Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
– Имеет ли он репутацию честного человека? Щепетилен ли он?
– В целом, он пользуется большим уважением, я ничего не знаю о нем предосудительного, но я бы не поручился за человека, столь могущественного, каким он был все эти годы, так увлеченного политикой и так страстно исповедующего свою религию огораживания, этого единственного спасения для страны.
– Я спрашиваю об этом, потому что, судя по всему, из брестской эскадры поступали некие приказы, которые при обычном ходе событий помешали бы Обри предстать перед комитетом.
Блейн поднял руки.
– О, что касается этого, я, конечно, не могу высказывать своего мнения, но я думаю, что любой закоренелый политик счел бы подобный поступок вполне простительным. И все же, щепетильный он или не очень, адмирал Странраер не любит капитана Джека, и его слово имеет значение.
– То же касается капитана Гриффитса, который голосует за своего дядю и является его наследником.
– Именно. Но, вступив в права наследования, капитан Гриффитс полностью потеряет свою парламентскую значимость и не сможет причинить никакого вреда. Его голос в Палате лордов не имеет существенного значения, и он не влияет ни на один голос в нижней палате парламента. У поместья Странраера нет ни одного места, ни одного округа, а все покровительство леди Странраер распространяется на другие места. Гриффитс получит лишь пустой титул, и у него даже больше шансов "пожелтеть", чем у Обри.
– Для меня было бы невыносимо, если бы это с ним случилось.
– Как и для меня. Как вы знаете, я очень его ценю. Может быть, до этого и не дойдет, – Сэр Джозеф прошелся по комнате. – Мелвиллу он тоже нравится. Как и вашему другу Кларенсу. Вероятно, можно было бы договориться о каком-то назначении на берегу, – скажем, уполномоченным адмиралтейства, или даже о какой-то гражданской должности, – что исключило бы его из списка претендентов на адмиральский чин, и тогда его бы никак не смогли сделать "желтым адмиралом". Или, например, что-то связанное с гидрографией, с возможностью дальнейшего восстановления на военном флоте. Я знаю, что он известный гидрограф... – Блейн сел, и довольно долго они смотрели на огонь и молчали, похожие на пару котов, погруженные в свои мысли. Наконец сэр Джозеф взял кочергу и аккуратно разломил треснувший кусок угля надвое; половинки рассыпались с приятным треском, и, откинувшись на спинку стула, он сказал: – Я полагаю, вы собирались рассказать мне что-то захватывающее?
– Верно. Эффект, конечно, несколько уменьшился из-за того, что вы сразу отгадали, кто мой злодей, но даже в этом случае вы все равно можете упасть без чувств от удивления. Дон Диего ведь не кажется по-настоящему грозным злодеем, не так ли?
– Да, я бы таковым его не назвал. У меня сложилось впечатление, что это очень богатый молодой или моложавый человек, увлекающийся азартными играми с очень высокими ставками в "Крокфордсе" и "Бруксе", стремящийся завязать знакомства среди политиков, склонный задавать нескромные вопросы и при этом пытающийся убедить всех, что у него есть глубокие знания и личные источники информации. Он вхож во многие круги общества, и хотя вы можете подумать, что он просто хвастается, когда называет среди своих знакомых полдюжины герцогов и членов кабинета министров, они действительно знают его лично. Некоторые, возможно, балуют его более или менее конфиденциальной информацией, которую он пересказывает, также по секрету и с важным видом; они, вероятно, делают это потому, что многие люди считают его дружелюбным, хотя и глуповатым, и, возможно, потому, что он так хорошо умеет развлекать гостей. Он крайне занятой человек, но, как мне казалось, не имеющий никакого значения, кроме как для женщин, у которых на руках несколько дочерей, жаждущих выйти замуж за громкие титулы и огромное состояние. Возможно, я ошибаюсь? Прошу, расскажите мне, что вы о нем знаете.
