Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

На следующее утро была готова классная доска, с возможностью регулировки винтами, и с ее помощью мальчики, внимая его словам и рассматривая схемы, узнали о природе синуса, косинуса, тангенса, котангенса, секанса и косеканса, об отношениях между ними и их важности для определения местоположения, когда вы находитесь в огромном океане, вдали от берега, без каких-либо ориентиров на тысячи километров вокруг. Все это можно было найти и в "Основах навигации" Робинсона[96]96
  «Основы навигации» Дж. Робинсона, изданные в 1786 году.


[Закрыть], которые вместе с «Необходимыми таблицами»[97]97
  «Таблицы, необходимые для использования с астрономическими и морскими эфемеридами», изданные в 1766 году.


[Закрыть] и «Морским альманахом» лежали в их сундучках и были необходимой частью их багажа в море. Мистер Уолкиншоу и раньше старался познакомить с ними своих учеников. Но его усилия не шли ни в какое сравнение с громогласными объяснениями самого Юпитера; и после того, что показалось юнгам целой вечностью, но на самом деле длилось не более нескольких обычных переходов «Беллоны» от бухты Дуарнене до Черных скал, в туманную погоду, когда они часто вообще ничего не видели, а иногда при таком легком ветре, что корабль едва слушался руля, у капитана появилось много времени на тригонометрию.

И все же наконец наступил четверг, благословенный четверг, день починки одежды, когда туман рассеялся, с северо-востока подул приятный бриз, и юнги уселись на солнце на баке, а их морские папаши показывали им, как штопать чулки, или чинить порванную одежду, или вязать простые узлы и сплеснивать порванные тросы. Именно в этот день впередсмотрящий на верхушке мачты крикнул:

– Эй, на палубе! Прямо c подветренной стороны вижу парус.

Вскоре большинство из тех, кто считал, что на палубе их не хватятся, оказались на мачтах с подзорными трубами, и через некоторое время стало ясно, что это "Рамильи", который сейчас лежал в дрейфе и, предположительно, наблюдал за каким-то другим судном, плывущим на север по Пассаж-дю-Фур и не видным с "Беллоны". Как только все с этим согласились, из-за Черных скал появилось второе судно, катер, шедший со стороны Уэсана, а затем и третье, тяжелый фрегат "Дорис". После всех этих дней в одиночестве стало казаться, что в заливе тесно. "Рамильи" был желанным зрелищем для всех членов команды, и особенно для Джека: его капитан, Билли Фэншоу, был его старым другом. Так же приятен был и вид "Дориса"; но вот что действительно привело в восторг каждого человека на борту, включая тех, кто не умел ни читать, ни писать, так это то, что катер оказался с флагманского корабля, а он использовался для доставки почты по всей эскадре, находившейся под командованием адмирала Странраера.

"Дорис", находившаяся ближе всего, изменила курс, чтобы перехватить катер раньше "Беллоны", и получила письма первой, хотя Хардинг, который оставил дома жену, ожидавшую первенца, поставил все возможные паруса. Однако довольно скоро мрачные, недовольные взгляды экипажа "Беллоны" сменились напряженным, но радостным ожиданием: катер аккуратно подошел к борту, на нем схватили сетку, подвешенную на тросе с грот-рея, положили в нее красивый круглый почтовый мешок, и суденышко помчалось к находившемуся дальше всех "Рамильи".

Мешок тут же отнесли в капитанскую каюту, где Джек, первый лейтенант и секретарь рассортировали полученную корреспонденцию, и из каюты почта была распределена дальше по кораблю, сначала в кают-компанию, затем через секретаря к младшим офицерам, а потом через мичманов к матросам, согласно их отрядам.

Почта Джека, само собой, осталась на месте, и, как только дверь каюты закрылась за Хардингом и секретарем, он схватил первое из пачки писем, адресованное, хотя и довольно неровно, такой знакомой рукой. Они расстались довольно равнодушно, и он, улыбаясь, открыл письмо с живейшей надеждой на то, что их чувства будут полностью восстановлены. Письмо было отправлено из Вулкомба четырнадцатого числа, значит, при таком северном ветре оно провело в пути не более пяти дней.

