Текст книги "Желтый адмирал (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
– Я удивляюсь, как человек с таким умом, образованием и вкусом, как у капитана Фэншоу, может упорствовать в этом пагубном, суеверном самоистязании, – сказал Стивен с неподдельным негодованием. – Это одно из самых печальных наследий темных веков – просто варварство.
– Но, знаете ли, – сказал Джек. – Уильям Фэншоу изучал вопросы здоровья, и, уверяю вас, он понимает в этом больше, чем многие другие. Он большой любитель чтения, и у него есть книга некоего Пиггота, который ратовал за превосходство овощей над хлебом и утверждал, что картузы гораздо полезнее, чем шляпы. Его аргументы, насколько я помню, были удивительно убедительны и основаны на теории телесных жидкостей.
Стивену уже не в первый раз рассказывали о медицине морские офицеры, и, как обычно, он просто поклонился; почти в тот же миг появился тот самый огромный жирный гусь, которого Киллик внес, борясь с качкой с очень серьезным выражением лица, и поставил на стол, не проронив ни капли обильно покрывающего блюдо жира.
Когда массивные остатки птицы, искусно разделанной Стивеном, были, согласно гуманному военно-морскому обычаю, отправлены в каюту мичманов, и портвейн наполнил бокалы, Джек сказал:
– Сегодня утром я взглянул на вашего молодого человека и думаю, что мы могли бы попробовать. В таких случаях всегда существует опасность, что, если что-то пойдет не так, это может навредить мальчику или молодому человеку; мне такие случаи известны. Но все-таки я полагаю, мы могли бы попробовать. Вы знаете квартет Моцарта для гобоя в фа-мажор?
– Конечно.
– Ну, естественно, разумеется, – воскликнул Джек. – Я просто как раз вспоминал о нем... Нет, я имею в виду, что хотел бы услышать его снова, а Пейсли вполне достойно играет на альте. Мы играли его в Фуншале с этими веселыми португальскими монахами, и потом еще раз – где это было?
– Забыл. Но я точно помню, что во время самого важного пассажа у альта лопнула струна, и мы все были повергнуты в печальное замешательство, внезапно потеряли всякую согласованность, просто земля ушла из-под ног: разочарование – это слишком слабо сказано.
– Неаполь. Это было в гавани Неаполя; на гобое играл один кастрат из местной оперы, а Джон Хилл с "Левиафана" на альте. По крайней мере, до тех пор, пока концерт не прервался. Помню, как мы расстроились, ведь запасных струн не было[85]85
Это один из немногих упоминаемых в книгах О’Брайана эпизодов, которые произошли с героями вне книг цикла и прямо не описаны и в одной из них.
[Закрыть]. Стивен, могу я попросить вас узнать у Пейсли, не хочет ли он изучить партитуру? Если это сделаю я, это будет слишком похоже на приказ. И как вы думаете, вы могли бы выяснить, сможет ли наш юнга сыграть свою часть, то есть захочет ли попробовать, и если да, то нужна ли ему будет партитура? Не поймите меня неправильно, Стивен, но это гораздо лучше получилось бы у человека, который может приставить им пиявок к вискам или дать им желчегонного, – для их же блага, конечно, – чем у того, которому невозможно перечить и главная функция которого – отдавать приказы. Нет. Я совсем не так выразился. Не обижайтесь, Стивен. Вы же знаете, я не горжусь всем этим золотым шитьем и не считаю себя каким-то Помпезным Пилатом или Александром Великим.
– Что вы, любезнейший. Что до юного Гегана, то, как я понимаю, камерная музыка была частью его семейной жизни с тех пор, как он был совсем маленьким, а что касается казначея, то я знаю, что на берегу он играет в своем приходском хоре и что, хотя в кают-компании по большей части исполняют мелодии попроще, он вполне способен играть классику, – Снова наполнив бокалы, он продолжил: – А теперь, прошу вас, расскажите об этом бретанском лоцмане.
– О, это один из рыбаков, которых подобрала "Каллиопа", когда спасала людей, пытавшихся скрыться после вандейских мятежей,[86]86
Вандейское восстание – гражданская война между сторонниками и противниками революционного движения на западе Франции, преимущественно в Вандее, длившаяся с 1793 по 1800 год.
