Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Тихо, но не незаметно. Конечно же, все видели, как шлюпка отчаливала, и, само собой, капитан Пуллингс его встретил, и, разумеется, там были до блеска намытые юнги, подававшие фалрепы, пока он проворно поднимался, что было и к лучшему, поскольку за ним немедленно последовал доктор Мэтьюрин, такой же непривычный к некоторым аспектам морской жизни, как мистер Обри к изящной литературе, и даже менее того, поскольку совсем недавно Джек читал вслух "Макбета", очаровав своих дочерей, в то время как Стивен не думал ни о кораблях, ни о море с тех пор, как ступил на берег, и ухитрился забыть почти все из того немногого, что он когда-либо знал; более того, он успел впасть в какое-то задумчивое оцепенение и очнулся за мгновение до того, когда шлюпка стала к борту и ее равномерное движение прекратилось. Бонден и большинство гребцов были хорошо знакомы с его периодической рассеянностью и прекрасно знали о его слабых морских навыках; и хотя море было спокойным, как пруд с утками, они заботливо подталкивали его сзади, умоляя "хвататься за эти веревки, сэр, за эти мягкие штуки", и поочередно ставили его ноги на ступеньки, в конце концов доставив его на борт сухим, что само по себе было немалым достижением.

И все же, оказавшись на корабле, он продолжал оглядываться по сторонам с несколько туповатым, ошеломленным видом. Долгое время и тысячи километров морей и океанов он провел на маленьком фрегате; и хотя много лет назад он недолго плавал на линейном корабле, воспоминания об этом совершенно стерлись, и теперь "Беллона" поразила привыкшего к "Сюрпризу" доктора своей необъятностью, и он, совершенно сбитый с толку, с изумлением смотрел на ютовую надстройку и всех этих многочисленных матросов. Он почувствовал себя уязвимым, и лицо его приняло холодное, замкнутое выражение; но его старый друг Том Пуллингс, подошедший пожать ему руку и поприветствовать на борту, был знаком с причудами доктора даже лучше, чем матросы, и, говоря очень громко и внятно, сказал ему, что двое из его ассистентов прибыли на борт вчера вечером и теперь ждали его в лазарете; возможно, он хотел бы повидаться с ними, прежде чем Том представит ему офицеров.

– Мистер Уэзерби, – обратился он к румяному парнишке в новенькой форме. – будьте добры, проводите доктора в лазарет.

Они спустились вниз, на верхнюю орудийную палубу с ее длинными рядами восемнадцатифунтовых орудий по обоим бортам, потом еще ниже на главную орудийную палубу, сейчас полутемную из-за того, что орудийные порты закрыты для покраски.

– Вот где я обитаю, сэр, – сказал юноша, указывая на оружейную. Стивен был в штатском и не проявлял никаких признаков того, что когда-либо путешествовал по морям, и парнишка все ему объяснял. – Знаете, сэр, я еще не получил звания мичмана, так что я обедаю с канониром и полудюжиной других ребят, и жена канонира очень добра к нам. Она нас учит, как починять одежду. А теперь, сэр, – Он повел Стивена вперед. – вот сюда, пожалуйста, смотрите под ноги, за этой ширмой спят матросы, набившись битком, когда койки спускают вниз. А вот здесь, за этими ширмами, – то, что мы называем лазаретом.

В темноте показались две фигуры, едва различимые, но явно нервничающие.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал Стивен. – Я судовой врач, Мэтьюрин.

– Доброе утро, сэр, – ответили они, и первый ассистент сказал: – Меня зовут Смит, сэр, Уильям Смит, ранее я работал на "Сераписе" и больнице в Бриджтауне.

Второй, покраснев, сказал, что его зовут Александр Маколей, что после окончания учебы он работал в больнице Гайс, где почти пять месяцев делал перевязки у мистера Финдлея, и это его первое назначение на корабль.

– Мы что, действительно находимся в лазарете "Беллоны"? – потрясенно спросил Стивен. – Мистер Уэзерби, будьте так добры, поднимитесь на шканцы и спросите вахтенного офицера, можно ли открыть орудийный порт.

Не успел он договорить, как раздался скрип и скрежет, и крышка ближайшего порта поднялась, впустив квадратный луч света и показав два дружелюбных лица – Джо Плейса и Майкла Келли, сопровождавших Джека Обри еще со времен его первого брига "Софи" и бывших очень старыми друзьями Стивена.

– Джо Плейс и Майкл Келли, – сказал Стивен, пожимая им руки через порт. – Очень рад вас видеть. Джо, как заплата на твоем черепе поживает?

Матросы резко подняли головы, услышав какой-то приказ сверху.

– Есть, сэр, – крикнули они невидимому отсюда офицеру, незаметно подмигнули Стивену и исчезли.

Стивен повернулся к окружавшему его безобразию.

