному заливу, любуясь морскими валами и ловя рыбу с борта; это действительно было приятное плавание, и вечером они музицировали, перед ужином или даже после него. На шестой день, введенная в заблуждение сообщениями о приближении конвоя из Лорьяна[68]68
Портовый город в Бретани, Франция.
[Закрыть], прибрежная эскадра снова прошла пролив Ра и пересекла бухту Одьерн[69]69
Бухта и порт в Бретани, Франция.
[Закрыть], остановившись в дальнем ее конце и отправив «Рингл» осмотреть гавань и небольшие бухты южнее.
Капитан Обри пообедал в кают-компании, в которой по этому случаю присутствовал и хирург "Беллоны", – ее член по праву, разумеется, – и теперь стоял на юте, попивая кофе с Уильямом Хардингом, первым лейтенантом, капитаном морских пехотинцев Темплом, казначеем мистером Пейсли, – веселым собеседником, отличным игроком в вист, всегда готовым сыграть на своем альте сентиментальные баллады, пока другие пели, – Стивеном и еще несколькими другими.
– Вот, доктор, – сказал Джек, указывая на поистине ужасающего вида риф в километре по левому борту. – Вот это и есть Пенмаркс.
– Я часто о нем слышал, – ответил Стивен. – И всегда о нем говорили с сильным неодобрением и даже отвращением.
– Он хуже, чем Сцилла вместе со своей Харибдой, особенно при сильном северо-западном ветре и отливе, – сказал Джек. – Даже хуже Горгонзолы[70]70
Джек путает Горгону-Медузу и сыр горгонзола.
[Закрыть]. А за ним Пенмарк-Хед[71]71
Мыс неподалеку от одноименного портового города в Бретани, Франция.
[Закрыть]. Боже, ночь, должно быть, выдалась тяжелая, – добавил он, обращаясь к Хардингу.
– Так и было, сэр, – ответил Хардинг. – Не хотел бы я еще раз такую пережить.
– Я в этом уверен, – сказал Джек. – Доктор, вы слышали о "Правах человека"?
– Мало что мне знакомо более, чем эта милая выдумка. В юности я даже написал несколько версий декларации о правах человека, каждая из которых была более либеральной, чем предыдущая. А в одну я даже включил женщин, утверждая, что они были...
Моряки понимающе усмехались, и казначей сказал:
– Он имеет в виду одноименный линейный корабль, доктор, французский семидесятичетырехпушечник. Это случилось в дни наивысшего революционного подъема, в девяносто шестом или девяносто седьмом, когда кораблям давали такие названия.
– Во время экспедиции Гоша в Ирландию, – пояснил Хардинг.
– А вот это я помню, – сказал Стивен с холодком в сердце, а затем, почувствовав, что от него требуется что-то еще, добавил: – Не расскажете ли вы мне об этом?
– Да, расскажите, пожалуйста – сказал морской пехотинец. – Я в то время был в Индии.
– Ну, – сказал Хардинг, собираясь с мыслями. – это началось незадолго до Рождества девяносто шестого года здесь, в Бресте[72]72
Хардинг рассказывает о реальном сражении 13 января 1797 года.
[Закрыть]. Французы собрали семнадцать линейных кораблей, тринадцать фрегатов, шесть бригов и корветов, семь обычных транспортов и еще один с порохом. Мы, конечно, знали об их передвижениях, хотя и не могли точно сказать, куда они направляются, и адмирал Колпойс[73]73
Джон Колпойс (1742-1821) – британский адмирал флота.
[Закрыть] собрал значительные силы возле Уэсана, в то время как прибрежная эскадра находилась под командованием сэра Эдварда Пеллью[74]74
Эдвард Пеллью (1757-1833) – британский адмирал. Наравне с Кокрейном считается одним из прообразов капитана Обри.
[Закрыть] на сорокачетырехпушечном «Неутомимом», – вы, конечно, помните, доктор, что «Неутомимый» был переделан из двухдечного линейного корабля, это был тяжелый фрегат с двадцатичетырехфунтовыми орудиями, – а я в то время был на нем помощником штурмана. И еще у нас было три других фрегата и люггер. Однажды днем французы вышли в море при благоприятном восточном ветре, сорок четыре судна, с примерно двадцатью тысячами солдат на борту, и направились к проливу Ра, чтобы избежать встречи с адмиралом Колпойсом. Но один из них сел на мель у Гран-Стевене как раз у входа в пролив, и другие вышли через Ируаз[75]75
Ируаз – одно из открытых морей Атлантического океана, расположенное между островами Сен и Уэсан, вдоль побережья Бретани.
