Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
– Нет, конечно. Обычно мы лишь обмениваемся формальными любезностями. Никаких приглашений не бывает ни с той, ни с другой стороны, с тех пор как я вернулся домой и сказал, что категорически против их плана огораживания и не только не буду подписывать петицию, но изо всех сил буду выступать против нее.
– Повлияло ли это на нашего адмирала, лорда Странраера? Я имею в виду, на его отношение к вам?
– Не могу сказать определенно. Я его едва знал до того, как "Беллону" передали под его начальство. Но, как я вам уже говорил, он с самого начала был настроен против меня, как против тори, члена парламента от военно-морского флота и сына моего отца.
– Еще один вопрос, Джек: о больших ли суммах идет речь?
– Я не изучал проект подробно, но полагаю, что со временем прибыль будет значительной. Им пришлось бы потратить очень значительные суммы на создание изгородей, рытье канав, осушение и, прежде всего, расчистку, но часть этой общинной земли, если ее будут обрабатывать люди с капиталом, даст отличные урожаи зерна и корнеплодов; а благодаря каналам, проложенным через влажную низменную часть пустоши, через несколько лет это были бы превосходные пастбища. В конечном счете, я полагаю, все это предприятие окупилось бы сторицей. Они неплохо бы заработали.
– То есть это суммы, ради которых люди могут пойти на крайности?
– Думаю, здесь дело не только в деньгах: во-первых, это очень высокое положение человека, владеющего несколькими тысячами акров больших полей с живой изгородью и канавами, – идеальная местность для охоты, если вам она нравится. И, прежде всего, это земля, населенная несколькими крупными фермерами-арендаторами, заботящимися о сохранении своей аренды, и множеством почтительных сельских жителей, которые должны делать то, что им говорят, и принимать то, что им дают, или идти в приход за милостыней. Человек, занимающий такое положение, является таким же автократом, как и капитан военного корабля, но без одиночества, ответственности, жестокости врагов и опасностей открытого моря. С другой стороны, есть удовольствие от того, что ты можешь добиваться своего, несмотря на все сопротивление. И было бы справедливо добавить, что они думают, – или их убедили так думать, – что все это делается для блага страны.
– Судя по репутации лорда Странраера, могли бы вы сказать, что он человек, чья любовь к своей стране, высокое положение в обществе и, между прочим, возможность значительно увеличить его состояние могли бы побудить его изменить общепринятым нормам морали ради достижения этого блага?
– Я не стал бы этого утверждать. Я очень мало о нем знаю. На флоте у него репутация хорошего моряка и сторонника строгой дисциплины, но я не думаю, что его очень любят. У него было мало возможностей проявить личную храбрость, но, насколько я знаю, в ней никто никогда не сомневался. До недавнего потока призовых денег, которые он получил как обладатель адмиральского вымпела, – вы ведь знаете, Стивен, не так ли, что даже сейчас, после реформ Малгрейва[41]41
Генри Фиппс, 1-й граф Малгрейв (1755 – 1831) – британский политик и военный, первый лорд Адмиралтейства в 1807-1810 гг.
[Закрыть], адмирал по-прежнему прикарманивает треть призовых денег своих капитанов, хотя он может находиться в порту за тысячу километров от места сражения? Так что, если у него в подчинении несколько удачливых, активных, предприимчивых капитанов фрегатов, он очень скоро может разбогатеть.
– Несправедливо, очень несправедливо. Хотя, когда вы поднимете свой вымпел, возможно, вы будете на это смотреть по-другому.
Джек бросил на него озадаченный взгляд, но продолжил:
– До этого он был небогат, и даже сейчас он держит очень скромный стол, – Он на мгновение задумался. – Нет. Судя по его не слишком привлекательной внешности, я бы никогда не сказал, что он из тех, кто творит зло ради общего блага; но, по правде говоря, Стивен, чем старше я становлюсь, тем меньше доверяю собственным суждениям. Я так часто уже ошибался.
– Даже я совершал ошибки, – печально покачав головой, отозвался Стивен, но Джек уже думал о другом. Он остановился и приложил руку к сильно изуродованному в боях уху.
