Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Мы так надеялись, что вы останетесь на Рождество, – воскликнула она.

– Нет, моя дорогая. Я всего лишь заскочил ненадолго, чтобы всех вас повидать. В одиннадцать часов придет почтовая карета из Дорчестера, чтобы отвезти меня в Торбей через деревню, название которой я забыл.

– Вот еще, – сказала Диана. – Я сама отвезу тебя, как и раньше, но на этот раз в нашей собственной карете. Софи, прошу прощения, но мне нужно подготовить лошадей и переодеться во что-нибудь приличное, – Она исчезла.

– О, я тоже поеду, поеду на козлах! – закричала Бригита, подпрыгивая на стуле.

– Нет, не поедешь, милая, – сказал Стивен. – Этого не будет.

– Конечно, нет, – поддержала его Софи. У тебя урок танцев и миссис Хэй.

– Мне мама разрешит, – сказала Бригита и уже у двери добавила: – Я точно поеду.

Но, как он и сказал, этого не случилось, и никакие нежные уговоры по-ирландски, никакие слезы не тронули его сердца; к этому добавилась чудовищная несправедливость: Падин, чертов предатель, тоже собирался ехать, стоя позади кареты в своей красивой ливрее. И когда Диана ушла, Софи была вынуждена сказать:

– Дорогая Бригита, как было бы грустно, если бы, уезжая, твой отец увидел тебя в слезах и с надутым, распухшим от плача лицом. Беги и приведи себя в порядок, причешись и найди новый носовой платок. Стивен, я напишу пару строчек Джеку. Прошу, передайте их ему с моей самой горячей любовью.

Она поспешила к своему маленькому письменному столу из шелкового дерева, который когда-то принадлежал матери Джека, и после некоторого колебания написала: "Дорогой Джек, могу я попросить прощения? Я очень надеюсь, что ты не так злопамятен, как я. С любовью, С." Она запечатала конверт – не без опасений, что в письме не будет ни стиля, ни достоинства, а, возможно, будут и ошибки, – и побежала обратно к крыльцу, где все уже смотрели на красивую темно-зеленую карету, в которой Диана сидела на козлах со Стивеном, Падин пристроился сзади, а конюхи держали лошадей за поводья.

Софи протянула доктору записку, Стивен наклонился и поцеловал ее.

– Отпускай! – крикнула Диана, хватая поводья.

Когда карета тронулась, Стивен оглянулся, и действительно, последним, что он увидел, было омытое слезами, но уже довольно веселое лицо дочери, отчаянно размахивающей чистым белым платочком.

Некоторое время они молчали, только Диана время от времени обращалась к лошадям, по отдельности или ко всем сразу; это были кливлендские гнедые, хорошо подобранные, обычно довольно смирные, но сейчас немного склонные к капризам, особенно в деревне, где люди выкрикивали приветствия, иногда бежали рядом, чтобы передать искреннюю любовь и почтение капитану, а кое-где из окон верхних этажей были вывешены простыни и тому подобное. Однако вскоре они выехали на главную дорогу, поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на долину Вулкомб; кони бежали ровно и смирно, траву посеребрил иней, и дыхание лошадей превратилось в восхитительное маленькое облачко.

– Как удивительно плавно идет эта прелестная зеленая карета, – заметил Стивен.

– Да, – сказала Диана – ее сделали у Хэндли, и они рассказали мне о новом типе пружин, которые они изготавливают из длинных полос лучшей шведской стали, накладывающихся друг на друга и скользящих друг по другу, обтянутых кожей и прикрепленных к корпусу с помощью латунных шарниров... – Когда она закончила довольно подробный рассказ о постройке кареты, за которой она следила с величайшим интересом, о бесчисленных слоях краски и лака, которые были нанесены на карету, а также историю ее визита в мастерскую под руководством бесценного мистера Томаса Хэндли, где, среди прочих чудес, она увидела, как насаживают шины, то сказала: – Тебе бы там понравилось.

– Уверен, что ты права, – ответил он и после подобающей паузы добавил: – Могу я тебя просить об одолжении?

– Конечно, можешь, дорогой Стивен, – ответила она, бросив на него нежный взгляд, и гораздо громче добавила: – Норман, чертов ублюдок, прекрати, слышишь меня? – Норман услышал и ее убедительный голос, и щелканье кнута рядом со своим ухом и сразу же перестал поворачиваться к своему соседу, – раздражающий трюк, который он часто проделывал в начале путешествия.