– Неужели такое возможно? – воскликнул он, глядя на кое-как сложенную парусиновую ширму, несколько пустых коек, еще немного свисающей парусины с оборванными краями, а затем на обширное пространство нижней палубы, сейчас пустое, если не считать рядов тридцатидвухфунтовых пушек и столов для матросов, висящих между ними, но по ночам забитое сотнями моряков и морских пехотинцев, за исключением вахты на палубе, храпящих и тяжело дышащих во сне, страдающих от недостатка воздуха, опасного для них самих и губительного для пациентов лазарета. – Я глазам своим не верю. Это же настоящее варварство, Средние века. Это самая нездоровая часть корабля: воздух непригоден для дыхания, больному невозможно сходить по нужде, матросы топчутся взад и вперед, крики и вопли при каждом приеме пищи, при каждой смене вахты, и жуткая вонь, хотя палубу вымыли, потому что она все еще влажная, что тоже само по себе вредно, – Он принюхался, потом еще раз, и узнал и запах, и смутно видные перегородки: это был хлев для корабельных свиней. Он слышал об этом раньше и видел однажды, в самом начале своей карьеры. – Быть такого не может. Кто сейчас в лазарете?

– Я думаю, их всех перевели в Хаслар, когда умер прошлый хирург, – как говорят, от алкогольного отравления.

– Просто безобразие какое-то, – сказал Стивен, имея в виду не столько алкогольное отравление, сколько окружавший его ужасный лазарет. – Давайте посмотрим на аптечный склад, а потом я сделаю свой доклад. Мистер Уэзерби, прошу вас, проводите меня.

Юнга повел их дальше, к трапу, где хлев был виден еще отчетливее, а запах был еще сильнее, – свиньи смотрели на них маленькими умными глазки, полными любопытства, – и ниже, в темноту нижней палубы, под ватерлинией, где при слабых отблесках отраженного света, который просачивался сквозь несколько решеток между палубами и исходил от немногочисленных фонарей, они почти ощупью добрались до того места в корме, где была каюта мичманов – шумное, беспокойное место. В данный момент там находились только четверо молодых джентльменов, одна обезьяна и бульдог, но их было слышно издалека, и парнишка сказал:

– Я бы не осмелился войти, сэр, если бы вас не было со мной. Прошу вас, смотрите под ноги.

– А что бы случилось, войди вы туда один? – спросил Стивен.

– Более старшие ребята и помощники штурмана начали бы меня шпынять, сэр, и натравили бы бульдога, – Он открыл дверь и отступил в сторону.

– Добрый день, джентльмены, – сказал Стивен во внезапно наступившей тишине. Перед ним были несколько совершенно разных существ: один смуглый, свирепого вида парень, сидевший на палубе и пытавшийся читать с помощью огарка свечи; двое долговязых юношей, одежда которых уже не закрывала запястья и лодыжки; и подросток лет четырнадцати, низкого роста, настоящий бесенок, который пытался научить обезьяну стоять на голове. Но они сразу поняли, что с этим посетителем шутить не стоит, и ответили на его приветствие, встав со всем изяществом, на которое были способны, в то время как бесенок совершенно без всякой необходимости придушил бульдога, который попытался подойти к доктору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Стивен оглядел помещение, которое должно было стать его боевым постом и операционной в случае сражения, – довольно просторное, поскольку в нем обычно размещалось около десятка молодых людей, – и прошел дальше к корме.

– О, сэр, – снова воскликнул мистер Уэзерби. – пожалуйста, смотрите под ноги.

И вполне вовремя: люк в кормовую крюйт-камеру был открыт, и в нем, на высоте полуметра над палубой, виднелась голова канонира. Лицо его, обычно серьезное, расплылось в улыбке, и он протянул правую руку.

– О, доктор, – воскликнул он. – мы узнали, что вы прибываете, и были очень рады. Роули, я служил помощником канонира на старом "Ворчестере".

– А, ну, конечно, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Серьезная рана осколком в большой ягодичной мышце. Как она поживает?

– Вы ни за что не поверите, сэр. Я показал ее своей старухе, когда вернулся домой. Я показал ей шрам – то, что от него осталось, – и сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", ха-ха-ха! – С этими словами он исчез, как чертик обратно в табакерку, захлопнув за собой люк.

Смит открыл дверь аптечного склада, и оттуда хлынул яркий свет, исходивший от висевшего внутри фонаря для операций.

– Надеюсь, вы не сочтете меня слишком суетливым, сэр, – сказал он. – Но вчера вечером казначей сказал мне, что со склада отдела здравоохранения флота доставили кое-какие припасы, и, чтобы не оставлять их на попечение стюарда, я решил сложить их в аптечные шкафы. Я был как раз этим занят, когда ваша шлюпка подошла к борту, поэтому все оставил, как было. Боюсь, что все не влезет.

Люк внезапно открылся, и снова появилось сияющее лицо канонира.

– Я сказал: "Кейт, если бы ты умела шить так же хорошо, как доктор, я бы устроил тебя швеей и жил бы себе припеваючи", – И люк снова захлопнулся, заглушая его хохот.