– Слышите? – спросил он. – Они забивают столбы, чтобы сделать ринг на "Сковородке".
Когда с ранним обедом в Вулкомбе было покончено, мужчины выпили всего по бокалу портвейна, после чего Джек сказал брату:
– Филип, ты не мог бы принести за нас в извинения в гостиной? – Но, прежде чем тот успел ответить, он продолжил: – Нет, черт возьми. Я сам это сделаю.
– Дамы, – сказал он. – Я прошу вас извинить нас. Стивену и Хинеджу так не терпится, что я больше не могу их сдерживать, и как хозяин дома я тоже не вправе их ограничивать. Они говорят, что было бы неуважением к благородному искусству не присутствовать при первом обмене ударами, и в любом случае доктор должен быть там, чтобы при необходимости оживить любого из погибших.
– Они так спешно глотали еду, – сказала Диана, когда за ним закрылась дверь. – что я удивилась, что нам вообще позволили закончить обед.
– Но, по крайней мере, мы можем спокойно выпить кофе, – сказала Софи. – но сначала мне нужно переодеться. Если я сразу не выведу это винное пятно, оно никогда не отстирается; а потом я смогу с чистой совестью штопать чулок.
– Как же они любят эти бои, – сказала Диана, когда она снова спустилась вниз. – Полковник Вильерс, у которого я гостила в Ирландии, когда Стивен был в плавании, – помнишь, он приезжал, Кларисса?
– Конечно, помню. Такой видный пожилой джентльмен, и очень добрый.
– Так и есть, хотя он уже очень ослаб. И все же, несмотря на это, он и его не менее пожилой друг со времен службы в Индии поехали за восемьдесят километров, чтобы посмотреть на схватку между двумя известными бойцами, Кабаном Айки и Тупицей Берком. Вернулись они в отличном настроении, все охрипшие от крика.
– Да, восемьдесят километров – это немало... – начала Софи.
– Прошу прощения, мэм, – сказала кухарка, невысокая, плотная женщина, которая теперь, когда прислуги в доме стало меньше, приобрела гораздо большее значение. – Кухонный насос не подает воду, а как я могу сварить пудинги для капитана без воды? А тем более пудинг с вареньем, который любит мастер Филип?
– А почему он не подает воду, миссис Пирс? – спросила Софи встревоженно. – Не могло же еще пересохнуть?
– Потому что ось сломалась, – сказала миссис Пирс, сложив руки на груди.
– А отчего она сломалась?
– Я никогда ни на кого не жалуюсь, мэм, но, возможно, кто-то крутил ручку, хотя ему и говорили, что так не надо делать.
– А, понятно, – сказал Софи. – Ну, попроси кого-нибудь поставить новую ось.
– Храни вас Бог, мэм, – ответила миссис Пирс. – ни в доме, ни в саду, ни на конюшне ни одного мужика не осталось. Даже бедный старый Хардинг туда поковылял, несмотря на все свои костные мозоли, ведь ему тоже не терпится увидеть это ужасное смертоубийство.
– Ну, не может же быть все так плохо, – вскрикнула Софи.
– Еще как может, и будет, мэм. Этот егерь, Черный Эванс, как его называют, так жестоко избил Уильяма нашей бедной Хетти, из-за каких-то жалких кроликов, что с тех пор он уже никогда не был прежним, и его жена говорит, что и не станет. Говорят, что это сущий дьявол и он должен был биться с самим Томом Криббом, но его дисквалифицировали за то, что он дрался не по правилам и выбил сопернику глаз. Правый глаз. Генри, молодой ученик кузнеца, с ним как-то поссорился, о, Боже ж мой... – Миссис Пирс появилась в доме еще до рождения Софи; она была ценной работницей, хорошо готовила, но была очень разговорчивой, и прошло много времени, прежде чем Софи смогла разобраться в ее рассказах о всяких ужасах и убедить ее воспользоваться насосом для молока до тех пор, пока не вернутся мужчины, чтобы заменить сломанную ось. – Очень хорошо, мэм, – сказала она, но, задержавшись с дверной ручкой в руке, добавила: – Я очень надеюсь, что мистера Бондена не принесут домой без чувств на окровавленном плетне, как беднягу Хэла.