– Его титулы, состояние и, без сомнения, дружелюбие такие же настоящие, как и его влиятельные друзья в этой стране, но я думаю, что эта вся эта безобидная глупость лишь напускная, хотя, возможно, несколько лет назад, скажем, до 1805 года, она была достаточно подлинной. Он – единственный оставшийся в живых сын, зачатый с огромным трудом, после бесконечных паломничеств и подношений к бесчисленным алтарям, сын вельможи, настолько богатого, насколько могут быть богаты только испанские вельможи и бывшие вице-короли, и беззаветно его любящего. Когда его старший брат был убит при Трафальгаре, Диего стал наследником, и мне говорили, что с тех пор он необычайно повзрослел. Что касается службы, то сам он предпочитал дипломатию; но, будучи крайне нетерпимым к вышестоящему начальству или любым ограничениям, он убедил своего отца поддержать создание еще одного подразделения испанской разведки, во главе которого встал бы он сам. Он в основном занимается военно-морскими вопросами, поскольку в его роду традиционно больше служили во флоте, чем в армии; но почти с самого начала он был обеспокоен проблемой двойных агентов...
– А кто же ей не обеспокоен? – заметил Блейн, слушавший доктора с предельным вниманием.
– Вот именно. В начале его карьеры мой друг Бернард был назначен одним из его главных помощников... – Сэр Джозеф удовлетворенно кивнул. – и вместе они схватили немало людей, получавших французские деньги, которых, как обычно, убедили назвать имена других, так что в результате почти вся сеть французов была разрушена. Из наших людей – в результате очень грубой неосторожности, – Диазу попался только Уоллер, который отказался говорить, и, очевидно, Бернард никого другого не выдал. Он говорит о доне Диего как о человеке с замечательной интуицией, скрытном от природы, но исключительно успешном, когда он этого хочет, настойчивом, трудолюбивом и упорствующем до последнего в своих стремлениях, но склонном пускаться в захватывающие авантюры, не всегда взвешивая возможные последствия. Хотя даже осторожный Бернард признает, что кражи со взломом, организованные им в Париже, дали поразительные результаты.
– О, Боже мой, – прошептал Блейн, чувствуя, что сейчас будет самое интересное.
– Не взглянете ли на эти имена? – спросил Стивен, протягивая ему лист бумаги.
Блейн пробежал глазами по списку, бормоча:
– Мэтьюз, министерство иностранных дел; Харпер, казначейство; Вутон... – Затем довольно громко добавил: – Но Кэррингтон, Эдмундс и Харрис – это наши люди.
– Они занимают значительные посты?
– Да. Я бы даже сказал, высокие.
– Все они были настолько неосторожны, что играли с доном Диего в карты или бильярд. Все они должны ему крупные суммы, – иногда больше, чем могут заплатить. И все они рассказывают ему, какие министры и какие важные чиновники, вроде вас, носят домой официальные бумаги. Респектабельные адвокаты дона Диего в Лондоне, как и его уважаемые поверенные в Париже, дали ему имена людей, представляющих, так сказать, интересы нанимателей и занимающихся частными расследованиями, взысканием, иногда принудительным, долгов и сбором доказательств, – как правило, супружеской неверности. Эти люди, если сами и не являются преступниками, то поддерживают связь с преступниками, которые, если им объяснить, что искать, и гарантировать оплату, почти всегда достанут необходимые предметы или документы. Иногда дон Диего сам отправляется с ними, оправдывая это тем, что только он может выбрать необходимые документы. Возможно, так оно и есть, но Бернард говорит, что ему нравится сам процесс, и известно, что он умеет довольно искусно переодеваться.
– Как делал бедняга Каммингс, – заметил Блейн.
– Он, вероятно, сделает это в пятницу, когда они собираются навестить ваш дом, – сказал Стивен.
– Великолепно! О, это же просто чудесно! – воскликнул Блейн. – Давайте немедленно внесем имена половины испанского кабинета министров и всех высокопоставленных сотрудников их разведки в нашу платежную ведомость.