[Закрыть] – роялистов, конечно.
– Вот как. Я полагаю, их тщательно проверяли?
– О, я в этом уверен. С тех пор они были с нами, разбросанные по всему флоту; и я слышал, что во время перемирия они перевезли свои семьи на Еврейскую улицу в Корнуолле[87]87
Имеется в виду Пензанс, портовый город в Корнуолле, Англия.
[Закрыть]. У них такой же язык, как, я уверен, вы знаете, и они прекрасно ладят с сельскими жителями и рыбаками. Этого зовут Янн, адмирал его прислал нам некоторое время назад, чтобы он проверил наши карты. Сейчас он на «Рамильи», а потом перейдет к нам.
– Тем лучше, – Стивен допил свой бокал и сказал: – А теперь я совершу обход, и, если море еще немного утихнет, я думаю, после ужина мы сможем немного сыграть. Если мой обход не затянется, к тому времени я успею выполнить и ваше поручение.
– Что ж, дорогой друг, – сказал он, придя как раз к поджаренному сыру, их неизменному блюду на ужин в тех случаях, когда позволяло наличие соответствующих припасов. – все прошло в высшей степени удовлетворительно. Парня я встретил совершенно случайно, когда он корпел над каким-то узлом вместе со своим морским папашей – вам ведь знакомо это выражение?
– Достаточно хорошо. Моим в свое время был старина Уильям Парсонс – лучший из людей, невероятно терпеливый.
– Таким оказался и этот. Снова и снова он повторял: "Нет, сэр, направо, потом налево, а затем вверх через петлю" без всякого раздражения в голосе. И когда, наконец, узел был завязан, он сказал, что и сам Нельсон не смог бы сделать лучше и что из мистера Гегана обязательно выйдет моряк. Затем он отошел, чтобы положить веревку туда, где обычно хранят веревки, а я поговорил с парнем. Конечно, он знал этот квартет и неоднократно исполнял его дома, его отец играл на виолончели, дядя Кевин – на скрипке, а кузен Патрик – на альте, но был бы очень рад еще раз изучить партитуру. Мистер Пейсли был так же любезен. Он не стал утверждать, что играл этот конкретный квартет, но дал понять, что был с ним хорошо знаком, а даже если бы и не был, то он, как засвидетельствовал бы сам капитан, умел так бегло читать ноты с листа, что ему не нужно было изучать партитуру заранее, при условии, что его пюпитр будет хорошо освещен.
– Конечно, я видел, как он очень достойно разбирался в стопке рукописных листов, которые видел впервые. Прекрасно. Позвольте мне положить вам этого сыра, который так чудесно пахнет.
– Будьте так добры. А что скажете о завтрашней погоде? Вероятно ли, что она окажется подходящей?
– Я ни в чем не буду клясться, но Хардинг и штурман, которые оба хорошо знают Уэсан, придерживаются одного мнения: если только туман не станет таким густым, что мы не сможем различить наши ноты, тогда завтра – постучим по дереву, – лучшей погоды и нельзя будет желать.
И действительно, ни один разумный человек не стал бы желать лучшего. С юго-запада все еще шло сильное волнение, и, подгоняемые начинающимся приливом, валы высоко вздымались, со зловещим грохотом разбиваясь об острова и рифы Сейнтс и утесы на материке, но ветер стих, превратившись всего лишь в легкий бриз, а туман, который предсказывал Джек, появился лишь в виде легкой дымки, которая никак не могла кому-либо помешать. И все же, когда Джек и Стивен встретились за завтраком, оба испытующе посмотрели друг на друга, и Стивен сказал:
– Вы что-то грустны, брат мой? Не в своей тарелке?