Дверь наконец закрылась. Софи взяла чулок и тут же вернулась к своей мысли.
– Да, конечно, – сказала она. – Восемьдесят километров – это большой путь. Но когда я думаю о том расстоянии, которое Джеку предстоит проехать сегодня ночью и завтра... О, как бы я хотела, чтобы это закончилось.
– Большую часть времени он будет ехать в почтовой карете, – сказала Диана. – И хотя это, может, и не пуховая перина, – я, кстати, терпеть не могу перины: мне нравится, когда под задницей у меня что-то действительно твердое...
– Ох, Ди... – вскрикнула Софи, густо покраснев и бросив тревожный взгляд на Клариссу, которая, к ее облегчению, не обратила на это никакого внимания. Кларисса была хорошей рукодельницей, увлеченной своей работой, а ее прошлое было таково, что вольные или даже неприличные высказывания не производили на нее никакого впечатления.
– ...и человек, который может спать на борту военного корабля, борющегося со штормом, определенно может спать и в почтовой карете. В любом случае, это не займет так много времени. Я помню, капитан Беттесворт рассказывал мне, что, когда он командовал "Курьезом" и вез депеши, он бросил якорь в Плимуте утром 7 июля и прибыл в Адмиралтейство в одиннадцать часов вечера восьмого. А Плимут почти в ста пятидесяти километрах к западу отсюда. Не волнуйся о Джеке, дорогуша. В наши дни на скоростном шоссе почтовая карета может творить чудеса. Ведь почтовая карета... – Она замолчала, потому что в этот момент во двор, громко цокая копытами и звеня сбруей, въехала четверка лошадей, везущая экипаж. Из кареты выскочил высокий молодой человек в морской форме с письмом в руке. – Боже мой! – воскликнула Диана. – это же Пэдди Кэллаган с тендера.
– Какого тендера?
– Как какого – тендера "Беллоны", конечно, дурочка. С "Рингла".
– О, Боже, – в ужасе прошептала Софи. – а я без чепчика. И в этом ужасном старом желтом платье. Прошу, займите его минут на пять, пока я приведу себя в порядок.
– Об этом не беспокойся, – сказала Диана. – Я знаю, с чем он приехал. Я поговорю с ним во дворе.
Она выбежала из комнаты, пересекла прихожую и достигла двери раньше слуги.
– Добрый вечер, мистер Кэллаган, – крикнула она. – Каким ветром вас сюда занесло?
– И вам доброго вечера, мэм. Отличным юго-западным бризом, так что можно два рифа брать, таким вот ветром, – сказал молодой человек, и его большое простодушное лицо (немного напоминавшее окорок) просияло, когда он увидел ее на верхней ступеньке лестницы. – Как приятно вас видеть, и я надеюсь, доктор в добром здравии? Но я привез приказы для капитана Обри, – Он поднял пакет. – и привез их так быстро, как только возможно. Я в первый раз в жизни ехал на почтовой карете. Капитан Дженкинс на этом настоял, чтобы "Рингл" мог поймать прилив; времени осталось совсем немного. Он ожидает на якоре в Вест-Бей.
– Увы, мой бедный мистер Кэллаган, капитан Обри уехал в Лондон по важному государственному делу, – Она спустилась по ступенькам и продолжила: – Но если вы отдадите мне письмо, я обещаю, что он получит его, как только вернется. Простите, если я покажусь негостеприимной, но я действительно считаю, что вам следует поспешить обратно в Вест-Бей, чтобы шхуна могла сразу же вернуться к кораблю, не пропустив этот самый прилив. Нельзя терять ни минуты.
Молодой человек, помощник штурмана, выглядел смущенным, сильно встревоженным и ни в чем не уверенным; она взяла пакет у него из рук, усадила его обратно в карету и крикнула:
– Эй, форейтор, поворачивай живей и скачи обратно. А вы, мистер Кэллаган, передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания капитану Дженкинсу.
Когда карета выехала из ворот, она стояла на ступеньках, держа в руках конверт.