– Я говорю это потому, что Бригита – маленькая безрассудная девочка, которая часто делает, а потом думает; однажды она спрыгнула с луки моего седла и упала в кучу грязи на лужайке, – к счастью, мягкой, – хотя я держал ее за плечо, и все потому, что увидела крольчонка. Поэтому, ради моего спокойствия, поклянись, пообещай и обязуйся никогда не сажать ее на козлы такой высокой кареты, да еще на такой твердой дороге; просто в знак уважения ко мне и моим суевериям.

– Очень хорошо, мой милый, – сказала она самым нежным тоном. – и вот тебе в этом моя рука, – И она похлопала его по плечу.

Теперь они были на равнине; на широкой дороге было безлюдно, а слева тянулся лес; лошади были сыты и разогревались, готовые бежать еще быстрее. Она подгоняла их, наклонившись вперед, называя их по именам, свистя и покрикивая, и карета несколько километров буквально летела, прежде чем она натянула вожжи, смеясь, у подножия следующего холма, где дорога делала несколько поворотов у деревушки.

– Вот какой должна быть поездка в экипаже – сказал он, когда снова они выехали на открытую, малолюдную дорогу. – Погода прекрасная, а ты, моя дорогая, самый лучший кучер в мире.

Они ехали все дальше, мимо проносились живые изгороди, и они останавливались перекусить там, где и раньше; с самоуверенной легкостью они пересекли тот коварный поворот и мост у Мейден-Оскотт и переночевали в уютной гостинице, где останавливались и в прошлый раз.

Здесь, пока лошадей водили взад-вперед, Стивен долго разговаривал с Падином о маленькой ферме в графстве Клэр, которая привела его в такой восторг в тот раз, когда Стивен пообещал ее в награду за то, что он присматривал за Бригитой и Клариссой в Испании. Этот восторг теперь уже ослабел; теоретическая возможность воплотить эту идею все еще существовала, но, возможно, не более того. Из этого разговора в сумерках, самого продолжительного из всех, что у них были за долгое время, – беседы, полной оборотов и уверток, типичных для ирландца, который хочет сказать что-то очень осторожно и без малейшего намека на обиду, – Стивен вынес несколько нерешенных вопросов. Считал ли Падин, что жена – это абсолютно необходимая часть хозяйства, и боялся ли он брака? Боялся ли он, что не сможет управлять фермой из-за того, что так долго был вдали от земли? Неужели столько лет в услужении лишили его независимости? Когда он сидел на старинном стуле с тростниковым сиденьем в их комнате, машинально поправляя локоны своего парика, ему в голову пришла еще более неожиданная мысль: что, если бедняга охвачен безнадежной страстью к Клариссе Оукс? Хотя это само по себе не было более невероятным, чем в свое время его собственные чувства к Диане, он покачал головой и решил больше ничего не говорить, кроме как предложить пока сдать этот участок какому-то арендатору, который будет его содержать в надлежащем состоянии.

– Ты что, никогда не ляжешь? – спросила она. – Свеча ужасно коптит.

На следующий день путь был намного короче, и они проделали его очень быстро: погода стояла чудесная, особенно для конца осени, лошади явно наслаждались поездкой, за исключением того момента, когда у Мангольда слетела подкова и вся упряжка стояла возле ближайшей кузницы, среди дыма, свиста мехов, летящих искр и запаха умело подрезанного копыта.

Еще до полудня они были на берегу в Торки[107]107
  То же, что Торбей.


[Закрыть] и смотрели через залив на военные корабли; но на этот раз не было ни утомительного хождения взад-вперед, ни нарастающего беспокойства. Они не пробыли там и пяти минут, как Стивен, услышав возглас «Доктор Мэтьюрин!», обернулся и увидел улыбающегося Филипа Обри, сводного брата Джека, который был намного младше его; он прибыл на шлюпке, принадлежащей «Ласточке», посыльной шхуне, отправлявшейся в морскую эскадру, на которой Стивен мог легко добраться до «Беллоны».

От этого предложения нельзя было отказаться, и они были вынуждены расстаться – неохотно, как любовники, натужно и скованно, сожалея о попутном ветре, который уносил лодку все дальше и дальше.