[Закрыть]; их адмирал изменил свой план довольно поздно, когда уже сгущались сумерки, и произошла ужасающая путаница сигналов, огней и выстрелов орудий. Но хотя сэр Эдвард посылал сообщения адмиралу и в Фалмут, их так и не перехватили; нет, они поплыли дальше сквозь туман и непогоду в залив Бантри, где им пришлось совсем несладко: шторм сменялся штормом, корабли срывало с якоря и уносило в море, фрегаты заливало волнами по самую палубу и переворачивало, высадить войска было невозможно, и кончалось продовольствие. И в конце концов большинство из них вернулось во Францию. Было у них еще второе место встречи в устье реки Шэннон[76]76
Река в Ирландии, в графстве Клэр, где сейчас расположен одноименный город.
[Закрыть]. Несколько кораблей заходили туда, но только один задержался на какое-то время, прежде чем понял, что это безнадежно, и, никого не найдя и в Бантри, направился не в Брест, как большинство других, а куда-то на юг, вероятно, в Рошфор[77]77
Порт на западе Франции.
[Закрыть]. Им командовал коммодор Лакросс[78]78
Жан-Батист-Раймонд Лакросс (1761-1829) – французский контр-адмирал.
[Закрыть], опытный моряк, и мы – «Неутомимый» и 36-пушечная «Амазонка», – впервые увидели его около половины четвертого пополудни 13 января, когда находились на 47°30 северной широты, в двухстах пятидесяти километрах к юго-западу от Уэсана; погода была неважная, шквалистый ветер с запада и сильная зыбь. Они находились на некотором расстоянии к северо-востоку от нас, и было почти ничего не разглядеть, но вскоре мы смогли рассмотреть, что это двухдечный корабль без ютовой надстройки, с закрытыми орудийными портами на нижней палубе, – очевидно, что это были «Права человека», как раз у него была такая низкая осадка. И пока все на шканцах рассматривали корабль в подзорные трубы, на него обрушился шквал, снеся грот-марса-брасы, а затем фок– и грот-стенги, которые обрушились на орудия подветренного борта. Они очень быстро зачистили палубу, ожидая, что мы атакуем с этой стороны, но когда мы были в пределах досягаемости и шли под зарифленными марселями, сэр Эдвард привелся к ветру, чтобы обстрелять французов продольным залпом с кормы. Но они тоже привелись к ветру, и мы обменялись бортовыми залпами, причем они вели шквальный огонь из ружей, ведь у них на палубе было полно солдат. Затем сэр Эдвард попытался обойти их с носа, чтобы прошить продольным залпом, но они снова ускользнули и попытались подойти к нам борт к борту, чтобы взять на абордаж. Пытаясь этого избежать, мы повернулись к ним кормой, но из-за того, что орудийные порты нижней палубы находились так близко к воде, а корабль так сильно качало, – при том, что они не могли поставить ничего, кроме нижних парусов и крюйселя, – они не смогли причинить нам большого вреда. Вскоре, когда почти совсем стемнело, «Амазонка» подошла к ним вплотную, дала залп левым бортом с расстояния пистолетного выстрела, а затем повернула так, чтобы зайти им с кормы и разрядить орудия другого борта. На «Правах человека» снова переложили руль, и оба наших корабля оказались с их менее поврежденной подветренной стороны; и так мы молотили друг друга до половины восьмого, все еще держа курс на юго-восток, хотя ветер уже повернулся на один-два румба. Затем мы и «Амазонка» оторвались от французов, чтобы починить такелаж и подготовить новые картузы с порохом, – ведь у нас было преимущество в ходе, с целыми-то стеньгами. Час спустя мы снова взялись за дело, заходя на них с носа, по фрегату с каждой стороны, и по очереди делали залпы, а они энергично отвечали и по-прежнему неплохо маневрировали, пытаясь взять нас на абордаж, и несколько раз нам сильно досталось. Около половины одиннадцатого они срубили свою поврежденную бизань, и несколько позже мы немного отошли, чтобы укрепить мачты, так как такелаж уже был сильно избит; но в остальном стрельба почти не ослабевала до четырех часов утра, когда луна, пробившись сквозь облака, показала, что земля уже совсем