– Диана, – позвала Софи из прихожей тихим, потрясенным голосом. – как ты могла так говорить? Ты же знаешь, что он на "Сковородке".
– Пойдем-ка в гостиную, милая, – пригласила Диана и, закрыв за ними дверь, продолжила: – Пришел тендер с приказом Джеку немедленно вернуться на свой корабль. Он бы ужасно расстроился, если бы пропустил это заседание комитета и потерял общинную землю.
– Но он никогда не простит нам обмана.
– Нет, дорогуша, – сказала Диана. – И первое, что мы должны сделать, – это послать ему сообщение, чтобы он не возвращался домой, а ехал прямо в Вутон и брал экипаж оттуда.
– Нам же некого посылать, – сказала Софи. – Там такая грубая компания, что отправить кого-нибудь из горничных просто невозможно. Там сейчас настоящий цыганский табор, а в "Герб Обри" и в "Козел" с раннего утра привозят бочки с пивом.
– Я поеду, – сказала Кларисса. – Я не так сильно заметна, как вы обе, и когда я подойду к краю толпы, я смогу позвать кого-нибудь из наших и попросить доктора прийти. Я надену высокие сапоги и старый палантин.
Остальные посмотрели на нее.
– Пожалуйста, возьми Грима, – сказала наконец Софи, встревоженная и пристыженная.
– Да, но только с удушающим ошейником, – сказала Диана, которая видела, как мастиф из конюшни бросался на чужаков. – Я его ему надену, пока ты будешь собираться, – Она говорила это с довольно спокойной совестью: в этом доме и во всей деревне Клариссу считали приживалкой; ее присутствие на "Сковородке" было бы гораздо менее заметно; ее план был лучше, чем любой другой; и хотя собой Диана не могла гордиться, она отдавала должное Клариссе за находчивость.
– Ты не побоишься всех этих грубых мужиков? – спросила Софи, когда Кларисса спустилась вниз.
– Нет. Насколько я знаю, за исключением простой грубой силы, они ничем не более опасны, чем мы сами. На самом деле, даже меньше, поскольку большинство из них строго придерживается правила "кобель сучку не кусает", в то время как к нам это не относится.
Первым впечатлением Стивена от боксерского поединка действительно была простая грубая сила. Судья, известный трактирщик из Бридпорта[42]42
Бридпорт – город в Англии, в графстве Дорсет.
[Закрыть] и сам бывший боксер, вызвал бойцов на середину огороженной веревкой площадки; оба были раздеты до облегающих штанов длиной до колен и удобных туфель. Они встали по обе стороны от него: Бонден, все еще загорелый после плавания и немного выше ростом, с косицей, туго стянутой вокруг головы (повязки были запрещены, так как слишком походили на защиту), и Эванс, который был шире в плечах, тяжелее, с мертвенно-бледной кожей, за исключением тех мест, где ее прикрывали густые черные волосы. Ни у кого из них не было времени на тренировки, но оба были в хорошей форме: крупные, сильные мужчины. Судья назвал их имена под одобрительные возгласы с обеих сторон и, хрипло прокричав ритуальные слова, отправил каждого в свой угол, провел отметку на зеленом ровном газоне, отошел за канаты и крикнул:
– А теперь начинайте, господа, и пусть победит сильнейший.
Под одобрительные крики всех собравшихся – большинства мужчин и мальчишек по меньшей мере из семи деревень и всех окрестных ферм, – соперники вышли к отметке.
Видно было, что руки друг другу они пожимать не собирались. С мгновение они пристально смотрели друг на друга, сделав несколько легких ложных движений головой и телом, и в тот же момент обменялись сериями сильных ударов по голове и корпусу, большинство из которых были блокированы, а затем сошлись вплотную, проверяя вес и силу друг друга.
– Это больше похоже на борьбу, чем на что-либо другое, – сказал Стивен. Он, Джек, Дандас и Филип сидели на склоне холмика за углом Бондена. – Смотрите, этот отвратительного вида волосатый громила схватил Бондена за руку.
– Он пытается бросить его через спину, схватив за руку и туловище, – сказал Джек.