– Немного, – ответил Джек. – Мне не очень нравится, как ведет себя барометр, – Он указал на элегантный прибор на латунных подвесках. – И меня огорчает моя бедность. Я не могу себе позволить держать стол для моих офицеров и принимать своих коллег-капитанов, как это заведено на флоте; и более того, я не могу себе позволить покупать дополнительный порох, чтобы пополнить наше скудное довольствие. Сегодня, к изумлению всех и вся, мы пробьем боевую тревогу и проведем учения с орудиями главного калибра; но единственное стоящее учение – это настоящие залпы, жестокая отдача пушек, облака дыма; и даже в этот прекрасный день мы можем позволить себе только два настоящих залпа с каждого борта. Но, Стивен, вы и сами выглядите расстроенным. На вас напала хандра? Тоска одолела?
– Ничего такого, с чем бы не справилось кофе и, возможно, яйцо, сваренное вкрутую, – сказал Стивен. – И все же меня огорчает мысль о том, что, хотя возраст еще существенно не сказался на моих способностях в других областях, – или, по крайней мере, мне нравится так думать, – понять географию этого гигантского судна мне действительно бывает нелегко. Я прекрасно знаю лазарет, кают-компанию и эту большую кормовую каюту со всеми ее отделениями; но когда я брожу по кораблю наугад, как это было, когда я случайно встретил молодого Гегана, я испытываю странное замешательство, едва отличая носовую часть от кормовой, тогда как на милом "Сюрпризе"...
– Храни его Бог.
– ...да, храни его Бог, я знал каждый уголок, каким бы отдаленным он ни был, и, конечно, всех матросов. А здесь я ощущаю себя чужаком в малознакомом городе. Я вижу, что мои немалые познания в морском деле не увеличиваются; и я отнюдь не уверен, что ко мне нельзя будет применить эту смелую, остроумную фразу, которую я слышал от пожилого старшины рулевых, обращавшегося к юнге: "Ты никогда не сможешь навалить настоящую морскую кучу".
– Ну что вы, любезный! – вскричал Джек. – Вы самый понимающий в морском деле судовой хирург, которого я встречал. Даже и не думайте. Киллик! Эй, Киллик! Ты сваришь наконец этот проклятый кофе?
– Разве вы не... – начал Киллик, но, увидев выражение лица капитана, закрыл рот и захлопнул дверь.
– Вовсе нет, Стивен. Вам следует учитывать, что вы пробыли на борту не так уж долго, а большую часть последнего плавания вы либо ухаживали за больными, либо путешествовали по африканским дебрям, собирая разные диковины, кроме того времени, когда вы сами были больны, очень больны, едва не умерли, или же были так слабы, что едва могли пару шагов пройти на юте. Киллик!
– Уже несу, не видите? – воскликнул Киллик, входя с тяжело нагруженным подносом. – А для его чести я сварил свежее яйцо.
Завтрак действительно развеял изрядную долю временной меланхолии, и после него они поднялись на ют, любуясь восходом оранжевого солнца над Францией; туман, который продолжал сгущаться, еще не скрыл все корабли прибрежной эскадры, и Джек показал их доктору на тех позициях, где их разместил Фэншоу (который был старше его в производстве на шесть месяцев и, следовательно, командовал).
– Вон "Рамильи", прямо посередине пролива Ируаз, – сказал он, кивая в сторону едва видневшихся в розоватой дымке на севере марселей. – А если бы вы забрались на верхушку мачты и разогнали туман, то увидели бы один из фрегатов, вероятно, "Фебу", охраняющий выход из Пассаж-дю-Фур[88]88
Пролив у берегов Бретани, Франция.
[Закрыть]: очень многие суда пытаются попасть в Брест с севера как раз этим путем. А между фрегатом и «Рамильи» даже сейчас можно разглядеть шхуну «Лиса», которая, как я полагаю, стоит там, чтобы передавать сигналы, – Он рассказал о кораблях, охранявших большинство важных маршрутов, – как и «Беллона», стоявшая на расстоянии пушечного выстрела от Ра-де-Сен, – и, среди прочего, показал примерное местоположение не нанесенной или неточно нанесенной на карту скалы, о которую корабль Его Величества «Чудесный» разбился в четвертом году, в День Благовещения, и судно было потеряно безнадежно. – ...но вся команда была спасена шлюпками с эскадры, в основном с «Импетье», если я правильно помню... Мистер Хардинг, – обратился он к первому лейтенанту. – я полагаю, вы хотите что-то сказать?