Стивен издал свой редкий, неприятный, скрипучий смешок и сказал:
– Это, конечно, заманчиво, но подумайте о возможностях, которые представятся, если мы его застигнем на месте преступления, на глазах у свидетелей, с краденым имуществом, полученным в результате ночного незаконного проникновения в частный дом. Это же смертная казнь, без всяких уловок о неподсудности, и у него нет никакой дипломатической неприкосновенности. Его ждет виселица, и лучшее, на что он может рассчитывать – мыло к веревке. Представьте крайнее замешательство его правительства, страдания его семьи, не говоря уже о его собственных: каких уступок мы можем ожидать!
– У меня даже пульс подскочил – сказал сэр Джозеф, чье лицо из темно-красного стало чуть ли не фиолетовым. – Скажите, мой самый дорогой друг и коллега, как нам этого добиться?
– Разумеется, с помощью доброго Пратта, ловца воров, замечательного умницы Пратта, который так много сделал для нас, когда беднягу Обри арестовали за махинации на фондовой бирже[104]104
Об этом рассказывается в 11 романе серии.
[Закрыть], лучшего из наших союзников. Он, несомненно, знаком со всеми этими «частными сыщиками» и их еще менее респектабельными сообщниками, – как вы помните, он родился и вырос в Ньюгейте[105]105
Тюрьма в Лондоне.
[Закрыть], – и как только ему станет ясна моральная сторона дела и его собственная неприкосновенность, он уладит дело в соответствии с местными обычаями и расценками, которые знает до последнего пенса. Само собой, это будет недешево.
– Сколько бы это ни стоило, – сказал Блейн и положил руку Стивену на колено. – Конечно, вы совершенно правы насчет Пратта. Как я раньше сам о нем не подумал?
В дальнем конце библиотеки сэра Джозефа Блейна, где он по ночам работал с официальными бумагами и где хранил те, к которым часто обращался, в элегантном шкафу красного дерева, с папками, расположенными в алфавитном порядке, стояли два довольно высоких зеркала в черной оправе, которые не были посеребрены с обратной стороны. Они были довольно современными и даже слишком броскими и не очень подходили к интерьеру комнаты, но это не беспокоило бородатого мужчину, который возился с замком на шкафу из красного дерева, стоявшем у письменного стола. Он никогда раньше не бывал в этой комнате и не видел ни зеркал, ни ящиков, заполненных образцами жуков, ни огромного чучела медведя, которое стояло у стены, протягивая лапу за шляпой или зонтиком посетителя, прямо под другим чучелом, утконоса, слева от письменного стола
– Ну же, поторапливайся, – пробормотал Стивен Мэтьюрин, наблюдая через отверстие в стене, расположенное прямо за зеркалом, за тем, как мужчина осторожно, бесшумно перебирает отмычки при тусклом свете потайного фонаря. Сэр Джозеф, также стоявший в затемненном проходе за соответствующим отверстием позади второго зеркала, почувствовал нарастающее желание чихнуть и, чтобы справиться с ним, скорчил на побагровевшем лице гримасу, прикусил верхнюю губу и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, мужчина уже слегка приоткрыл свой потайной фонарь и извлек из папок какой-то толстый документ.
В этот момент медведь снял голову, вытащил из-за пазухи дубинку с короной и пронзительным, писклявым голосом произнес:
– Именем короля я арестовываю вас.
Комната наполнилась светом, в ней появились люди, человека с фонарем прижали к полу и надели на него наручники, и в процессе борьбы у него отвалилась нелепая борода.
– Меня ему не стоит видеть, – сказал Стивен, пожимая руку сэру Джозефу. – Могу я у вас позавтракать?
– О, ну конечно же, прошу вас, – воскликнул Блейн, радостно смеясь. – Ох, Боже мой, ну как вы все обделали, просто чудо!