близко, и все три корабля попытались повернуть как можно круче к ветру, чтобы избежать крушения. И все же перед самым рассветом с подветренной стороны мы разглядели белые буруны. Мы повернули носом по ветру, и когда рассвело, снова показалась земля, совсем близко впереди, с наветренной стороны, с бурунами с подветренной стороны, и мы сделали еще один поворот фордевинд к югу, и глубина была всего двадцать морских саженей. А потом, сразу после семи, мы увидели корабль французов, эти самые «Права человека»: он лежал там, прямо на берегу, на боку, и огромные волны прибоя перекатывались через корпус. Вон, как раз там, – сказал он, указывая пальцем, заметно тронутый этими воспоминаниями. – там, за той высокой остроконечной скалой. По меньшей мере шестьсот человек их там погибло, как говорят... ну, я не буду вдаваться в ужасы войны, – сказал он со смущенной улыбкой, сознавая, что слишком много говорит. – В любом случае, доктор, вы знаете о них гораздо больше, чем я. «Амазонку» тоже выбросило на берег, но дальше, гораздо дальше, и почти весь ее экипаж спасся. Ветер дул прямо в сторону суши, начинался отлив, и мы ничего, совсем ничего не могли сделать для спасения «Прав человека». У нас у самих в трюме было больше метра воды. Нам с трудом удалось отойти от берега, ведь повсюду были страшные мели, а наши матросы были настолько измучены, что едва могли хотя бы грота-шкот выбрать. Мы некоторое время держались недалеко, наводя на корабле хоть какой-то порядок, пока хирург и его помощники разбирались с ранеными, а кок что-нибудь из еды смог сварганить для матросов. И хотя море оставалось очень неспокойным, небо скоро очистилось над Пенмарксом и всем побережьем. Вот почему я вдруг вспомнил о «Правах человека»: такой же очень странный, зеленоватый свет над рифом и сушей, над всем берегом, от самого мыса до Сен-Геноле, видите? Говорят, что он всегда предвещает ненастье, и в следующую неделю или десять дней нам действительно пришлось трудно.
– Мистер Хардинг говорил о неделе или десяти днях? – спросил Стивен.
– Да, я полагаю, – ответил Джек. – Вы не передадите мне джем?
– О, прошу прощения, – воскликнул Стивен, когда корабль вдруг резко накренился и банка вылетела у него из рук.
– Киллик! Эй, Киллик! Швабру и мокрую тряпку. А потом принеси другую банку джема.
– Что, опять? – начал Киллик. – Прокл... опять? Вчера то же самое, в четверг то же самое, а еще этот чертов молочник. Всю утреннюю вахту на палубе корячился, отмывал... Ковру уже ничто не поможет, – Это он пробурчал вполголоса, а затем из-под стола раздался более громкий голос: – А апельсинового джема больше нет.
Когда он наконец ушел, Джек сказал:
– К счастью, это была всего лишь обычная старая банка, а не тот великолепный ирландский хрусталь, который вы так любезно нам подарили. Да, он говорил про десять дней, но это, так скажем, фигура речи. Этим штормам календарь неведом, как вы понимаете.
– Когда этот ураган утихнет, возможно, мы получим почту. Я с нетерпением жду известий из Вулкомба, Лондона и Баллинаслоу[79]79
Город в Ирландии в графстве Голуэй, провинция Коннахт.
[Закрыть]. Мне сказали, что одним из немногих преимуществ нахождения в брестской блокадной эскадре является возможность часто получать свежие продукты и почту.
– Конечно, с этой точки зрения здесь лучше, чем, скажем, в Новой Голландии, но только летом. Ваш информатор, тот человек, который привел вас в такое сильное нетерпение, должно быть, говорил о летнем времени, а не о сезоне равноденственных штормов или еще более ужасных зимних бурь. Но не отчаивайтесь. Барометр уверенно поднимается, а влажность увеличивается. Завтра ночью или послезавтра, когда будет полнолуние, может случиться один из тех туманов, которыми так славится этот залив, тем более что ветер наверняка стихнет, он уже совсем не такой сильный. Такой дождь, как сейчас, часто утихомиривает и ветер, и волны. Когда вы закончите завтракать, не хотели бы вы надеть штормовку и прогуляться по палубе?