"Мистер Обри,

С глубочайшим, очень глубоким сожалением я должна сообщить вам, что мне были представлены неопровержимые доказательства вашей неверности, явного пренебрежения вашим обещанием перед алтарем, того, что вы возлегли с женщиной по имени Аманда Смит в Канаде и сделали ей ребенка. Отрицайте это, если хотите. У меня есть доказательства, и я собираюсь принять меры. Пока я уведомлю адмирала, чтобы он покинул мой дом в Эшгроуве, и вернусь туда с детьми".

Дальше несколько строчек были размыты слезами и зачеркнуты. Очевидно, что изначально составленное на черновике и переписанное набело письмо здесь больше не следовало первоисточнику и стало спонтанным, менее связным и гораздо менее разборчивым. Он только успел разобрать слова: "Покинув ее постель, ты пришел в мою", когда его позвали на палубу.

– Сэр, – сказал Хардинг. – Вы просили сообщить, если "Рамильи" будет подавать признаки жизни. Буквально минуту назад они подняли наш номер и сигнал "Капитану прибыть на борт". Я подтвердил получение и отдал приказ приготовить ваш катер.

– Благодарю вас, мистер Хардинг, – сказал Джек. – Поставьте все паруса, какие сможете.

Он вернулся в каюту и, посидев немного, потянулся за другим письмом от Софи и открыл его нерешительной, почти дрожащей рукой. Оно было датировано на неделю раньше того, которое он только что прочитал, и почерк был более знакомым.

"Мой дорогой Джек,

Мне очень жаль, что я так холодно тебя проводила, и я уже давно хотела попросить прощения за свое дурное настроение, хотела объяснить тебе, как даже самое любящее женское сердце может пострадать от дурной фазы Луны; но это очень тяжело сделать такому прискорбно невежественному существу, как я, тяжело изложить на бумаге свои чувства так, чтобы слова передавали хоть какую-то реальную картину, и прежде чем я успела написать что-либо, кроме обычных присловий, вроде как «С любовью», «Целую» и «Прости меня», из Бата пришло письмо с ужасающими новостями.

Ты, конечно, помнишь, что мама жила с подругой по имени миссис Моррис, почтенной миссис Моррис, которая помогала ей вести дела, и что у них был слуга, никчемный малый, которого мы все недолюбливали, когда они жили здесь, особенно твои моряки; но он был полезен, потому что разбирался в скачках и ставках.

Так вот, миссис Моррис сбежала с ним, очевидно, прихватив все деньги и все остальное, что они могли унести, а когда мама узнала, что они поженились, официально обвенчались в церкви, она упала без чувств, и ей пришлось пустить кровь, и с тех пор у нее случались припадки, она хохотала и рыдала. Милая Диана помогла мне перевезти ее сюда, – она все вверх дном перевернула в квартире на Палтни-стрит, и в любом случае она была не в состоянии жить там одна, ведь все слуги, кроме старой Молли, разъехались. Боюсь, она ужасно вела себя в карете, и с тех пор, как девочки вернулись из школы и привезли с собой подруг, маленьких дочерей Ньюджентов, мне пришлось поместить ее в твоем кабинете, так близко от необходимого помещения, но не бойся: в левом углу мы поставили кровать, а за ней – платяной шкаф и комод (не могу передать, как много помогала дорогая миссис Оукс), и она никогда не приблизится к твоим драгоценным моделям кораблей или геодезическим приборам.

Когда ты приедешь в отпуск (о, пусть это будет поскорее, любовь моя) и когда девочки и их подружки уедут, мы перевезем ее наверх или, возможно, обратно в Бат, с гораздо более подходящей компаньонкой. Она говорит, что есть какой-то священник, который был на грани того, чтобы сделать ей предложение.