– Да, сэр, – сказал Хардинг, делая шаг вперед и снимая шляпу. – Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но "Проворному" становится все труднее бороться с приливом, и если мы хотим произвести хоть какой-то эффект неожиданности среди матросов, возможно, нужно уже пускать мишени.
– Разумеется, займитесь этим, мистер Хардинг, – И, обращаясь к Стивену он добавил: – Как много я болтаю.
И он замолчал. На "Проворном" с тревогой следили за верхним такелажем "Беллоны", и как только взвились сигналы, его шлюпки отчалили, буксируя свои мишени.
– Мистер Хардинг, будьте добры, бейте боевую тревогу, – сказал Джек, и почти сразу же раздался барабанный бой. Лишь немногие из более новых, еще туго соображающих матросов "Беллоны" не заметили признаков предстоящих учений, – хлопотливой деятельности канонира по подготовке пороховых зарядов, тщательной проверки командирами орудийных расчетов талей, лопарей, лафетов, прибойников, банников, черпаков, шнеков и дульных пробок, – и эти немногие были по-настоящему поражены поднявшимся шумом. Но к этому времени все, за исключением совсем уж бестолковых сухопутных жителей, по крайней мере, знали свои позиции во время боевой тревоги и бежали к ним, а помощники боцмана любезно направляли очень немногих замешкавшихся матросов на соответствующие места.
Позиция доктора Мэтьюрина, конечно же, была на нижней палубе в носовой части корабля, и здесь он стоял со своими ассистентами Уильямом Смитом и Александром Маколеем, а также несколькими спешно найденными санитарами, подмастерьями коновалов или оставшимися без дела работниками скотобоен; и в этом помещении, – пустом, если не считать ящиков с инструментами и сундуков мичманов (его обычных обитателей), сдвинутых и скрепленных наподобие операционного стола, – они стояли и молча прислушивались.
Три первых восемнадцатифунтовых орудия на верхней орудийной палубе правого борта почти одновременно были наведены на переднюю мишень и выстрелили с очень коротким интервалом и грохотом, от которого задрожали подвесные фонари; за ними тут же послышался громогласный, гораздо более низкий рев тридцатидвухфунтовых орудий с нижней орудийной палубы, и в течение следующих пяти минут весь корпус корабля был наполнен оглушительным шумом, причем в общем хаосе почти невозможно было различить отдельные выстрелы, кроме тех, что раздавались прямо над головой; в то же время даже здесь, внизу, послышался пьянящий запах порохового дыма. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, за которой последовал грохот возвращаемых на место орудий.
– Сэр, – воскликнул Уильям Смит очень громко. – я заметил очень любопытную вещь: всякий раз, когда между выстрелами прямо над нами проходила доля секунды, каждый из них вызывал разные колебания дыма. Это можно было отчетливо видеть в свете у края фонаря, – Он говорил с возбуждением, как будто во время боя; и почти с таким же отсутствием стеснения Маколей сказал, что он надеется, что учения прошли хорошо, ведь в таких случаях на корабле потом всегда царила такая общая благожелательность. Прежде чем Стивен успел ответить, из кормового люка появился первый пострадавший, которого несли его товарищи, молодой морской пехотинец, который находился при одном из расположенных ближе к корме тридцатидвухфунтовых орудий, чтобы помогать его накатывать, – ведь оно весило около трех тонн, – и неправильно оценил скорость и силу отката.
– Мистер Маколей, будьте добры, наложите очень легкий жгут на двадцать минут, – сказал Стивен, зашивая рану. – и наложите повязку, но ни в коем случае не тугую.
Маколей раньше работал у одного знаменитого лондонского хирурга, и его повязки отличались удивительной аккуратностью, вызывая восхищение всех моряков; но их аккуратность часто сопровождалась таким тугим затягиванием, которое само по себе несло опасность гангрены.