–
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Это действительно была блестящая, совершенная операция: армейская разведка смотрела на сэра Джозефа с восхищением, уважением и невероятной завистью и делала все возможное, чтобы собрать хоть какие-то сведения, которыми он, возможно, пренебрег, – абсолютно тщетная попытка, поскольку сэр Джозеф, будучи в обычной жизни мягким и даже благожелательным человеком, был совершенно безжалостен в той необъявленной гражданской войне, которая, при всей внешней вежливости, так часто ведется между агентствами такого рода, и он собрал всю информацию до последней крошки, чтобы ей могли воспользоваться только его коллеги, советники и он сам.
Но столь блистательную операцию невозможно было довести до конца без серьезных временных затрат, и доктора Мэтьюрина довольно нескоро вызвали в комитет, где ему сообщили, что предложения по Чили, выдвинутые им в докладе от семнадцатого числа, были прочитаны с большим интересом и было решено, что можно начинать предварительные обсуждения и даже первичную подготовку. При этом ему дали понять, что на данном этапе правительство Его Величества никоим образом не намерено брать на себя какие-либо обязательства; что вся эта миссия должна проводиться в частном порядке, на судне, которое не входило бы в состав Королевского военно-морского флота, а было бы нанято для целей гидрографических исследований соответствующими инстанциями; и что любой взнос не должен превышать семидесяти пяти процентов от очень, очень значительной суммы, оставленной доктором Мэтьюрином в Южной Америке в конце его последнего путешествия. Обе стороны согласились с тем, что это было всего лишь предварительное соглашение о намерениях, которое могло быть приведено в действие в тот момент, когда они сочтут это целесообразным, и от которого любая из них могла отказаться, уведомив другую сторону в разумный срок.
Все это время он проживал в "Виноградной лозе", приятной старомодной гостинице, тихом местечке в районе Савой, где у него круглый год была отдельная комната и где две его крестницы, Сара и Эмили, жили с его старой знакомой, миссис Броуд. Они были настолько черными, насколько это вообще возможно, ведь он привез их с маленького меланезийского острова, все остальные жители которого умерли от оспы, завезенной китобойным судном, и волосы у них были курчавые от природы; но больше в них ничто не выдавало иностранок, когда они уверенно носились по улице или нанимали карету на Стрэнде. Они с необычайной легкостью овладели английским и в самом начале своего путешествия из Тихого океана (очень долгого плавания с длинными остановками в Новом Южном Уэльсе и Перу) поняли, что он состоит из двух диалектов, на одном из которых (более низменном) говорили на баке, а на другом – на шканцах. Теперь к ним добавились вариации на третьем, самом настоящем кокни, на котором говорили от Чаринг-Кросс вниз по реке мимо Биллингсгейта до Тауэр-Хамлетс, Уоппинга[106]106
Районы Лондона.
[Закрыть] и дальше. Его они освоили в основном на улице и в своей простой маленькой школе на Хай-Тимбер-стрит, которую держал очень старый, дряхлый священник, католик из Ланкашира, говоривший «Аз есмь» и учивший чтению, письму (красивым почерком) и арифметике, и которую посещали, как говорила миссис Броуд, дети всех цветов кожи, за исключением ярко-синего. Жизнь у них была очень насыщенная, потому что они не только учились готовить (особенно выпечку), ходить за покупками на городские рынки вместе с миссис Броуд и убирать комнаты с почти флотской тщательностью вместе с Люси, но и шить вместе с овдовевшей сестрой миссис Броуд Мартой. Кроме того, они часто выполняли поручения джентльменов, которые останавливались в «Виноградной лозе», или заказывали им карету; эти услуги вознаграждались, и когда вознаграждение достигало трех шиллингов и четырех пенсов, – суммы, точно рассчитанной для их конкретной цели, – они сажали Стивена в наемную лодку, отвозившую их с Савойской лестницы в Тауэр, где показывали ему львов и других более или менее диких зверей, которых там держали с незапамятных времен, а потом угощали доктора малиновыми пирожными в маленьком уличном киоске.
– Уверен, если бы вы увидели, как Эмили благодарит смотрителя за объяснения и умоляет его принять шесть пенсов, это тронуло бы даже ваше сердце, – сказал Стивен, сидя у камина в гостиной "Блэкс".