Дорогой Джек, пожалуйста, не беспокойся о том, чтобы присылать деньги на хозяйство; нам вполне хватает того, что мы получаем с молочной фермы, огорода и птичника, но даже если бы этого не было, Диана настаивает на том, чтобы платить нам очень хорошую арендную плату за свой флигель дома и конюшни, – там теперь столько лошадей! И какие лошади! С помощью джентльмена, который одолжил ей карету, в которой она возила вас со Стивеном, – она до сих пор у нее, – Диана заложила огромный голубой бриллиант, который привезла из Америки. «Будь проклята жизнь на 200 фунтов в год», воскликнула она и начала снова разводить арабских лошадей. И хотя этот злосчастный дом в Бархэме еще не продан, она забрала для них все пастбища у Мирза. Она сказала, что глупо держать «Голубой Питер», как они его называют, в шкатулке с драгоценностями: она не могла надевать его на наши встречи в Дорчестере, только в Лондоне или Париже, и в любом случае скоро он снова будет у нее, как только дела Стивена придут в порядок. Она с нетерпением ждет, когда сможет запрягать в карету шестерку..."

Джек отложил письмо и печально задумался о том, как он мог быть таким глупцом, чтобы оставить письма Аманды в квадратной картонной коробке среди своей официальной и деловой корреспонденции; какая-то симпатия, какое-то чувство благодарности помешали ему их уничтожить. Он посчитал бы это недостойным, несмотря на ее крайнюю глупость. Он не чувствовал за собой никакой особой вины, кроме этой опрометчивости: по его правилам, мужчина, которому сделали столь явное предложение, должен был его принять, а поступить иначе было бы невыносимо оскорбительным. И все же, если бы он знал о любопытстве этой несчастной старухи и ее злобе, он, несомненно, вел бы себя осторожнее в Канаде. Он размышлял об общем отношении Софи к этим вопросам, о ее крайнем неодобрении любых отклонений от правил, любого легкомыслия в разговорах, даже в тех случаях, когда речь и близко не шла о супружеской измене, поскольку даже легкий флирт она считала супружеской изменой почти в юридическом смысле этого слова.

– Сэр, – сказал его первый лейтенант. – простите, что врываюсь, но ваш катер уже спускают на воду. И, сэр, позвольте вам сообщить, что у нас с Элинор родилась дочь, здоровая, румяная и жизнерадостная.

– От всей души вас поздравляю, Уильям, – сказал Джек, пожимая ему руку. – И миссис Хардинг, конечно, тоже. Уверен, что у вас будет замечательная дочь.

С подобающими церемониями капитан "Беллоны" спустился в катер в сопровождении мичмана. Бонден оттолкнулся от борта, гребцы налегли на весла, и шлюпка плавно преодолела пятьдесят метров до "Рамильи". С аналогичными церемониями капитан Обри поднялся на борт и был любезно встречен капитаном Фэншоу, который немного старше его в производстве. Он провел его в каюту, вручил ему бокал бренди и со странно смущенным видом сказал:

– Что ж, Джек, надеюсь, у вас была приятная почта?

– Не совсем так, насколько я успел заметить, – сказал Джек. – Но, возможно, еще найдется что-нибудь получше. А как ваша?

– Очаровательное письмо от Долли и довольно хорошие новости о детях, а остальное – по большей части счета. Но, Джек, и мне действительно жаль об этом говорить, катер также привез мне приказ с флагмана. Я обязан сообщить вам, что в ту ночь, когда вы получили лоцмана с "Рамильи" и взяли курс на Ра-де-Сен, два французских фрегата вышли из Бреста с северо-восточным ветром, и сейчас они с большим успехом атакуют британские и союзные торговые суда. Это можно объяснить только вашей небрежностью и тем, что вы не вели должного наблюдения, поскольку, судя по всему, французы прошли у вас за кормой. Поэтому я должен сделать вам строгий выговор, и настоящим вы его получаете.

– Да, сэр, – сказал Джек без выражения. – Это все?

– Нет, – ответил Фэншоу с большим выражением, чем собирался, и не отрывая глаз от бумаги, лежавшей перед ним. – Я также должен потребовать, чтобы вы, не теряя ни минуты, покинули Уэсан и явились на флагманский корабль; там вы будете приписаны к морской эскадре, где, как можно надеяться, другие и, возможно, более зоркие наблюдатели смогут смягчить очень серьезные последствия такой неподобающей халатности.