В первые дни плавания, когда многие из недавно завербованных матросов еще были неуклюжими сухопутными жителями, не обладавшими ни проницательностью, ни устойчивостью к качке, подобные учения, как правило, приводили к серьезным последствиям, – настолько серьезным, что, когда Стивен вернулся на шканцы, Джек спросил:
– Ну, какой счет у мясника на этот раз?
– Несколько растяжений и ожогов от тросов, – сказал Стивен. – и одна поверхностная рана, порез на икроножной мышце, – скорее эффектная, чем опасная. Пока я зашивал ее, я размышлял о гангрене, которая всегда возможна, и об интересном методе лечения, который я обсуждал на борту флагмана... – Но, сказав это, он вспомнил непонятную брезгливость своего друга к некоторым аспектам медицины, а особенно хирургии, и решил восхититься огромным облаком дыма, вызванным стрельбой, все еще удивительно заметным и плотным, плывущим там, в подветренной стороне. – Надеюсь, учения прошли успешно?
– Вполне сносно, благодарю вас, хотя они были и очень короткими – всего лишь два полных бортовых залпа. Тем не менее, с таким количеством хорошо обученных расчетов мы стреляли достаточно точно и довольно быстро, уложившись примерно в две с половиной минуты. И, в конце концов, "Ройял Георг" потопил "Суперб" в бухте Киберон[89]89
Джек имеет в виду сражение в бухте Киберон, состоявшееся во время Семилетней войны, 20 ноября 1759 года.
[Закрыть] всего двумя бортовыми залпами, – погода была ужасная, и ни один из шестисот человек из экипажа не спасся.
Они замолчали, оба думая о давнем плавании на "Леопарде", который потопил голландский военный корабль в высоких южных широтах, когда тоже погибла вся команда[90]90
События, описанные в 5 романе серии.
[Закрыть]. Капитан выслушал несколько донесений и твердым, компетентным, официальным тоном отдал соответствующие приказы, а затем, повернувшись к Стивену, вполголоса сказал:
– Я с таким нетерпением жду нашего завтрашнего концерта.
Стивен разделял его нетерпение, хотя и беспокоился о главном исполнителе, гобое, который должен был стать ключевым звеном в их квартете. Из аптеки, расположенной далеко внизу на корме, где они с Уильямом Смитом провели часть следующего дня, перемалывая ртуть, свиное сало и бараний жир для приготовления голубой мази[91]91
Венерическое лекарство.
[Закрыть], он слышал, как Геган упражняется в соседней каюте мичманов, играя гаммы, меняя мундштуки и решаясь на некоторые замечательные пассажи, которые открываются для умелого гобоиста. На «Беллоне» были довольно доброжелательные мичманы и помощники штурмана, всего около дюжины человек, в основном сыновья друзей и бывших товарищей по плаваниям; по крайней мере, по более юным членам мичманской каюты не было заметно явных признаков угнетения, и хотя Геган, вероятно, был там самым младшим, – лишь достаточно взрослым, чтобы быть принятым в их общество, а не находиться под присмотром канонира с юнгами, – очевидно было, что он без колебаний мог исполнять там серьезную, трудную музыку. Это было тем более любопытно из-за его несколько необычного положения: он ранее числился в списках нескольких кораблей, которыми командовали друзья или родственники его отца, чтобы набрать номинальное время плавания, фактически не выходя в море, – довольно распространенная практика, но именно из-за нее молодые джентльмены оказывались на борту корабля с такими скудными знаниями в своей профессии, что они становились чем-то вроде обузы для своих товарищей по кораблю, а это часто приводило к неприязни, а иногда и к жестокому обращению. Однако с Геганом все было не так.
– Конечно, он очень красивый парень, – заметил Стивен про себя. – Возможно, это играет свою роль. У людей часто бывает врожденная, совершенно бескорыстная симпатия к красоте.
Мазь была готова, и Смит унес с собой необходимое количество баночек для лечения больных сифилисом; Стивен запер дверь аптеки на два замка (моряки ведь были склонны принимать лекарства самостоятельно) и, услышав, как основная масса мичманов покинула свою каюту с шумом, похожим на звуки стада бешеных коров, вошел внутрь.
– Добрый день, сэр, – сказал Геган, вскакивая.