В шлюпке по пути на шхуну они не смогли толком поговорить, но на борту у Филипа было отдельное помещение, маленькая треугольная каюта, едва вмещавшая двоих, и здесь, пока они подкреплялись свежим хлебом и сыром, Филип сказал:

– Не хочу показаться ханжой или неуважительно отзываться о старших, но я должен сказать, что теща бедного Джека действительно много себе позволяет. Джордж – как вы знаете, он мой племянник, хотя я не могу заставить ни его, ни девочек называть меня дядей, – только что начал ходить в ту маленькую ветхую школу между Фолли и Плашем, которой руководит брат нашего священника. Когда он пришел туда в первый раз, другие мальчишки спросили, чем занимается его отец. "Мой отец – морской офицер", сказал Джордж, а затем, выпрямившись, продолжил: "И прелюбодей". "Откуда ты знаешь?", спросили они. "Моя бабушка рассказала мне и сестрам", ответил Джордж. Сначала я посмеялся, – вы же знаете, как Джордж раздувается от гордости, – но потом подумал, что это ужасно – такое говорить детям. Вы согласны, сэр?

– Миссис Уильямс ведь вам не кровная родственница?

– Нет, сэр. Мой дед[108]108
  Так в оригинале. Филип называет генерала Обри «grandfather», т.е. дедом, а не отцом. Неясно, что это – ошибка автора или намек на то, что Джек Обри, у которого когда-то была связь с второй женой своего отца, может быть настоящим отцом Филипа.


[Закрыть], генерал Обри, снова женился после смерти матери Джека, на женщине по фамилии Стэнхоуп. И я родился в этом втором браке, так что, когда Джек женился на Софи Уильямс, это не сделало ее мать моей родственницей.

– В таком случае я вам скажу, что, по моему глубокому убеждению, это совершенно отвратительная женщина.

Едва договорив, как будто пораженный этим приговором, он свалился со стула на то небольшое пространство палубы, которое было свободно. Филип помог ему подняться и бросился на палубу, оставленную на попечение еще более молодого мичмана, который в порыве гордости за оказанное доверие совершил рискованный маневр, и из-за несвоевременной отдачи снастей судно совершило резкий поворот фордевинд. К счастью, шхуна не перевернулась, но путаница оборванных снастей, погнувшийся гик и ужасное состояние бушприта и ватервулингов не давали капитану (помощнику штурмана), Филипу и его товарищам – к счастью, среди них было несколько отличных моряков, – скучать большую часть оставшегося дня и прекрасной лунной ночи.

Но шхуна, по крайней мере, выглядела достаточно презентабельно, когда вскоре после завтрака на горизонте показались верхние паруса морской эскадры, – значительно разросшейся и включавшей по меньшей мере еще три линейных корабля, а также фрегаты, шлюпы и канонерские лодки, – и Филип, хотя и бледный и измученный, смог бы пройти не очень строгий смотр, когда поднялся на борт "Королевы Шарлотты" вместе со Стивеном. Его последними словами, произнесенными хриплым от усталости шепотом, были:

– Прошу вас, сэр, только Джеку не говорите.

Увидев доктора Мэтьюрина, вахтенный офицер передал сообщение первому лейтенанту, который попросил Стивена зайти к Шерману, хирургу флагманского корабля, в его каюту.

– Доктор Мэтьюрин, сэр, как хорошо, что вы прибыли, – сказал мистер Шерман. – Я и мои помощники глубоко обеспокоены состоянием адмирала, который часто упоминал о вас, надеясь на ваше возвращение в эскадру, и я был бы очень признателен, если бы вы высказали свое мнение. Сейчас он настолько слаб, что я не думаю, что он смог бы вернуться домой на борту маленького судна в те штормовые дни, которые, несомненно, скоро предстоят нам в это время года, и он наотрез отказывается выделить для этого большой корабль.

– Буду очень рад его увидеть, – ответил Стивен.

– Доктор Мэтьюрин, как я рад вас видеть, – сказал лорд Странраер, приподнимаясь на своей койке. – Я так давно ждал, чтобы вы вернулись в эскадру.