– Возможно, – ответил сэр Джозеф. – Я слышал, что в детях действительно есть что-то хорошее. Но даже более яркий пример самой сердечной привязанности не соблазнил бы меня на дикую авантюру, которой является зачатие одного из них. Я бы очень хотел, мой дорогой Стивен, чтобы теперь, когда вы снова богаты, как еврей, вы, как подобает христианину, сели бы в почтовую карету, а не в этот мерзкий дилижанс, где вас будут со всех сторон толкать, повсюду будет отвратительная распущенность, всю ночь будет раздаваться храп, вы будете задыхаться, пока, наконец, не прибудете в пункт назначения незадолго до рассвета и полностью разбитым!
– Но это будет быстрее, чем почтовая карета. И я уже заплатил за билет.
– Я вижу, что вы уже приняли решение. Ну, да поможет вам Бог. Нам пора. Чарльз, экипаж для доктора, пожалуйста. Как бы я хотел, чтобы все эти сумки уже были в Дорчестере, – он сердито толкнул одну из них ногой. – По крайней мере, я пойду с вами в "Золотой крест" и прослежу, чтобы их погрузили.
Благодаря стараниям сэра Джозефа багаж доктора все-таки добрался до Дорчестера и "Королевского герба" в слабом сером свете субботнего утра, под слегка моросящим дождем. Привратник поставил его на землю, поблагодарил Стивена за чаевые и крикнул во двор:
– Эй, Джо, проводи этого джентльмена в кофейню. Три маленьких саквояжа и посылка в оберточной бумаге.
Остальные пассажиры, находившиеся внутри, были именно такими, какими описал их Блейн, и один из них, к сожалению, имел привычку дергать во сне ногами. Однако в "Королевском гербе" Стивену подали великолепный завтрак – копченая форель, яйца с беконом и нежнейшая отбивная из баранины; кофе был более чем сносным, и человечность вернулась к нему, как подступающий прилив.
– Когда я поем, я бы хотел взять экипаж до Вулкомба, пожалуйста, – сказал он официанту. – И я хотел бы побриться.
– Сию минуту, сэр, – сказал официант. – Сейчас позову цирюльника. Надеюсь, ваша поездка будет приятной. На востоке уже проясняется.
Поездка действительно была удачной, и не успела карета проехать и полпути до Вулкомба, как солнце показало свой сверкающий диск над Морли-Даун. Местность уже была ему хорошо знакома, и вскоре они уже мчались вдоль Симмонз-Ли; вдали он разглядел трех всадников и мужчину, бегущего с ними по направлению к пруду; верхом ехали женщина и двое детей, одним из которых, он мог бы поклясться, была его дочь, если бы маленькая фигурка не ехала, широко расставив ноги, а бегуном, несомненно, был Падин.
– Следующий поворот направо, – крикнул он кучеру.
– Знаю, сэр, – ответил тот, улыбаясь. – Там работает наша Мэгги, – Он повернул карету во двор.
– Дальнее крыло, – сказал Стивен, поскольку именно там жили Диана, Кларисса и Бригита. Позже он засвидетельствует свое почтение Софи, а миссис Уильямс, живущей в западном крыле, – еще позже.
– Просто поставьте их у дверей, – сказал он, расплачиваясь с кучером. – Посылку я отнесу сам.
Он поднялся по лестнице и осторожно открыл дверь. Как он и ожидал, Диана все еще лежала в постели, порозовевшая ото сна.
– О, Стивен! – воскликнула она, садясь и раскрывая объятия. – Как чудесно тебя видеть, я как раз о тебе думала, – Они обнялись, и она нежно посмотрела на него. – Ты выглядишь на удивление хорошо, – сказала она. – Ты завтракал? – Стивен кивнул. – Тогда раздевайся и залезай в постель. Мне столько тебе нужно рассказать.