– И вам доброго дня, мистер Геган, – сказал Стивен. – Пожалуйста, могу я еще раз взглянуть на ваш инструмент?
Это был прекрасный гобой, сделанный из прелестного, очень темного дерева, но ни похвалы его внешнему виду, ни комплименты звучанию, казалось, не доставили владельцу особого удовольствия, и Стивен вернулся к их предыдущему разговору о заливе Бантри, его окрестностях, включая приход преподобного мистера Гегана, и их общих знакомых. Молодой человек был безукоризненно вежлив, прекрасно воспитан, но было ясно, что в данный момент он не желал ни дружеского общения, ни каких-либо утешений из-за своего явного беспокойства. Самым вежливым образом он давал понять, что на него нельзя повлиять и что когда им овладевало беспокойство, его не удастся развеять, какими бы добрыми ни были намерения собеседника.
– Он хороший мальчик, – пробормотал Стивен, уходя. – но мне бы хотелось, чтобы он не вел себя так напряженно. Если бы не какое-то нелогичное и даже, возможно, суеверное нежелание, – может, уважение к невинности? – я бы прописал ему пятнадцать или даже двадцать капель настойки опия, – Спиртовая настойка опия, восхитительная жидкость коричневатого цвета, в свое время помогла доктору Мэтьюрину пережить множество приступов сильнейшего беспокойства и тревоги, хотя в конечном итоге ему пришлось заплатить за это ужасными душевными страданиями; теперь он заменил ее на умеренное употребление листьев перуанской коки.
Молодой человек выглядел еще более напряженным, когда появился в дверях капитанской каюты с гобоем в сумке из зеленого сукна в руках, как раз когда пробило пять склянок на дневной вахте. Каюта мичманов подготовила его надлежащим образом. Он не только пользовался популярностью, неожиданной для парня, не имевшего морского опыта, но и от его внешнего вида зависела репутация всего мичманского сообщества на корабле, включая Кэллагана и трех других помощников штурмана, а также почти богоподобного Уильяма Рида, который уже давно плавал с капитаном и потерял руку в бою в Ост-Индии. Теперь его волосы, тщательно причесанные, были так туго стянуты сзади, что это придавало его лицу удивленное выражение, а кожа порозовела от тщательного бритья; медные пуговицы на его лучшем синем сюртуке своим блеском затмевали даже те, что были на форме капитана, а белые нашивки на воротнике, которые одни называли "квартальными отчетами", а другие – "клеймом Каина", своей белизной посрамили бы и свежевыпавший снег.
– А, вот и вы, мистер Геган, – воскликнул Джек. – Очень, очень рад вас видеть. Входите и выпейте стакан хереса.
За хересом последовало блюдо трески, пойманной этим утром, пара жареных цыплят с беконом и большим количеством сосисок, великолепный яблочный пирог и большая порция чеддера. Мичманская каюта обычно обедала в полдень, и Геган, сначала поколебавшись, набросился на еду с волчьим аппетитом, отвечая "Будьте так любезны, сэр" на любое предложение добавки.
– Молодой джентльмен съел одиннадцать картофелин, – сказал Киллик своему помощнику, передавая пустую тарелку. – Пойди посмотри, не осталось ли чего в кают-компании.
Наконец, когда скатерть была убрана и все выпили за здоровье короля по бокалу портвейна, подходящего для очень молодых людей, они выпили по чашке кофе с миндальным печеньем (морским аналогом птифур[92]92
Небольшое сдобное печенье или пирожное.
[Закрыть] ) в большой каюте, где у своих пюпитров стояли виолончель, альт и скрипка, хорошо освещенные лившимся из большого кормового окна приглушенным светом. Корабль шел на запад-юго-запад под зарифленными марселями, двигаясь с небольшой скоростью по слегка волнующемуся морю.
– Еще чашечку, мистер Пейсли? – спросил Джек. – Мистер Геган? В таком случае, мы можем начинать.