Стивен посмотрел на него проницательным, полностью отстраненным взглядом и увидел измученного старика, больного, который, как и многие пациенты, боится ближайшего будущего; он также заметил склонность к отекам, несмотря на некоторую степень физического истощения, и очень высокий и нерегулярный пульс, как и сказал Шерман, – хотя было ясно, что адмирал не был с ним согласен и, вероятно, имел преувеличенное представление о способностях доктора Мэтьюрина.

– Прошу вас, снимите рубашку, милорд, – сказал Стивен, помогая ему раздеться, и, обращаясь к мистеру Шерману, добавил: – Будьте так добры, попросите вахтенного офицера прекратить любую беготню по палубе, чтобы мы не слышали топота.

Наступила относительная тишина, и Стивен приступил к интенсивному выслушиванию грудной клетки Странраера, постукивая по ней, подобно дятлу, за чем Шерман наблюдал с едва скрываемым удивлением. Наконец, выпрямившись и накрыв адмирала одеялом, он сказал:

– Это, конечно, серьезно, и вы это прекрасно знаете, но я думаю, что выглядит и ощущается все хуже, чем обстоит на самом деле. Я проконсультируюсь с мистером Шерманом и его коллегами, просмотрю корабельный аптечный склад, и, полагаю, мы определимся с курсом лечения, с набором природных лекарственных средств, которые принесут вам облегчение.

Адмирал взял его за руку и с выражением доброты на лице, не привыкшем к таким проявлениям, поблагодарил за заботу.

– Очевидно, – сказал Стивен, когда они с хирургами сидели в капитанской каюте и пили его мадеру. – что проблема в основном связана с сердцем – наблюдается значительная водянка перикарда, – и, конечно, с психикой, как это почти всегда бывает, кроме ран или инфекций. Сначала мы должны унять этот бешеный пульс и позволить сердцу работать. Что он сейчас принимает?

Шерман упомянул о диете с минимумом жирной пищи и нескольких безвредных препаратах и продолжил:

– Но, к сожалению, мы не пользуемся полным доверием пациента, и у меня есть основания полагать, что большинство наших микстур оказываются в отхожем месте. Сложно повлиять на адмирала, который к тому же является лордом. Могу я попросить вас рассказать об отеке, о котором вы упомянули? Мне это не показалось очевидным.

– Выслушивание показало это достаточно ясно, как только я привык к особым звукам, издаваемым его телом. Это очень ценный метод диагностики, по-моему, малоизвестный в Англии.

– Никогда не видел, как его применяют.

– Мой друг из Франции по имени Корвизар[109]109
  Жан-Никола Корвизар-Демаре (1755-1821) – французский медик и преподаватель, личный врач Наполеона I.


[Закрыть] добился больших успехов с помощью непосредственной перкуссии, которую я здесь использовал, и результаты вскрытий подтвердили многие из его диагнозов. А другой мой друг, тоже француз, с которым я учился, Лаэннек[110]110
  Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек (1781-1826) – французский врач и анатом, основоположник клинико-анатомической диагностики, изобретатель стетоскопа.


[Закрыть], развивает этот метод еще дальше.

– Я слышал его лекцию в Париже во время перемирия, – сказал один из ассистентов Шермана, впервые заговоривший. – Но поскольку он использовал континентальное произношение, я не очень хорошо понимал его латынь.

– Для снижения пульса я бы посоветовал наперстянку пурпурную, – сказал Стивен. – У вас она есть, в виде настойки или каком-либо другом?

– Ни в каком нет, – ответил Шерман. – После двух крайне неприятных случаев я вообще отказался от использования наперстянки как слишком опасного средства. Хотя мой предшественник оставил запечатанную баночку сухих листьев.

– Это хорошо подойдет. В случае с адмиралом я могу предложить вам дозировку в гран с четвертью, завернутую в облатку; и, если вы сочтете нужным, я сам дам ее пациенту вместе с двадцатью пятью каплями настойки опия. Вы не обнаружите заметного уменьшения пульса до вечера четверга, но настойка опия быстро улучшит настроение, поможет с большей готовностью выполнять указания – или, возможно, в случае с адмиралом, я бы сказал "советы", – врача. Если первую дозу измельченных листьев он перенесет хорошо, если не будет сильной рвоты или синевы перед глазами (чего я совсем не ожидаю), ее можно повторять вместе с настойкой опия с интервалом в два дня, и если это вообще возможно, я хотел бы получать информацию о прогрессе больного. А теперь, если вы согласны, я попрошу молодых джентльменов подготовить лекарства, чтобы я мог их сразу применить, поскольку на борту "Беллоны" меня ждут мои собственные пациенты.