Повисло молчание. Ни один из них не собирался как-либо комментировать послание адмирала.

– Вы пообедаете со мной, Джек? – спросил Фэншоу, пытаясь сохранить обычный дружелюбный тон.

– Большое вам спасибо, Билли, – сказал Джек. – но нельзя терять ни минуты. И, между нами говоря, в одном из писем меня уведомили о том, что я был уличен в прелюбодеянии, никаких оправданий быть не может и меня ждут самые тяжелые последствия. Аппетит как-то пропал после этого, как вы понимаете.

– О, мой дорогой Джек, я вас понимаю, так понимаю, – с чувством воскликнул Фэншоу. – Мне ваши чувства так хорошо известны. Допивайте ваш бренди и позвольте мне вас проводить обратно.

Снова поднявшись на борт "Беллоны", Джек ответил на многочисленные приветствия офицеров, прошел в свою каюту, где письма все еще лежали на ворохе нераспечатанных конвертов, и послал за штурманом.

– Мистер Вудбайн, – сказал он. – прошу вас, проложите курс на Уэсан, туда, где при таком течении и при таком ветре с наибольшей вероятностью может находиться морская эскадра. Впрочем, какой бы ветер ни был.

Действительно, ветры, с которыми приходилось бороться морской эскадре, были, как правило, намного сильнее тех, что дули к востоку от Уэсана, – особенно сильными были юго-западные, от главного удара которых и от огромных волн, которые они несли, корабли прибрежной эскадры были в какой-то степени защищены цепью рифов Сейнтс, действовавшей как волнорез, пусть и не очень эффективный; и это было особенно очевидно в проливе Шеналь-де-Хель, через который Вудбайн решил пойти в тот день.

Они довольно быстро продвигались вперед, и, хотя после достижения совершенно незащищенного прохода Фромвер на марселях пришлось взять двойные рифы, было ясно, что ветер стихает. С другой стороны, несмотря на проливной дождь, чудовищное волнение, поднявшееся на дальней стороне острова, стало еще сильнее к тому времени, когда они добрались до эскадры, стоявшей у залива Стифф на северо-востоке; и когда Джек, после сигнала с флагманского корабля "Капитану прибыть на борт", спускался в свою бешено раскачивающуюся шлюпку, он в кои-то веки оступился и, с развевающимся полами плаща, плюхнулся в воду, бурлящую на днище лодки. В пути вокруг него было еще больше воды и брызг, и на борту "Шарлотты" в ожидании встречи с адмиралом Джек Обри стоял совершенно вымокший. Ждать ему пришлось долго, и хотя Чарльз Мортон, капитан корабля, был достаточно вежлив, Джек прекрасно понимал, что человек, который попал в немилость и только что получил выговор, причем строгий, был опасным заразным больным, прокаженным, особенно на судне, которое было флагманом Странраера. Поэтому он не стал навязывать свой разговор или просто компанию никому из присутствовавших офицеров.

Когда его провели в адмиральскую каюту, он обнаружил, что там также присутствует начальник штаба флота, сидящий рядом со Странраером за длинным столом, стоящим поперек помещения; у левого борта сидели секретарь адмирала и писарь.

– Добрый вечер, милорд, – сказал он. – Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, капитан Обри, – ответил адмирал. – Садитесь. Ну, что вы можете сказать о тех французских фрегатах, которым вы позволили проскочить мимо?

– Я могу лишь заметить, что я очень сожалею о том, что кто-то из французов смог вырваться из Бреста.

– Так вы признаете, что они от вас ускользнули?

– Должно быть, милорд, я не так выразился. Я лишь выразил сожаление по поводу того, что, как говорят, произошло; я не признавал никакой своей ответственности.

– Где был ваш корабль на рассвете двадцать седьмого?

– В двух кабельтовых к северу от Мен-Гла, милорд, в ожидании прилива.

– Тогда как вы объясните тот факт, что два фрегата смогли покинуть Гуле-де-Брест и прошли по проливу Ируаз, а потом их видели в пяти километрах к северу от острова Сен три четверти часа спустя, кроме как тем, что они прошли у вас за кормой, почти в пределах окрика и уж точно в прямой видимости?