Они разложили партитуру, и в этот момент Стивен с некоторым беспокойством вспомнил, что в квартете фа-мажор вступительные ноты исполнялись только гобоем; но когда после необходимых поскрипываний настраиваемых струнных инструментов Джек улыбнулся Гегану и кивнул, зазвучали эти самые ключевые ноты, чистые и ровные, без излишних акцентов, – красивые, плавные звуки, к которым остальные инструменты тут же присоединились. И почти сразу они стали квартетом, счастливо подыгрывающим друг другу с таким пониманием, какое только было возможно при столь недолгом знакомстве.
Почти без паузы они проплыли сквозь элегантное, меланхоличное адажио; Джек Обри играл особенно хорошо, а виолончель Стивена благородно гудела ему в ответ; а вот в рондо гобой проявил себя во всей красе, звуча с изысканной, радостной деликатностью, которая доставила огромное удовольствие всем четверым музыкантам. И всем четверым, несмотря на лежавшие перед ними ноты, казалось, что игра гобоя длилась бесконечно долго, прежде чем завершиться с совершенной простотой.
– Прекрасно, в самом деле замечательно, – воскликнул Джек, наклоняясь вперед и пожимая Гегану руку. – Честное слово, вы играли просто великолепно. Я давно не получал такого удовольствия от музыки. Не припомню лучшего исполнения.
Геган густо покраснел, но прежде чем он успел ответить, раздался настойчивый стук в дверь, и вошел мистер Эдвардс, секретарь капитана, с ворохом бумаг в руках.
– Сэр, – сказал он, – вот меморандумы, которые мы должны были отправить на флагман, ваши черновые записи. Вы говорили, что их прочтете, прежде чем переписывать начисто. А шлюпка уже у борта и ждет целых полсклянки, и у них заканчивается терпение.
– Боже милостивый! – воскликнул Джек. – Совсем вылетело из головы. Джентльмены, прошу меня извинить. Но если бы мы продолжали, то вряд ли добились бы большего успеха; от всего сердца благодарю всех вас.
Они вышли друг за другом, с надлежащими благодарностями и в должном порядке по званию, а Геган отступил в сторону, чтобы пропустить Стивена, и посмотрел на него с открытой симпатией, уже без всякой скованности и напряжения. Когда Эдвардс уселся за стол, Джек начал читать из своих неофициальных и часто неразборчивых заметок:
– Казначей: провизии на девять недель, всех видов, кроме вина, которого на тридцать девять дней. Запасы: сто тринадцать тонн воды, говядина в отличном состоянии, свинина иногда сморщивается при варке, остальная провизия в отличном состоянии. В разделении порций участвуют помощник штурмана, помощник боцмана, старшие марсовые и старшина рулевых. Довольно прилично снабжены припасами; такелаж и паруса в хорошем состоянии; две пары грот-вант изношены. Канонир: пороха на восемнадцать залпов, достаточно пыжей, на сорок залпов. Плотник: корпус в хорошем состоянии. Одна кница в носовой части укреплена двумя чиксами. Мачты и реи в хорошем состоянии. Далее...
– Это был великолепный квартет, поистине прекрасный, – сказал Стивен, когда они с Геганом стояли у дверей кают-компании, а казначей уже ушел вперед.
– Полностью с вами согласен, – ответил Геган. – И я восхищался тем, как и вы, и капитан одновременно прижимали две струны. Но я рад, что мы не смогли продолжить. Это было так прекрасно, и я боялся, что, если мы начнем все сначала, это может занять много времени, и я пропущу последнюю собаку.
– Уверен, что это прекрасный зверь.
– О, сэр, – сказал Геган с той деликатной добротой, которую молодые люди иногда приберегают для старых, невежественных и глупых собеседников. – Мне следовало бы сказать "собачью вахту". Последняя собачья вахта, вторая из тех двух коротких вахт в конце дня, знаете? Когда мы идем под очень умеренными парусами, и делать особо нечего, и вряд ли будут свистать всех наверх, мы, мичманы, чья вахта сейчас не на палубе, часто лазим по такелажу. Мы называем это "летать по мачтам".
– Я слышал об этом; более того, я даже не раз за этим наблюдал. Однако этим не всегда занимаются только молодые и легкие джентльмены. Капитан Обри и адмирал Митчел однажды взобрались на самую верхнюю точку судна, название которого я забыл: поспорили на дюжину бутылок шампанского.