Так оно и было, – действительно смертельно опасный, но неудавшийся прием, потому что, внезапно повернувшись, Бонден сам швырнул Эванса вперед, и тот рухнул лицом вниз.
– Прыгай на него! Ломай его скорее! Врежь ему по яйцам! – ревели болельщики из Вулкомба по обе стороны от Джека и выше по склону холма. Но Бонден только кивнул, улыбнулся и вернулся в свой угол, где присел на колено к своему секунданту, – Тому Фарли, бывшему товарищу по кораблю, который пришел с капитаном Дандасом, – в то время как второй, почтенный Киллик, вытирал губкой кровь с его лица: даже пришедшийся вскользь удар рассек ему бровь. Он дышал довольно часто, но выглядел бодрым и собранным, и когда судья объявил время, он вскочил так резво, как только могли пожелать его друзья, встретил Эванса у отметки и мгновенно нанес ему серию ударов, обходя его защиту, слева и справа в голову – удары, которые тот переносил с видимым безразличием, хотя пошатывался и обливался кровью. Эванс снова подошел вплотную, и опять последовала долгая, упорная борьба за более выгодную позицию, пока Бонден, наконец, не разорвал дистанцию, сначала отскочив назад, а затем прыгнув вперед и проведя мощнейший удар левой, который мог бы положить конец поединку, если бы попал в цель. Но на удивление быстро для такого грузного человека Эванс сместился сантиметров на пятнадцать влево, и уже Бонден, поскользнувшись на траве, упал под насмешки с дальнего конца "Сковородки", где друзья егеря и более зависимые арендаторы капитана Гриффитса сидели вместе с историческими противниками Вулкомба, уроженцами деревень Холт, Вулкомб-Мейджор и Стипл-Манстед.
Только в третьем, а особенно в четвертом и пятом раундах Стивен начал понимать, что здесь дело решает не просто грубая сила, а что-то гораздо большее. Оба бойца были серьезно избиты, но дрались с большим пылом; они уже не раз проверили друг друга на прочность; и хотя Бонден двигался быстрее противника и боксировал более хитро, удары Эванса, особенно по корпусу, были намного тяжелее. В какой-то момент они сошлись лицом к лицу в середине ринга, нанося друг другу удары с необычайной быстротой и силой, но он заметил, что почти все удары, которые он мог заметить, отражались противником; действительно, несмотря на кажущийся хаос движений рук и ударов, все это не так уж и отличалось от схватки фехтовальщиков: почти мгновенное предвидение атаки, отскок назад, блок и молниеносная контратака.
Он сидел там, наблюдая, как они кружат, маневрируют, обрушивают друг на друга шквал ударов, сближаются и борются, сцепившись, или расходятся для новой атаки; он смотрел за боем под ясным светом, падавшим с высокого, затянутого пеленой неба, под рев противоборствующих групп болельщиков, – казалось, они были на арене маленького провинциального римского городка, – и он уже был так же возбужден, как и все остальные, и призывал своего старого друга и товарища по плаваниям сделать финальный рывок и победить, крича ему что-то, хотя и свой голос едва мог расслышать из-за страшного шума вокруг.
Два затяжных раунда, продолжавшиеся по десять минут каждый, и следующий за ними закончились нокдауном, первые два в пользу Бондена; но ни один из них не был по-настоящему ошеломляющим, хотя после второго нокдауна секундант Эванса помогал ему вернуться в свой угол. Третий нокдаун последовал после короткой схватки, во время которой Эванс сократил дистанцию, подставил Бондену подножку и повалил его навзничь, а потом намеренно упал на него и, под громкие вопли неодобрения, ударил коленями в то место, где он мог нанести наибольший вред. Под оглушительный рев толпы о нарушении правил оба судьи у ринга посмотрели друг на друга и на рефери, который согласился с одним из них, что бой должен продолжаться, хотя при этом покачал головой. Киллик и Фарли вернули Бондена в угол и привели в чувство, как могли, и, когда был объявлен следующий раунд, он довольно резво вышел к отметке.