– Я никак не могу этого объяснить, милорд. Но я утверждаю, что на каждой мачте и, конечно, на баке были наблюдатели – умелые моряки, заслуживающие доверия.

– Так вы отрицаете возможность того, что французы могли пройти мимо незамеченными?

– Я этого не отрицаю. В тот день и ночью погода временами была на редкость туманной, лоцману почти что на ощупь приходилось прокладывать путь мимо скал Вьей, ориентируясь по слабо видимому прибою, и не исключено, что какое-то судно прошло незамеченным. Но я отрицаю, что причиной этого была вина или небрежность кого-либо из моих людей.

– То есть вы вините во всем погоду, так?

– Если нужно найти виноватого, то я, разумеется, считаю таковым туман, милорд.

Адмирал посмотрел на Кэлверта, офицера, в первую очередь ответственного за дисциплину на флоте.

– Что вы скажете?

Кэлверт, холодный, замкнутый человек, высокий для моряка и худой, равнодушно посмотрел на Джека и сказал:

– В таких случаях необходимо собрать все доступные объективные доказательства. На корабле, о котором идет речь, ведется не только вахтенный журнал с записями о погоде, но и журналы офицеров и мичманов. Если встанет вопрос о дисциплинарном взыскании, – если кто-то потребует проведения трибунала, – безусловно, нужно будет изучить всю эту информацию.

Странраер некоторое время размышлял, а писарь починял перо.

– Ну, я не думаю, что до этого дойдет, – наконец произнес адмирал. – Если капитан Обри официально заявит, что двадцать седьмого числа его корабль был в состоянии полной боевой готовности, мне этого будет достаточно.

Джек сделал соответствующее заявление. Вставая, Странраер сказал:

– Тогда на этом и остановимся.

– Разумеется, милорд. Но, если позволите, у меня есть просьба: мне нужен отпуск.

– Отпуск? – воскликнул Странраер. – Боже, вы снова просите отпуск? Опять для заседания парламента?

– Нет, милорд, по личным причинам.

– Нет, так не пойдет. Если бы каждый офицер или тем более матрос отправлялся домой каждый раз, когда у него возникали срочные личные дела, мы никогда не смогли бы укомплектовать наш флот. Это же не внезапная смерть, я надеюсь?

– Нет, милорд.

– Тогда не будем больше об этом. Как вы отлично знаете, служба на флоте – не сахар, и мы ведем войну.

Конечно же, эта служба никому сахаром не казалась, и ни адмирал Странраер, ни осенние штормы не имели ни малейшего намерения хоть как-то ее подсластить. Эскадру муштровали, и муштровали самым строгим образом, в любую погоду, если не считать тех случаев, когда корабли могли нести лишь полностью зарифленные марсели. Ближе к концу дня можно было увидеть, как шлюпки с встревоженными капитанами подходят к флагману, чтобы услышать откровенное мнение адмирала об их мастерстве судовождения. Его представление о боевой подготовке кораблей было довольно своеобразным, скорее похожим на армейскую муштру прошлого, когда блеск пуговиц, белизна ремней и совершенство ружейных приемов ставились на первое место, вместе с такими маневрами, как контрмарши, имевшими очень мало общего с настоящей войной, которая могла так легко испортить вид униформы. Лорд Странраер уделял мало внимания артиллерии. Он, несомненно, вступил бы в схватку с французами, если бы они вышли, но во время его очень частых учений корабельные орудия обычно стояли без дела, сверкая там, где это было уместно, закрепленные с идеальной аккуратностью. Это было что-то вроде вест-индской дисциплины, только перенесенной в Ла-Манш, где она имела еще меньше смысла, чем на Карибских островах.

Хотя он постоянно формировал и перестраивал линию баталии, причем арьергард становился авангардом, а авангард – арьергардом, сами сражения, казалось, адмирала на самом деле не интересовали. В молодости он был в нескольких боях, в которых проявил себя достойно, но сейчас возлагал всю свою веру на моральную силу большого, не поврежденного в боях флота, безупречно выполняющего все возможные маневры, в профессиональном плане намного превосходящего любого возможного противника и способного навязывать свою волю, не открывая огня.