– Что вы говорите, сэр! И кто же выиграл, скажите, пожалуйста?
– Честное слово, адмирал сказал, что он; а кто же будет возражать адмиралу, старшему по званию? Старшинство есть старшинство, вы же знаете.
– Да, сэр, разумеется. Но теперь, если вы позволите, сэр, я должен спуститься вниз, убрать гобой и переодеться. Мы со стариной Дормером поспорили, кто первым дотронется до грот-брам-стенги.
Геган сбежал по трапу и с легким сердцем отбросил свои лучшие туфли с серебряными пряжками в дальний угол. В каюте был только Кэллаган, который при свете свечного огарка сосредоточенно писал письмо своей возлюбленной; он поднял голову и спросил, как прошел обед в капитанской каюте.
– О, прекрасно, очень хорошо, как только я освоился: жареная треска, конечно, затем пара огромных цыплят, каплунов, кажется, и доктор все отрезал мне великолепные куски и передавал сосиски. Из приличия я не мог отказаться. А еще был яблочный пирог размером со средней величины колесо и, конечно, сыр.
– А что пили?
– Херес, кларет, а затем портвейн, – Пока Геган говорил, он снял и сложил всю свою парадную одежду, и теперь на нем была полосатая шерстяная рубашка и старые парусиновые брюки.
– Ну, надеюсь, ты не слишком много съел. Надо быть поосторожнее. Я много раз видел, как мичманов тошнило их обедом только из-за того, что они слишком рано после еды решили поиграть в обезьян на верхнем такелаже.
Корабли, блокировавшие Брест возле Уэсана или ближе к берегу в самом заливе, так страдали от сильнейших юго-западных ветров, нередко приносивших дожди, или северных и северо-восточных, которые могли позволить противнику выйти в море, что это требовало самого пристального внимания, так что у юнг и мичманов, не говоря уже о более атлетически сложенных офицерах, было мало шансов порезвиться на мачтах, и, когда представился такой случай, они воспользовались им в полной мере. Стивен Мэтьюрин, хотя и был на борту в основном зрителем, любил постоять на юте или шканцах корабля со здоровой командой (на судне с больным экипажем он проводил большую часть времени в лазарете) и понаблюдать за различными маневрами, а в периоды относительного безделья команды – за танцами на баке и "полетами по мачтам", но ему редко доводилось видеть такое многочисленное сборище. Прямо перед ним матрос со скрипкой и еще один с тамбурином наигрывали матросский танец для тесной компании на баке, где более опытные танцоры исполняли действительно очень сложные па, к восторгу своих друзей, которые в такт хлопали в ладоши; но его внимание привлекло большое количество молодых парней и мальчишек. На борту "Беллоны" их было человек пятьдесят, если не больше: офицерская прислуга, подмастерья канонира, боцмана, плотника и других, а также обычные корабельные юнги, и почти все они собрались либо в проходе вдоль левого борта, ведущем с бака на шканцы, либо уже были на мачтах, скользя среди такелажа и иногда делая большие прыжки с одной снасти на другую, как гиббоны, высоко-высоко над палубой. Кое-кто носился наперегонки, другие просто развлекались, двигаясь удивительно легко и уверенно. Мичманы, с другой стороны, – в самом широком смысле, от помощника штурмана до волонтера первого класса, иначе говоря, "молодые джентльмены" в целом, – держались на самих шканцах, где они имели право находиться, либо в проходе вдоль правого борта; и они тоже большую часть времени проводили высоко в воздухе, так что казалось, что они совсем ничего не весят, за исключением тех случаев, когда они с огромной скоростью скользили вниз по тросам и с глухим стуком приземлялись на палубу. Пока Стивен стоял и наблюдал за ними, толстый мичман по фамилии Дормер, – парень, с которым Гегану предстояло соревноваться, – спустился по грот-брам-бакштагу с такой скоростью, что у него подогнулись колени. Стивен помог ему перебраться через сетку из коек на палубу и спросил, не обожгло ли ему руки трение.