– Сэр, – сказал второй ассистент хирурга с явным удовлетворением от того, что будет применено сильнодействующее лекарство и он станет свидетелем его действия. – я читал работу доктора Уизеринга[111]111
  Уильям Уизеринг (1741-1799) – английский ботаник, врач и первый исследователь биологической активности наперстянки.


[Закрыть] о наперстянке и с большим удовольствием растолку листья, точно следуя его указаниям.

Катер с флагманского корабля нашел "Беллону" у Черных скал, где она лежала в дрейфе, с обвисшим фор-марселем и ловя небольшой ветер лишь бизанью, в то время как капитан в последний раз проверял глубину и точное местонахождение какого-то затонувшего судна. Его строгое, суровое лицо расплылось в улыбке; как только шлюпки оказались на расстоянии оклика, он крикнул:

– Добро пожаловать домой, доктор. Вы как раз успеете к обеду.

Они поднялись на борт и спустили вниз сундук Стивена и его небольшой багаж, а потом он ответил на должные приветствия.

– Вы выглядите превосходно, сэр, как будто вы были на приеме у лорд-мэра,– сказал Киллик, выглядевший вполне дружелюбно. А Бонден сообщил ему, что голова у него совсем прошла, "хоть молотком бей", а сам он "скачет, как кузнечик", причем в его речи не было и намека на ту несколько невнятную фамильярность, которая ранее встревожила Стивена, подозревавшего, что травма головы повредила его психическому здоровью.

Джек сказал ему, что капитан Фэншоу придет на обед, так что Стивену очень повезло, поскольку он сможет отведать последнюю баранью лопатку на корабле, а может быть, и во всей прибрежной эскадре.

– Я так рад, что вы здесь и сможете ее разрезать, – продолжил он, усаживаясь и наливая им хереса. – Нет ничего хуже, чем разделывать такой кусок мяса при гостях. Но скажите, Стивен, как ваши дела? И как Диана, если вы с ней виделись? Кстати, вы выглядите превосходно, – Оба уже переоделись к обеду.

– Ну, я снова невероятно богат, и, знаете ли, это, как правило, помогает хорошо выглядеть. Полагаю, я вам рассказывал, как потерял свое состояние, но, как оказалось, моя небрежность не имела столь большого значения. Теперь все хорошо, а богатство значительно улучшает внешний вид, как и знаменитый лондонский портной. У нее все прекрасно, благодарю вас, как и у Бригиты. Они обе передают вам сердечный привет. И я привез это, – Он достал из кармана письмо. – Отправлено с горячей любовью Софи.

Выражение лица Джека сразу переменилось.

– Она так и сказала? – спросил он твердо.

– Полагаю, это точные ее слова, или, возможно, "с самой горячей любовью".

Джек схватил письмо, прошептал "Простите" и вышел.

Через некоторое время он вернулся и теперь казался более высоким, подтянутым. Лицо его сияло.

– Боже мой, Стивен, – воскликнул он. – это самое лучшее письмо, которое я когда-либо получал. Благодарю вас от всей души. – Он пожал Стивену руку, глядя на него сверху вниз с бесконечной доброжелательностью. – И к тому же замечательно хорошо написано – такой изящный почерк, – Он огляделся по сторонам в радостном замешательстве, затем вынул скрипку из футляра, немного ее настроил – к ней давно не прикасались, – и заиграл поистине удивительный пассаж, прерванный звуками боцманской дудки, возвещавшей о прибытии на борт капитана Фэншоу.

– Прошу прощения, Джек, – воскликнул он, входя. – Я ужасно опоздал. Северо-восточное течение было, как чертов мельничный ручей, и нам еще приходилось грести против прилива.

– Не беспокойтесь, Билли, ерунда. Я тоже иногда не могу все рассчитать. Выпейте хереса и отдышитесь. Вы же знакомы с доктором Мэтьюрином, полагаю?

– Разумеется, мы с ним старые друзья. Как поживаете, сэр? Мы так давно не виделись.