– Спасибо, но я откажусь. Во-первых, потому, что я не люблю мокнуть, а во-вторых, я должен закончить свой отчет о нашем лазарете, который доктор Резерфорд[80]80
Возможно, Джеймс Резерфорд, британский военно-морской хирург.
[Закрыть] хотел бы рекомендовать для повсеместного внедрения; кроме того, мне нужно приводить в порядок истории болезней.
– Да, я понимаю. Когда вы достигаете определенного положения, то начинаете проводить большую часть дня, марая бумагу, на остальное времени уже не остается. Когда я закончу с юнгами, мы с мистером Эдвардсом займемся чистовой версией судового журнала, а потом мне нужно будет проверить и подписать несколько десятков ведомостей. Но после обеда, если море успокоится настолько, что вы сможете удержать виолончель, давай попробуем сыграть пьесу Бенды[81]81
Йозеф Бенда (1724-1804) – чешский скрипач и композитор.
[Закрыть].
– С удовольствием. А кофе там еще осталось? – Кофе было, и, налив себе еще, Стивен сказал: – Я разговаривал с этим парнем, Геганом, и обнаружил, что знаю кое-кого из его родственников на испанской службе, – его бабушка была из Фицджеральдов. Хотите, я вам скажу, почему ему так сложно сворачивать трос в бухту так, чтобы его наставники были довольны?
– Так это не врожденный порок?
– Отнюдь. Как и многие представители его нации, он левша; и, предоставленный самому себе, он всегда будет сворачивать трос против солнца.
– Тогда его точно нельзя оставлять одного... – Джек продолжил рассуждать о необходимости полного единообразия на флоте, о том, что все должно делаться, как заведено, и к каким ужасным последствиям могут в случае внезапной опасности привести отклонения от общепринятых стандартов, а когда он сделал паузу, чтобы откусить кусочек тоста, Стивен сказал:
– И существуют разные степени леворукости, некоторые из которых совершенно неисправимы, а другие поддаются лечению, если уместно так говорить, хотя для душевного здоровья пациента это может быть весьма, иногда чрезвычайно губительно. Арфа Брайана Трибутского[82]82
Брайан Бору (941-1014) – верховный король Ирландии в 1002-1014 гг. Арфа Тринити-колледжа, также известная как «арфа Брайана Бору», – средневековый музыкальный инструмент, выставленный в Тринити-колледже в Дублине, где учился Стивен.
[Закрыть], верховного короля Ирландии и человека, которого невозможно было ни в чем переубедить, была рассчитана на игру левой рукой; а гобой этого молодого человека, сделанный его отцом, искусным джентльменом, из цельного куска мореного дуба, является зеркальным отражением обычного инструмента. Как вы думаете, было бы уместным пригласить его сыграть с нами? Он отлично владеет своим инструментом.
– Я действительно люблю гобой, в нем нет приторной сладости кларнета. Но что касается этого парня... Он, конечно, скромный, образованный молодой человек... Однако в Вест-Индии я знавал одного мичмана, который великолепно играл в шахматы, любого мог обыграть. Адмирал, сам отличный шахматист, пригласил его и проиграл все партии. Он только посмеялся, но закончилось все плачевно. Парень о себе возомнил, много болтал, начал задаваться и так обозлил всех в каюте мичманов, что его сильно избили, так что его пришлось перевести на другой корабль. Но в девять часов я уделю особое внимание юному Гегану, и, если это удастся сделать должным образом, мы можем попробовать.
В девять часов юные джентльмены "Беллоны", свободные от вахты, собрались в передней части каюты капитана, умытые, причесанные и должным образом одетые, вместе с мистером Уолкиншоу, их учителем.