Однако, по крайней мере, эти учения не давали Джеку Обри скучать. Ему совсем не нравилось, когда его кораблю, и, следовательно, команде, подавали всякие неприятные сигналы, – номер "Беллоны", четко обозначенный на флагмане, или на повторяющем команды фрегате, за которым следовало: "Держать позицию", или "Прибавить парусов", или какое-нибудь телеграфное сообщение, например, "Пошевеливайтесь" или "Вам нужна помощь?" – а поскольку команда "Беллоны", хотя она и была хорошо натренирована для ведения боя, в настоящее время включала в себя более чем изрядную долю неопытных матросов и (что было еще важнее) никогда и ни в чем, кроме артиллерийского дела, не участвовала в таких строгих учениях, ему и его офицерам приходилось делать все возможное, чтобы предугадать следующий приказ. Это была изнурительная задача, с которой они не всегда успешно справлялись. Поэтому капитанская шлюпка "Беллоны" часто присоединялась к тем, кого в конце учений вызывали на борт флагмана, где не стеснявшийся в выражениях адмирал объяснял им их ошибки.

Джеку не нравились эти выговоры, но он не принимал их близко к сердцу, даже когда они были заслуженными, что с такой командой, как у него, иногда было неизбежно, потому что сам он пребывал в очень необычном для себя состоянии спешки, смятения и подавленности. За исключением тех случаев, когда он был занят ежедневной работой по обеспечению того, чтобы его корабль как можно лучше проявил себя в серии сложных маневров, часто в штормовую погоду, его мысли были заняты этим письмом, будто бы написанным незнакомым человеком. Бесчисленные возможности сменяли друг друга в его мыслях, и безмерная печаль сменялась, возможно, еще большим разочарованием, которое переходило в жажду битвы.

Это было совершенно очевидно для тех, кто хорошо его знал, и даже Кэлверт, не отличавшийся особой проницательностью, обращался с ним на борту "Шарлотты" достаточно деликатно. На своих собственных шканцах он никого не наказывал, – в этом не было особой необходимости, – но иногда, сдержав сердитый окрик, он лишь крепко сжимал челюсти, и это производило гораздо более заметный эффект, чем любые громогласные проклятья.

– Дай Бог, чтобы он не сорвался, – сказал встревоженный, задерганный Киллик.

– Боже, помоги тому несчастному ублюдку, на которого он сорвется, – ответил Бонден.

Возможность битвы, сильные и разнообразные эмоции которой могли бы принести избавление или, во всяком случае, хоть какое-то облегчение, замаячила на горизонте в понедельник. За день до этого на "Беллоне", как и на всех остальных судах эскадры, проводили церковную службу; Джека Обри вряд ли можно было назвать религиозным человеком, но, помимо многочисленных суеверий, он не был лишен и определенного багочестия. У него вызывал благоговение сам процесс чтения молитв, библейских текстов и псалмов, даже если он и не всегда вникал в их истинный смысл; а другие ритуалы, такие как смотр всего корабля и каждого матроса на его борту, чистого, выбритого, трезвого и стоящего строго на отведенном ему месте, успокаивали его разум; и хотя сегодня у него не было настроения читать проповедь, он и вся команда были вполне удовлетворены даже более привычным военно-морским уставом, который благодаря повторению с незапамятных времен сам приобрел почти религиозное звучание. Правда, у него возникли очевидные и чрезвычайно болезненные ассоциации с приходской церковью в Вулкомбе, но довольно ощутимое волнение моря, скрип снастей и запах смолы отодвинули их куда-то на задний план, и только когда он вернулся в свою каюту и неудачно смахнул в сторону бумаги, чтобы положить молитвенник, Джек снова увидел перед собой то письмо Софи, и чувства опустошения, ярости и крайнего отчаяния охватили его с еще большей силой.