В этот момент вошел Хардинг, а следом за ним и Киллик, который, бросив неодобрительный взгляд на капитана Фэншоу, спросил, желает ли его честь, чтобы суп еще немного подождал, или его можно подать на стол прямо сейчас?

Суп из омаров (единственное лакомство в этих суровых, усеянных скалами водах) был подан на стол, и гости придвинулись к нему поближе. Вскоре Фэншоу, отодвигая от себя третью тарелку, сказал:

– Что ж, Джек, вы и ваши люди выглядите удивительно богатыми, счастливыми и обеспеченными; меня это не удивляет, с таким-то недавним призом и добрым начальником верфи. Но скажите, они вам выдали верхнюю одежду?

– Даже ни одной брезентовой куртки не удалось получить, – сказал Джек. – У меня не было с собой денег, поскольку приз пока не был официально конфискован, так что не могло быть и речи о том, чтобы раздавать обычные подарки, кому следует; с другой стороны, в то время я был очень занят в деревне, и, хотя начальник верфи был удивительно щедр по части снастей, рангоута и пороха, чертов отдел снабжения меня просто проигнорировал. И поскольку я очень торопился выйти в море, я не стал их донимать, а положился на то, что они сами что-нибудь пришлют в эскадру.

– Тогда мы скоро будем одни кости глодать, – сказал Фэншоу. – На "Рамильи" у нас осталось всего несколько бочек сухарей, немного овсянки и то, что мы сможем поймать за бортом. Птицы не осталось, свиней мы только во сне видим, несколько крыс можно купить всего по четыре пенса за штуку, а что касается одежды... Не далее как вчера казначей со слезами на глазах сказал мне, что у нас нет ни курток, ни одеял, ни матросских ботинок, а ведь приближается зима... Последнее судно с припасами унесло обратно в Косэнд-Бей, так что до следующего месяца ничего не будет. Вы нам можете хоть что-нибудь передать? Даже пара одеял для лазарета будут очень кстати.

– Я спрошу своего казначея, – сказал Джек, с нетерпением глядя на баранину, которую только что внесли с определенной помпой, – баранину, не только очень желанную саму по себе, но и, возможно, способную изменить угнетающую тему, затронутую Фэншоу.

Однако лопатка, хотя и была сочной и очень искусно разделана, сначала не достигла нужного эффекта.

– Ни запасов, ни новостей, – сказал Фэншоу. – Последние новости мы получали, когда Австрия выступила на нашей стороне. Но Бонапарт уже не раз разбивал австрийцев в пух и прах, и на этот раз он их тоже разобьет. Веллингтон сидит на Гаронне – без сомнения, это земля Гесем[112]112
  Гесем – название местности Древнего Египта, отведенной Иосифом для поселения его отца Иакова и братьев. Бытие, 45:10: «Ты будешь жить в земле Гесем; и будешь близ меня, ты, и сыны твои, и сыны сынов твоих, и мелкий и крупный скот твой, и все твое».


[Закрыть], – вместо того, чтобы двинуться на север; таким образом, французские линейные корабли в Рошфоре, Ла-Рошели и даже Лорьяне могут выманить морскую эскадру на запад и объединиться с теми, кто находится здесь, в Бресте, чтобы разорвать нас на куски. Такое сражение было бы вполне вероятно, ведь адмирал находится так далеко от Уэсана, что мы не смогли бы помешать французам проникнуть внутрь с западным ветром через один из двух главных проходов. Мы прилагаем огромные усилия, как вы, черт возьми, хорошо знаете, и постоянно боремся с приливами и скалами, – на этой позиции опаснее, чем если бы мы раз в неделю проводили сражение.

– Позвольте отрезать вам баранины, сэр, – сказал Стивен.

– Ну, пожалуй. Благодарю вас, баранина отличная, хорошо выдержанная. Сейчас я вам просто процитирую отрывок из письма, которое я написал своей бедной жене, а затем закончу со своими жалобами, – не считая замечания о том, что у нас у всех нет ни одного запасного марселя. Вот, послушайте. «Поэтому я попрощался с уютными кроватями и спокойным сном по ночам и ложусь только в одежде. Мы не получаем здесь никаких новостей и не могли бы находиться в большей изоляции от мира, и все ради одной цели – не дать французам причинить вред». Все. Я закончил.