К этому моменту оба бойца были сильно избиты: лицо и уши Эванса были покрыты кровью, а его левый глаз был почти закрылся; а Бонден, хотя и не показывал виду, тоже получил во время схватки серьезный урон, и по его позе и дыханию Стивен понял, что у него могут быть сломаны два или три ребра. Сказалось и недостаточное время на подготовку к бою, и, словно по молчаливому согласию, в следующем раунде они рано схватились на ближней дистанции, не столько нанося удары, сколько стремясь захватить соперника для решающего броска, или, по крайней мере, стараясь сохранить силы.
Поединок продолжался уже сорок минут (Стивен, наблюдая за тем, как они задыхаются в своих углах между раундами, не мог поверить, что они могли продержаться так долго), и оба уже были очень измотаны, а костяшки пальцев Бондена были разбиты до костей.
Во время этого медленного, зловещего танца, сопровождавшегося тяжелыми стонами крайнего напряжения сил, кровь из рассеченного лба затуманила зрение Бондена, и он позволил оттеснить себя в дальнюю часть ринга, почти к канатам нейтрального угла, где массивный корпус Эванса скрыл его от глаз судей. Тут он почувствовал внезапную перемену в напряжении сжимающих его рук, услышал очередной тяжелый вздох, и коварное колено яростно устремилось ему между ног. Он дернулся назад прежде, чем удар достиг цели, оторвался от Эванса и нанес ему два страшных удара, не таких размашистых, так как он был прижат к канатам, но прямо в незащищенное лицо. Он почувствовал, как под его кулаком ломаются зубы, услышал животный вопль боли и ярости, и его прижала к канатам огромная, волосатая, потная туша. В жестоком захвате его голова оказалась под верхним канатом, туго замотанные волосы растрепались, и когда он бросился в ринг, чтобы закончить бой, Эванс схватил его за косицу обеими руками и из последних сил ударил головой об угловую стойку, а потом повалился сам.
В тишине, которой сменился оглушительный рев толпы, секунданты унесли своих бойцов прочь; но когда был объявлен следующий раунд, друзья Эванса могли просто подтолкнуть его – шатающегося, полуослепшего, ничего не понимающего, – к отметке в центре ринга, а вот Киллик и Фарли и этого не могли сделать.
Бонден лежал на спине, лицом к безмятежному небу, и Стивен, склонившись над ним, сказал:
– Не бойтесь, Джек. Конечно, у него сотрясение, но кости черепа целы. Он может быть без сознания несколько часов или даже дней, но затем, с Божьей помощью, ваш рулевой очнется. Эй, Киллик, найди плетень! Его нужно отнести в дом и положить в темной комнате.
Позади них разгорелась потасовка между людьми из Вулкомба, которые клялись, что последний прием был нечестным, и теперь уже не таким уверенным в себе меньшинством, включавшим друзей егеря и их сторонников. Но Киллик и какой-то пастух притащили плетень, и маленькая печальная процессия направилась к Вулкомбу, не обращая внимания на новую битву.
– Разве это было честно? – тихо спросил Стивен, когда они отошли немного подальше.
– Ну, на тоненького, так сказать, – сказал Дандас. – Джентльмен Джексон хватал Мендосу за волосы, когда победил его в 97-м... а это, конечно, миссис Оукс идет по дорожке с собакой из конюшни?
Так оно и было на самом деле, и целый ряд признаков – ее несколько нерешительная поза, выбранный ей невероятный маршрут и многие другие, едва поддающиеся определению, – пробудили в Мэтьюрине разведчика. Воспользовавшись вынужденной медлительностью носильщиков, он поспешил вперед; Кларисса полностью доверяла ему и подробно рассказала, что произошло, употребив для этого не более десяти слов.
– Позвольте мне этим заняться? – спросил он. Она кивнула, и он вернулся к остальным. – Джек, – крикнул он еще издалека. – с прискорбием должен сообщить, что произошло досадное недоразумение, и карета, которую вы будете делить с мистером Джаддом, была заказана в Вутон; в данный момент она ждет там, и он просит вас немедленно присоединиться к нему.