– Боже мой, Стивен, – сказала она, откидываясь на спину, и ее черные волосы разметались по подушке, а голубые глаза наполнились чудесным блеском. – Мне нужно рассказать тебе столько всего, но я обо всем забыла, – Она некоторое время гладила руку, неподвижно лежавшую у нее на груди, а потом спросила: – Скажи мне, ты только что вернулся с корабля? Ты в отпуске? Джек с тобой?
– Нет. Я приехал из Лондона. Я не видел Джека уже несколько недель; он все еще в блокадной эскадре.
– Тогда ты не знаешь, что моя тетя Уильямс переехала жить сюда после того, как ее подруга миссис Моррис сбежала с этим отвратительным слугой, который у них был, Бриггсом. Как раз в это время в западном крыле заканчивался ремонт и было столько других проблем, так что ее поместили в комнату Джека, и там, роясь повсюду, она нашла коробку с письмами, которые эта глупая гусыня Аманда Смит писала ему из Канады, сообщая, что ждет от него ребенка, и, конечно же, как ты понимаешь, она умоляла его сделать все, что в его силах. Тетя Уильямс схватила их и побежала к Софи так быстро, как только могла, и излила на нее всю свою желчь и лекции о блуде и так далее, доведя бедную женщину до исступления от чувства собственной правоты и ревности. Меня всегда поражало, что такая здравомыслящая женщина, как Софи, – а она, знаешь ли, отнюдь не глупа, – может так сильно зависеть от своей матери, просто-таки совершенной дуры, даже когда дело касается денег, а это о многом говорит. Но так уж случилось. Софи написала ему письмо, в котором были все эти высокопарные фразочки, более уместные на Друри-Лейн, а когда бедняга примчался из Плимута, прося прощения и обещая никогда больше так не делать, она прогнала его прочь, просто вытолкала за дверь. Ну, он и ушел, бросив на прощание что-то о безжалостных, не способных прощать стервах, что поразило ее в самое сердце. С тех пор она плачет в три ручья.
– Бедняжка. Но это с самого начала был не самый удачный брак. Она никогда не получала удовольствия от самого акта, всегда боялась беременности, а ее роды были чрезвычайно болезненными. Мне уже давно казалось, что ревнивость и фригидность – или, по крайней мере, холодность, – прямо пропорциональны друг другу. А Джек, как это принято говорить, темпераментный мужчина.
– Думаю, что ты прав насчет фригидности и ревнивости. Но я считаю, что ты ошибаешься, называя Софи фригидной. Конечно, когда ее мать рядом, я думаю, она была бы плохой компанией для страстного и энергичного мужчины, – действительно, Джек вообще никогда бы не затащил ее в свою постель, если бы она не сбежала на корабле, подальше от глаз своей матери. И опять же, я знаю из самых достоверных источников, что Джек не мастер в этих делах. Он может за пару минут взять на абордаж вражеский фрегат под грохот пушек и бой барабанов, но это не лучший способ доставить женщине удовольствие. Уверена, что в умелых руках она была бы вполне страстной молодой женщиной и, правда, намного счастливее.
– Очевидно, что ты в этом разбираешься лучше меня.
– У нее все еще прекрасное тело, несмотря на рождение детей, – сказала Диана. – Но что толку в красивом теле, если ни ты, ни кто-либо другой им не наслаждается?
– Согласен, это большое расточительство и настоящий позор.
– Кларисса, которая очень много знает об этом, и я... Но, Господи, я забыла самое важное. Я же не говорила тебе, что тетя Уильямс вернулась в Бат. Оказалось, что у приятеля миссис Моррис уже было несколько жен, и его привлекли за многоженство, мошенничество, выдачу себя за другого, подделку документов, воровство и Бог знает за что еще. А тетя Уильямс будет главным свидетелем обвинения. Она так этим гордится и клянется, что не успокоится, пока этого человека не повесят, а они с подругой будут доживать свои дни вместе: я купила им небольшой домик недалеко от "Парагона".
– Так ты продала Бархэм-Даун? Вот молодец.