– Давайте с вами выпьем, Билли, – сказал Джек, и графин пошел по кругу, потом кларет сменился портвейном, и после первого бокала Стивен встал и попросил Джека извинить его, но он обещал навестить своих пациентов в шесть склянок, а он только что слышал, как их пробили.

– Мистер Смит и мистер Маколей, – спросил он, спустившись на нижнюю палубу. – как вы поживаете? Я рад видеть вас в таком добром здравии.

Оба признались, что чувствуют себя хорошо, хотя и голодают, – все их личные запасы закончились, и теперь у них оставалась только корабельная провизия, – но они боялись, что ему не понравятся ни лазарет, ни аптечный склад.

Пребывание корабля на верфи вызвало такое количество случаев сифилиса, что лазарет был переполнен, а венерических лекарств почти не осталось. Они также сообщили, что во время предпоследнего шторма троих матросов смыло с бака в море и что во время попыток убрать паруса, чтобы не потерять мачты, случилось четыре перелома и несколько уродливых вывихов, которые к настоящему времени, в основном, зажили, но некоторые из них имели тревожные последствия. Прежде чем начать обход, Стивен спросил:

– А как Бонден, рулевой капитана?

– Матрос в парике? О, все в порядке, сэр, хотя, по-моему, некоторое время назад он просил дать ему слабительное. Да, я ему выдал немного ревеня, и это помогло.

– Пожалуйста, передайте ему, что я хотел бы его видеть, когда он будет не на вахте.

Пробило восемь склянок, и под обычный топот ног по палубе несколько сотен матросов поспешили по своим местам или обратно. Бондена нашли и привели в аптечный склад: выглядел он встревоженным.

– О, это снова вы, сэр! – воскликнул он, улыбнувшись, когда увидел Стивена. – Я не успел спросить о дамах, – надеюсь, с ними все в порядке?

– Все хорошо, спасибо, Бонден, и они передают свои самые лучшие пожелания. А теперь давай-ка я осмотрю твою голову.

По этой голове, теперь уже покрытой короткими волосами, действительно можно было бить молотком. Шрамы были видны отчетливо, но по обе стороны от сагиттального шва и немного выше края затылочной кости больше не было той подвижности, что раньше беспокоила доктора Мэтьюрина.

– Вот и хорошо, – сказал он, надевая обратно по-настоящему морской парик. – по-моему, ты как новенький. Я скажу капитану: он очень о тебе беспокоился.

– Знаю, сэр, он меня все старался освобождать от работы. Но вы знаете, сэр, мы с Килликом очень беспокоимся за него, если позволите.

Стивен кивнул и ответил:

– Скоро он повеселеет, вот увидите.

И на самом деле, Джеку уже было намного лучше, он оправился от своего первого, почти болезненного возбуждения, и, подготовив "Беллону" к шторму и сидя вечером в каюте с затененными окнами (волнение было умеренное, ветер юго-западный, барометр стабилен), он был готов с удовольствием слушать рассказ Стивена о пребывании в Вулкомбе.

– Я искренне рад, что миссис Уильямс вернулась в Бат и будет жить там со своей подругой, – сказал он. – В ее присутствии Софи всегда была сама не своя. И я должен сказать, что со стороны Дианы было удивительно щедро подарить им этот маленький домик.

– Милая Диана, она снова при деньгах И я тоже, как я уже упоминал.

– Со своей стороны, я уже не тот жалкий нищий и банкрот, каким был совсем недавно. Адвокаты прислали мне несколько сообщений, которые заставили бы меня взлететь на верхушку мачты от радости, если бы письмо Софи не пришло прямо перед ними: две наши апелляции увенчались успехом, и Лоуренс, этот замечательный человек, говорит, что он практически уверен, то мы выиграем третью и последнюю. А моя доля из этого последнего приза должна мне помочь удержаться на плаву, пусть пока и очень скромно.

– Я слышал, что вы захватили богатую добычу. От души вас поздравляю, брат мой!

– Благодарю вас, Стивен. Так и было. На ум приходит "Хиби", бывшая наша "Гиена", которую мы взяли у Драй-Тортугас, если вы помните. Они тогда захватили английское торговое судно из Гвинеи и его ценнейший груз – золотой песок и слоновую кость. Только вот "Два брата", этот наш последний приз, захватил два таких судна, каждое из которых было крупнее, чем этот старый добрый "Бесстрашный Лис".