В это утро понедельника Джек Обри был на палубе, ранее отослав обратно свой завтрак, – четыре нетронутых яйца, которые застывали в масле, – когда увидел сигнал адмирала. "Шарлотта" была довольно разговорчивым судном, и, хотя обычно это было утомительным для подчиненных судов, сигнальщики получали большую возможность практиковаться, и теперь он слышал, как Кэллоу зачитывал сигналы по мере их появления, почти не заглядывая в кодовую книгу. Эскадра должна была, выстроившись в один ряд, следовать курсом на запад-юго-запад под всеми парусами, с "Беллоной" на южном конце; однако барометр падал, а небо на юге, или та его часть, которую можно было разглядеть из-за низких облаков, не сулило ничего хорошего, и в море в это время отлива виднелись странные бледные полосы, по-видимому, поднимавшиеся из глубины. Первый лейтенант и штурман помрачнели. Накануне Хардинг обедал в кают-компании "Шарлотты" и узнал, что эта проверка проводилась, главным образом, для того, чтобы выяснить, насколько быстро и точно сигнал может передаваться от одного конца линии судов, – линии необычайно протяженной, – к другому и обратно. У лорда Странраера на борту в качестве гостя был еще один адмирал, специалист по сигналам.

Вскоре все суда начали движение, и линия, после долгих понуканий с флагмана, протянулась по поверхности океана настолько прямо, насколько позволяла кривизна земли. Но это совершенство длилось недолго: незадолго до обеда "Шарлотта" подала сигнал всей эскадре лечь на другой галс, подчеркнутый выстрелом из пушки; и, насколько можно было судить, он был выполнен с относительной правильностью по всей линии; хотя второй выстрел, казалось, говорил о том, что по крайней мере один корабль на дальнем восточном конце выполнил команду медленно или даже вообще пропустил сигнал: небо в той стороне было сильно затянуто. Другое объяснение состояло в том, что на неизвестном корабле уже смешали полуденный грог и потому были настолько взбешены этим несвоевременным приказом, что нарочно выполнили поворот с опозданием.

Повернув, эскадра проследовала на новом галсе достаточно долго для того, чтобы матросы съели свою порцию сыра (это был постный день), а затем вернулась на прежний курс, хотя и чуть более западный.

Все шло гладко, но вскоре погода испортилась, и вой ветра в снастях неуклонно усиливался, пока не стал выше на целую октаву. Джек приказал натянуть лось-штаги.

– Мы скоро отправимся домой, – сказал Хардинг Миллеру, передавая ему вахту; под "домом" он подразумевал тот унылый участок моря у острова Келлера[98]98
  Небольшой остров возле Уэсана, у побережья Бретани, Франция.


[Закрыть], где адмирал любил укрываться, когда волнение, ветер и дождь грозили стать более свирепыми, чем обычно.

– Возьмите рифы на марселях, мистер Миллер, будьте любезны, – сказал Джек. Брамcели уже давно были убраны, и даже изящный "Рингл", шедший с подветренной стороны, мог поставить лишь пару носовых платков на каждой мачте и третий на бушприте.

– Взять рифы на марселях, – раздался крик за которым последовал резкий звук боцманской дудки; и когда матросы бросились на мачты, Джек, глядя по левому борту, уловил белые проблески среди бушующих, поднимающихся все выше серых волн, гребни которых обрывались все круче.

– Лево руля, – тихо сказал он Комптону, старшему из двух матросов за штурвалом, который хорошо знал его самого и тон его голоса. Комптон и его помощник слегка отклонили огромный, опускающийся на волне корабль вправо, открывая Джеку более широкий обзор, и он стоял на покачивающейся палубе, приложив подзорную трубу к здоровому глазу.

Повисло долгое молчание, и напряжение на шканцах и шкафуте корабля, заполненных людьми, которые знали Джека или много слышали о нем, нарастало; затем последовал первый из серии ослепляющих шквалов, состоящих из смеси дождя и мокрого снега, и когда он прошел, Кэллоу нерешительно сказал:

– Сэр, я полагаю, что я видел, как "Монмут" повторил сигнал "Всем разом повернуть на другой галс" как раз перед тем, как исчезнуть.