– Нет, нет. Об этом я тоже забыла рассказать. После того, как тебя некоторое время не было, я начала думать, что чертовски глупо прозябать на двести фунтов в год, когда у тебя есть такой огромный бриллиант, как "Голубой Питер". Я случайно обмолвилась об этом Чамли, – до недавнего времени у меня была его карета, – и он согласился, что это полная чушь: почему бы мне не одолжить пятьдесят тысяч или около того, пока наши дела не уладятся? Он может это легко устроить в Сити. Я согласилась и теперь просто купаюсь в деньгах. Прошу, милый Стивен, давай я тебе одолжу немного.
– Ты сама доброта, любимая, но наши денежные дела уже улажены. Теперь все, как прежде, или даже немного лучше; потеря квитанции не имела особенного значения, и завтра я выкуплю твой камешек. И я как раз вспомнил, – продолжал он, направляясь, нагой, как Адам, через всю комнату к своему свертку в оберточной бумаге. – Вот подарок к твоим драгоценностям, – Он развернул отрез лионского бархата, черного, как сама ночь.
После нескольких восторженных вскриков она очень мило поблагодарила его, поздравила с тем, что он блестяще навел порядок в их делах, – она всегда была уверена, что он справится со всеми проблемами, какими бы сложным они ни были, – обернула частью отреза свое белоснежное тело и, собравшись с мыслями, продолжила: – Ты ни за что не поверишь, как Софи изменилась после того, как ее мать уехала. Уже некоторое время мы с Клариссой пытались утешить ее и убедить в том, что мужчины и большинство женщин смотрят на эти вещи совершенно по-другому, что для мужчины прыгнуть в чью-то гостеприимную постель вовсе не означает предательство, преступление или настоящую, серьезную супружескую измену. Но она и слушать не хотела. Но как только стало известно, что тетя Уильямс поселилась в Бате с миссис Моррис и занята покупкой ситца и дачей письменных показаний под присягой, Софи стала слушать гораздо внимательнее.
– Жаль, что я вас не слышал.
– Ты бы узнал много нового.
– Об этом я и говорю. Я имею очень слабое представление о том, как женщины разговаривают между собой, особенно на такие темы.
– И мы ей рассказывали о сильном наслаждении, которое есть или должно быть в занятиях любовью, и я сказала, что это абсолютный долг каждого – наслаждаться этим и доставлять как можно больше наслаждения другому, ведь это удовольствие заразительно. А Кларисса выразилась гораздо деликатнее, чем я, процитировав какого-то латинского автора о том, как мужчины хотят, чтобы вели себя их партнерши, а бедная Софи выглядела совершенно растерянной, бормоча, что, по ее мнению, нужно просто лежать и позволять этому происходить. О, сколько мы ей всего наговорили. Я сделала одно довольно удачное замечание, или, по крайней мере, мне так показалось тогда: мужчине, знаете ли, нравится, когда его усилия оценивают по достоинству. И потом я сказала, – но таким тоном, который, как я думала, поможет ей понять, – что больше всего ей нужен по-настоящему добрый, нежный и внимательный любовник, который настроил бы ее на нужный лад и показал бы ей, о чем на самом деле все эти разговоры, поэзия, музыка и изысканная одежда, и как это все оправдывает. Такой мужчина, как капитан Адин, который танцевал с ней на всех последних приемах в Дорчестере и был таким сдержанно внимательным. Ты его знаешь, дорогой?
– Полагаю, что нет.
– Он военный, и у него большое поместье за Колтоном, которым управляет для него довольно молодая и капризная тетя. Он так невообразимо хорош собой, что его называют "капитан Аполлон". Девушки его не интересуют, а вот молодые замужние женщины, живущие по соседству, – не скажу, конечно, что они стоят в очереди, но я полагаю, что он не одну из них уже утешил. На прошлой неделе он давал отличный бал.
– Я бы хотел с ним познакомиться.