Стивен серьезно кивнул.

– Я уверен, что вы преследовали его со всем возможным рвением.

– Видит Бог, вы правы. Но без всякой серьезной мысли о призовых деньгах, и уж точно не о призовых деньгах в таком ошеломляющем размере. Нет. Я заметил, как они преследовали одно из наших торговых судов, уже находясь на расстоянии выстрела. Я буквально рвался в бой: именно боя я добивался и к бою стремился. Само собой, это было и моим долгом.

– Говорят, вы уклонились от участия в маневре, чтобы погнаться за добычей.

– Не верьте, это не так. Погода была ненастной и становилась все хуже, и сигналы были едва различимы. Я должен был действовать быстро или не действовать вообще, и, возможно, я не очень спешил подтверждать получение сигнала, но я определенно сообщил, что буду двигаться на северо-запад, прежде чем остальная эскадра скрылась из виду. И в результате я захватил опасный вражеский капер и спас британское торговое судно. Такова была моя цель. Деньги, хотя и были необычайно желанны для всех, не имели к этому никакого отношения... Совершенно никакого, – Помолчав, Джек продолжил: – Я был воспитан в убеждении, что зарабатывать деньги – это очень правильное занятие... важное, так сказать... для всего человечества. Стезя, да. Эта правильная стезя. Моему отцу было некогда воспитывать во мне нравственность, но время от времени он призывал меня обратить внимание на различные предписания религиозного характера. Он же сам посещал Итон[113]113
  Одна из старейших и престижнейших школ Англии.


[Закрыть], как вы помните.

– Ту большую школу недалеко от Виндзора?

– Да.

– Боюсь, это не самое приятное место. Я был там с другом, – мы собирались осмотреть замок, – но, добравшись до места под названием Солт-Хилл, были окружены толпой мальчишек и юношей, одетых в странные шутовские костюмы, которые требовали подаяния, наглые попрошайки; у нас с собой почти ничего не было, и они действительно очень плохо отозвались о нас, прежде чем переключиться на следующую жертву, каких-то путешественников в двуколке[114]114
  Стивен расказывает об «Eton montem» – обычае, соблюдавшемся Итонским колледжем и впервые упоминаемом в 1561 году. К 18 веку эта церемония превратилась в празднование дня школы. Прохожим продавались щепотки соли и маленькие синие билетики за «соль» – деньги, которые шли на покрытие предполагаемых расходов.


[Закрыть]. И все же я действительно слышал, что тамошние ученики неплохо владеют греческим.

– Осмелюсь предположить, что так оно и есть, но мой отец изучал только латынь, и текст, который он всегда цитировал мне, был такой: "Rem facias, rem, Si possis, recte, si non, quocumque modo, rem". Где именно это сказано в Писании, я не помню. Отец считал, что это кто-то из второстепенных пророков. Эти слова часто приходят мне в голову, когда я бреюсь или когда на корабле идет служба, но я совершенно не думал об этом, ни на мгновение, когда гнался за "Двумя братьями", хотя в каком-то смысле это было бы уместно и, возможно, даже в самый раз. Иногда я думаю, что надо бы передать это изречение Джорджу. Молодому человеку не помешает иногда блеснуть латинской фразой.

– Дорогой Джек, мне жаль опровергать вашего отца, – вероятно, какой-нибудь злой школьник подшутил над ним, – но это Гораций, а не Библия, и мистер Поуп очень хорошо его перевел: "Наживайся честнее, Если это возможно; а нет – наживайся, как можешь"[115]115
  Гораций, «Послания», I I, 65-66: "Лучше ль советует тот, что твердит: «Наживайся честнее, если это возможно, а нет – наживайся, как можешь» (пер. Н.С. Гинцбурга). Александр Поуп (1688-1744) – английский поэт и переводчик с древнегреческого.


[Закрыть]. И вы, конечно, никогда бы не пожелали передавать это своему хорошенькому и пухлому мальчишке с честным лицом в качестве мудрости предков. Но мне вспомнился разговор с сэром Джозефом Блейном. Я подумал, что вы не оскорбитесь, если я поговорю с ним о вас.