Джек и его офицеры некоторое время смотрели на восток.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Вы видели какой-нибудь сигнал, мистер Хардинг?

– Нет, сэр.

– Мистер Кэллоу, передайте: обнаружен враг в десяти километрах к западу-юго-западу, движется на северо-запад. Мистер Миллер, уберите рифы на фор-марселе, наполовину поставьте фор-стеньга-стаксель, – Он подошел к штурвалу и, не сводя глаз с этих пятен, едва различимых среди бесконечных оттенков серого и белого, которые непрерывно менялись, взял курс, чтобы перехватить это судно, вполне вероятно вражеское.

Вся команда корабля, включая пациентов лазарета вместе с его работниками, выстроилась вдоль борта. Если кто-то и был настолько пессимистичен, чтобы не поверить капитану, то они об этом не упоминали. С первых дней своей карьеры в качестве удивительно успешного капитана фрегата, возвращавшегося в порт с целой вереницей захваченных судов и уймой призовых денег, Джек приобрел статус мифического существа или кого-то очень похожего на него, – того, чье суждение в этих вопросах не могло быть ошибочным, – и любой скептицизм по этому поводу вызвал бы самое яростное негодование.

Последовавшие события только утвердили их в этой вере. Через полчаса погони, когда вражеское судно высоко поднялось на волне, стало ясно, что это фрегат под французским флагом, который в свою очередь преследовал торговое судно. Однако это был не военный корабль, а один из тех мощных, быстроходных каперов из Вана[99]99
  Ван – порт в Бретани, Франция.


[Закрыть] или Лорьяна, которые были более опасны для морской торговли, чем обычные военные суда, и теперь старались максимально использовать оставшееся время войны, часто подвергая себя очень серьезному риску всего в нескольких километрах от английского флота в Ла-Манше.

Каперское судно называлось "Два брата", и его экипаж был так сосредоточен на своей добыче, – ведь она была уже в пределах досягаемости орудий, хотя они предпочли бы взять ее на абордаж, на случай, если случайное ядро вызовет течь и испортит груз, – что в течение несколько минут они не замечали "Беллону", частично скрытую шквалом. Увидев угрозу, оно мгновенно сделало поворот, чтобы принимать ветер не прямо в корму, а под углом, потому что именно в таком случае могло развивать наибольшую скорость; в то же время, уже просто из злости, капер выстрелил по торговому судну и почти сразу же поднял бом-кливер. Ни то, ни другое не принесло желаемого результата. Выстрел прошел мимо, а парус сорвало с ликтроса.

Тем не менее, капер полетел вперед, поднимая великолепную волну, а его многочисленная команда с величайшим усердием занялась парусами и открыла огонь по линейному кораблю, в надежде повредить паруса и перебить такелаж, возможно, снести рей или стеньгу, ведь на "Двух братьях" было довольное неплохое вооружение, включая несколько карронад. А самое главное, каждая живая душа на борту знала, что последние три призовых судна, взятые в Ла-Манше, сделали их самыми богатыми каперами из тех, что сейчас бороздили море.

Поэтому они неслись с предельным рвением, почти так же быстро, как "Рингл", который постоянно маячил по правому борту, вне досягаемости выстрелов. Капер пытался скрыться со всем искренним желанием сохранить свое богатство и свободу, какие только можно вообразить, и с почти сверхчеловеческим мастерством; но, за исключением того случая, когда в "Беллону" ударила бы молния, – над низкими облаками сверкали многочисленные вспышки, – у него не было ни единого шанса. Ведь волнение усиливалось, с каждой минутой гребни становились все выше, с их вершин срывалась пена, а впадины между ними становились все глубже и шире; а при волнах такого размера ни один фрегат не смог бы обогнать хорошо управляемый линейный корабль, шедший с наветренной стороны, поскольку в этих глубоких провалах между волнами фрегат оказывался в штиле, в то время как семидесятичетырехпушечник водоизмещением в тысячу шестьсот тонн (который в любом случае мог поставить больше парусов) – нет, или не полностью, и сохранял свой ход.