– О, и еще мы ей сказали, – возможно, самое важное, на чем мы обе очень настаивали, – что нет ничего, ничего более вредного для тебя или для твоей внешности, чем чувство собственной непогрешимости. Нет ничего более неприятного и раздражающего, чем это привычное, фальшивое выражение недовольства и скрытого упрека. Единственное, что стоит сделать, если ты узнала, что твой возлюбленный, или муж, или кто-то еще тебе изменяет, – это отплатить ему той же монетой, но не из-за распущенности или из мести, а чтобы избежать худшего: чувства собственной правоты. Ведь, сделав это, ты никогда больше не сможешь изображать мученицу. Она кричала, что мы говорили ужасные вещи, что мы были совершенно безнравственны и что ей было стыдно за нас. Но ее слова прозвучали не очень убедительно, и уходить она тоже не торопилась, а потом сказала, что все это хорошо, но как же дети? Нельзя же заводить детей направо и налево. Конечно, нет, сказали мы. Неужели она действительно думала, что обязательно заводить детей? Да, ответила она, так она всегда думала. Тогда мы ей все объяснили, и я должна сказать, что Кларисса была на удивление хорошо информирована, хотя она и заметила, что полагаться только на луну, на календарь, не совсем безопасно.
– Милая Кларисса. Мне кажется, я утром видел ее вдалеке, на лошади.
– Да. Она уже вполне сносно ездит верхом. Они с детьми выехали на рассвете; у них маленькие коннемарские пони, очень смирные. О, Стивен, я должна тебе показать своих арабских скакунов. Подай мои панталоны. Софи завтракает в девять, и она обязательно нас пригласит. И дело в том, что мы, возможно, немного перестарались и что она могла понять меня буквально, ведь Софи склонна воспринимать все буквально. Но, в любом случае, на следующей неделе он уезжает в свой полк в Мадрасе, так что...
– Стивен, дорогой, как хорошо вы выглядите! – воскликнула Софи, обняв его.
– Ну, разве я не писаный красавец? – сказал он, поводя рукавами своего прекрасного нового сюртука и выдвигая вперед одну ногу в атласных бриджах. – Кое-какие зловредные моряки с других кораблей повадились кричать "Эй, старье есть?", как скупщики старых тряпок, когда меня провозили мимо в шлюпке, и это очень огорчало бедную команду "Беллоны", от капитана до самого скромного юнги, только неделю как закончившего курс. Поэтому я теперь разрядился, как павлин во всей своей красе, или даже как целая стая павлинов, – Пока он говорил в такой непринужденной, несколько смущенной манере, его внимательный взгляд говорил ему, что на самом деле писаная красавица стоит перед ним: высокая, стройная женщина в самом расцвете сил.
Чья-то рука дернула его за полу; обернувшись и посмотрев вниз, он увидел сияющее, румяное лицо Бригиты, обещавшее, что она когда-нибудь будет такой же красивой, и даже больше.
– Дорогой, милый папа, – сказала она. – я так, так рада вас видеть. Видите, на мне бриджи для верховой езды, и я не стала терять ни минуты, чтобы сменить их. Можно мне сесть рядом с вами?
Шарлотта и Фанни подошли и поклонились, выглядя глуповато и неуклюже, а Джордж приветствовал его открытой, радостной улыбкой, очень напомнившей его отца. Стивен поцеловал свою старую подругу Клариссу и, усадив Бригиту по другую сторону от себя, сел рядом с Софи.
– Вы только что вернулись с "Беллоны"? – спросила она.
– О, нет. Я был в Лондоне и в других местах.
– А когда вы видели Джека в последний раз?
– У меня плохая память на даты, но с тех пор прошло много времени.
– А он не получал моих писем?
– Нет. Мы все очень страдали от отсутствия почты. Но в остальном он выглядел здоровым и жизнерадостным и был чрезвычайно занят своим патрулированием и учениями с командой корабля. Надеюсь, я увижу его в еще более веселом настроении через пару дней, когда присоединюсь к эскадре. Я слышал, он захватил призовое судно с очень ценным грузом.