Джек не всегда сразу улавливал суть длинных, замысловатых и даже полностью вымышленных историй Стивена, но он хорошо знал своего друга и мог лучше большинства других людей истолковать определенную неподвижность его взгляда; и он смутно помнил, что мистер Джадд был одним из самых важных и опытных чиновников Уайтхолла, а потому без колебаний ответил:
– Проклятье, мне нужно сейчас же ехать, – И он обратился к Клариссе: – Большое спасибо, что ты пришла. Пожалуйста, передай от меня привет Софи и скажи ей, что я очень сожалею, если эта ошибка произошла по моей вине, а, смею предположить, так оно и было.
– Я пройду с вами метров двести, – сказал Стивен. – но не больше, так как должен быть с пациентом.
Пока они шли, он рассказал ему все новости, и Джек воскликнул:
– Боже, благослови Диану и миссис Оукс, эту прекрасную женщину; я уверен, Софи тоже об этом подумала бы, но позже: ей не занимать ни решительности, ни мужества, но, вероятно, она не так быстро соображает. Этот удар надо нанести с полулета. Благослови их Господь, я бы ни за что на свете не пропустил заседание комитета, а что касается блокады, то на данном этапе войны три-четыре дня ничего не решают, и мои кости в порядке[43]43
У. Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 2: «Вашего величества и нас, с нашей чистой совестью, это не касается. Пусть кляча кидает задом, если зашибла. Наши кости в порядке» (пер. Б. Пастернака).
[Закрыть], – Помолчав, он добавил: – И все же, Богом клянусь, хотел бы я уезжать без этого проклятого дурного предзнаменования. Такие вещи могут совсем выбить человека из колеи. Ведь с этим егерем было покончено: он бы и одного раунда не продержался. И даже если бы он вышел к отметке, Бондену достаточно было лишь толкнуть его, чтобы он упал и больше не поднялся.
Стивен давно знал, что бесполезно бороться со этой слабостью обычных суеверий: ни один моряк, которого он когда-либо знал, даже самый выдающийся, даже полный адмирал во всем великолепии золотых галунов, в таком случае никогда бы не поддался доводам рассудка, какими бы красноречивыми они ни были. Поэтому он остановился и сказал:
– Прощайте, дорогой Джек, и пусть вам сопутствует удача во всем. Мне нужно быть с пациентом.
– Вы же не опасаетесь за его жизнь, Стивен? – спросил Джек, серьезно глядя ему в глаза.
– Нет. Храни вас Бог.
– Еще кое-что. Как вы думаете, они хотели меня испортить?
– Не уверен, что знаю это выражение.
– Ну, разумеется. Прошу прощения. Это народное словечко я впервые услышал, когда разводил лошадей в Эшгроуве: всякий сброд, околачивающийся возле скаковых конюшен, Ньюмаркета и так далее, использует его, когда они говорят, что с лошадью что-то сделали, чтобы она плохо бежала, и вы можете смело ставить на то, что она проиграет. Не так давно одного такого мошенника по имени Доусон даже повесили. Я хотел сказать следующее: как вы думаете, Гриффитс и его дядя, наш командир, прислали мне этот приказ срочно следовать к эскадре, чтобы помешать мне присутствовать на заседании комитета?
– Меня бы не удивило, если бы так поступил Гриффитс, но поскольку я никогда не видел лорда Странраера, я не могу составить о нем никакого мнения.
– Вы правы. Глупый вопрос. Но, надеюсь, вы увидите его в воскресенье. Я собираюсь вернуться в пятницу, в субботу отправиться в Торбей, и там мы обязательно найдем какое-нибудь судно, входящее в эскадру, которое доставит нас туда, возможно, к воскресенью. Они же всегда заходят в Торбей, как вы знаете.
– Тогда до пятницы, и да хранит вас святой Патрик.
Немного найдется более разносторонних святых, чем Патрик, и Джеку сопутствовала удача и в парламентских делах, и на обратном пути, до самого последнего этапа, когда одна из лошадей потеряла подкову недалеко от Труггетс-Хэтч, – деревни, из которой был бы хорошо виден сам Вулкомб, если бы между ними не возвышался холм. Пока они ждали в "Голове короля и восьми колоколах", а кузнец раздувал свои меха, Джек сидел у стойки, где заказал кружку эля.