– Доброе утро, сэр! – закричали они, вскакивая при появлении капитана. – Доброе утро, сэр! – Кто-то хрипло, кто-то все еще пронзительно, а у кого-то голос ломался на целую октаву. Джек пригласил их садиться. Обычно каждый из них, в порядке старшинства, показывал свои записи, то есть оценку местоположения корабля, определенную по высоте солнца в полдень или по двум высотам, или по счислению пути, или иногда путем списывания из тетрадей более одаренных товарищей. Однако погода в последние дни стояла такая ненастная, что наблюдения были невозможны, и Джеку оставалось только попросить мистера Уолкиншоу еще раз повторить с ними теорему Пифагора, вызывая каждого по очереди рассказать положения, на которых основана эта элегантная, убедительная и очень полезная формула. В юности самого Джека учили плохо, – в лучшем случае, на основе простых эмпирических правил, – и лишь довольно поздно красота теоремы Пифагора и палочек Непера[83]83
Палочки Непера – счётный прибор, изобретённый шотландским математиком Джоном Непером (описан им в трактате 1617 года).
[Закрыть] открылась ему, пробудив любовь к математике, которая с тех пор не угасала; и он надеялся, что повторное знакомство с ними обоими поможет пробудить такую же любовь в юнгах. В целом, обычно в каждом плавании это так и происходило в случае с одним или двумя молодыми людьми, хотя, вероятно, и этого бы не случалось, если бы он полагался только на корабельных учителей.
Человек, занимавший эту должность в настоящее время, мистер Уолкиншоу, был лучше многих других; он неплохо разбирался в математике и навигации и, как правило, был трезв, но, как и большинство ему подобных, не пользовался большим авторитетом. Он жил вместе с мичманами на нижней палубе, и платили ему ненамного больше, чем им, устав флота не давал ему никакого статуса на корабле, а чтобы получить его одной харизмой, нужно было быть человеком исключительным. Мистер Уолкиншоу таковым не был, и его уроки проходили гораздо спокойнее, упорядоченнее и полезнее, когда сам капитан присутствовал на них, большую часть времени просто слушая, но время от времени вмешиваясь и многое узнавая о мальчишках.
Сегодня его взгляд чаще останавливался на Гегане: он снова обратил внимание на его неуклюжую, скованную манеру письма левой рукой, на его скромный вид, когда он отвечал на вопросы, на улыбку, когда ему говорили, что ответ правильный, – улыбку, которая была бы очаровательной, если бы он был девушкой.
– Он хорош собой, даже слишком хорош, – размышлял Джек. – Он был бы отвратительным маленьким монстром, если бы осознавал это. Слава Богу, что он этого не понимает. Мистер Дормер, – обратился он к одному из юнг, чье внимание, казалось, начало ослабевать. – Будьте добры, дайте определение логарифма.
Дормер покраснел, выпрямился и произнес:
– Логарифм, сэр, – это когда вы возводите десять в степень, которая дает число, пришедшее вам в голову с самого начала.
Выслушав еще несколько подобных ответов, Джек попросил мистера Уолкиншоу вернуться к его рассказу о принципах сферической тригонометрии и обратился к черновому варианту бортового журнала "Беллоны", который его секретарь должен был набело переписать позже, когда утихнет волнение, что, возможно, сделает записи более разборчивыми.
– Ну, что я говорил о погоде, – сказал Джек, когда они со Стивеном сели обедать за стол, на котором больше не требовалось устанавливать штормовые планки, чтобы удерживать тарелки от падения им на колени. – И я полагаю, что мой туман не заставит себя ждать.
– Храни вас Бог за столь точный прогноз, любезный. Я был бы чрезвычайно расстроен, если бы пропустил свою встречу.
– И все же он не должен быть слишком густым, потому что, хотя наш лоцман из Бретани знает бухту, как свои пять пальцев, ему все же нужно иметь terminus a quo и terminus ad quem[84]84
Пункт отправления и пункт назначения (лат.).
[Закрыть], – Он сделал паузу и самодовольно взглянул на Стивена, но на лице доктора, вежливом и внимательном, не отразилось никаких изменений, и Джек, который не был обидчив, продолжил: – В настоящее время он проверяет карту, составленную на «Рамильи», – кстати, я пригласил их капитана сегодня на обед, у нас ведь будет огромный жирный гусь, но он попросил его извинить его. Он принял лекарство.
Это означало, что в семь склянок на утренней вахте капитан "Рамильи" наелся ревеня, серы, концентрированного сока инжира и всех других слабительных, которые оказались под рукой, так что большую часть дня он был прикован к отхожему месту, где стонал и напрягался и явно не годился в качестве гостя за обеденным столом.