– Что ж, сквайр, – сказал хозяин, ставя ее перед капитаном и вытирая стол. – позвольте спросить... – Он хорошо знал Джека; у него была сестра, вышедшая замуж за одного из поселян, кормившихся с общинной земли в Симмонз-Ли, так что у него был интерес, хоть и не прямой, и все же он колебался, пока не увидел, как над кружкой появляется сияющее лицо капитана Обри, на котором безошибочно угадывалось выражение удовлетворенного желания промочить горло. – ...позвольте спросить, как все прошло?
– Мистер Эндрюс, лучшего и желать нельзя было. Петиция об огораживании была отклонена как из-за недостаточного числа голосов, так и, прежде всего, из-за прямого и твердого несогласия лорда поместья. Так что нашей пустоши ничего больше не угрожает, и мы и дальше сможем ей пользоваться.
Хозяин громко рассмеялся от удовольствия и, вытерев руку о штаны, протянул ее Джеку.
– Поздравляю вас с победой, сэр. Теперь этот черноусый утрется; наши парни прошлись по его фазаньим угодьям в ночь после того грязного, проклятого Богом боя, и я осмелюсь сказать, что, когда они услышат об этом, они и его оленям спуску не дадут. О, сэр, могу я сказать Тому, сыну моей сестры и Хокинса? Она так обрадуется. Она очень волновалась, вся измучилась, исхудала и побледнела: у них ведь ни клочка бумаги, подтверждающего их права, хотя Хокинсов в нашем приходе десятки, – Его голос доносился уже из глубины дома: – Том! Том! Том! Садись на свою кобылу и скорее сообщи маме, что все хорошо. Капитан показал этим ублюдкам.
Кляча Тома хоть и не была шхуной "Летучие детки"[44]44
Судно контрабандистов, упоминаемое в романе «Коммодор».
[Закрыть], а бежала в своем странном темпе, которому трудно подобрать название, прижимаясь животом к самой земле и сверкая копытами, но все же она добралась до Вулхэмптона задолго до того, как кузнец из Труггетс-Хэтч подогнал и закрепил подкову, так что, когда карета Джека добралась до деревни, обе стороны улицы были забиты восторженными жителями, многие из которых хотели пожать ему руку, в то время как другие говорили, что были уверены, что все так и закончится; но большинство довольствовалось криками «Старый добрый капитан Джек» или «Ура, ура, ура». И когда Джек добрался до своего дома в Вулкомбе, вся его семья и домочадцы стояли рядами на широких ступенях, как в сцене, завершающей пьесу со счастливым концом на Друри-Лейн[45]45
Друри-Лейн – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании.
[Закрыть], за исключением того, что ни один легально действующий театр никогда бы не выставил такую чумазую пару детей, как Бригита и Джордж: девочка, унаследовавшая бесстрашное отношение своих родителей к лошадям, показывала своему кузену, как убирать навоз в конюшне, в которой великолепная временно одолженная упряжка проводила все свободное от поездок миссис Мэтьюрин по сельской местности время. Перецеловав всех женщин вокруг, Джек пожал забинтованную руку Бондена и тихим голосом, подходящим для такого избитого человека, сказал:
– Ну что, Бонден, надеюсь, ты чувствуешь себя сносно? Я и не надеялся так скоро увидеть тебя на ногах после того грязного боя.
– Капитан говорит, что надеется, с тобой все в порядке, – сказал Киллик тоном, который, по его мнению, больше подходил для человека, недавно лежавшего без сознания. – И ничего не болит.
Бонден осторожно опустил голову и пробормотал что-то, что Киллик перевел как:
– Он говорит, что тому убл... второму парню пришлось еще хуже, и на него уже все рукой махнули.
Все они прошли в прихожую, а оттуда в переднюю гостиную, где Падин отозвал детей в сторону и повел их умываться; но даже при этом рассказ Джека о его триумфе в Лондоне не был таким открытым и искренним, каким он мог бы быть, если бы присутствовало меньше людей. Так же скованно себя чувствовала и Софи, которая вручила ему приказ вернуться на корабль, "который пришел после того, как ты уехал", как она выразилась, покраснев при этом.