– Вы отлично справились, мистер Смит, – сказал Стивен, оглядывая крошечный закуток с выдвижными ящиками, полками для бутылок и нишами. – Но, боюсь, вы правы. Это все, – Он кивнул на порошки, сушеные корни, лекарства, мази, бинты, перевязочные материалы, жгуты и тому подобное, разложенное на полу. – никогда сюда не влезет. Нам придется это перенести – набить – в аптечный склад правого борта.

– Прошу прощения, сэр, – сказал нерешительно Смит. – но по правому борту нет аптечного склада.

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен. – Пятьсот девяносто душ, которых я должен лечить с помощью одного жалкого уголка размером два на три метра! Всех до одного, из этого закутка. Очень хорошо, господа, будьте так добры, перенесите это все пока сюда, в мою каюту, – Он открыл дверь комнатушки размером полтора на два метра. – а я пойду и доложу капитану. Богом клянусь, мой отчет ему не понравится.

– Дорогой доктор, что случилось? – вскричал Том Пуллингс, когда доктор ворвался к ним.

– Стивен, вы что, упали? – спросил Джек, вскакивая и беря его за руку, потому что тот был неестественно бледен, а в глазах у него был недобрый блеск.

Он холодно оглядел каждого по очереди, а затем, тщательно сдерживаясь, сказал:

– Я только что обнаружил, что на этом... этом судне, ибо я не хотел бы называть его мерзкой посудиной, такой отвратительный лазарет, который опозорил бы даже турок, за который покраснело бы даже племя готтентотов, будь я проклят. Это настолько отвратительное помещение, что я отказываюсь в нем работать, и, – Теперь его голос уже дрожал от волнения. – если его нельзя будет превратить в нечто, менее похожее на Голгофу, предназначенную скорее для убийства, чем для спасения, то я умываю руки, – И он в самом деле начал мыть руки, глядя на их потрясенные лица. – Я умываю руки и говорю: стыд и позор.

– Прошу вас, Стивен, садитесь, – мягко сказал Джек, подводя его к стулу. – Пожалуйста, сядьте и выпейте бокал вина. Прошу, давайте не будем ссориться.

Пуллингс был слишком расстроен, чтобы что-либо сказать, но он налил им мадеры, и они оба посмотрели на Стивена с бесконечным беспокойством. Он был по-прежнему бледен и все еще взбешен.

– Кто-нибудь из вас хоть раз был в этом отвратительном лазарете? – спросил он, пронзая взглядом сначала одного, потом другого. О, какова нравственная сила этого совершенно неподдельного, абсолютно бескорыстного и праведного гнева!

Джек медленно покачал головой: по крайней мере, в этом вопросе его совесть была чиста. Том Пуллингс сказал:

– Полагаю, я, должно быть, проходил мимо, направляясь посмотреть на хлев для свиней; но поскольку всех больных выписали на берег еще до того, как я поднялся на борт, там никого не было, поэтому я не заметил, что там все было так плохо.

Стивен сказал им, что лазарет, где нет ни покоя, ни света, ни воздуха, не может быть хорошим ни в каком отношении; он рассказал им все в мельчайших подробностях; и, когда его волнение немного поутихло, доктор сказал, что единственный лазарет на этом линейном корабле, в котором он согласится работать, должен изгнать свиней в пользу больных христиан, должен находиться на носу, прямо под баком, и в нем должен быть свет, свежий воздух и доступ к гальюну в соответствии с планом, разработанным в высшей степени изобретательным и по-настоящему доброжелательным адмиралом Маркхэмом[55]55
  Джон Маркхэм (1761–1827) – британский морской офицер, адмирал. По-видимому, первый специально построенный лазарет, спроектированный капитаном Маркхэмом на корабле «Кентавр», был создан по настоятельным рекомендациям Троттера, выдающегося хирурга британского военно-морского флота.


[Закрыть].

– Доктор, – воскликнул Том. – только скажите, и я немедленно пошлю за плотником и всей его командой. Если вы дадите им нужные указания, ваш образцовый лазарет по проекту Маркхэма будет готов к вечеру.

Напряжение спало, и Стивен выпил немного вина; его лицо, все еще неприятно желтоватое, приобрело естественный оттенок, потеряв бледность ярости; он улыбнулся им, и капитан Пуллингс послал за плотником.

– Стивен, – робко сказал Джек. – я думал провезти вас по другим кораблям, чтобы вы познакомились с их капитанами и офицерами, но, осмелюсь сказать, обустройство подходящего лазарета отнимет у вас большую часть времени.

– Вы правы, – ответил Стивен. – Времени и энергии. Том, у вас же есть на борту столяры, не так ли? Я хотел бы оборудовать полноценную аптеку там, где раньше свиньи резвились в свое удовольствие, а не посылать на корму каждый раз, когда мне нужно сделать микстуру. Джек, прошу вас извинить меня, если я отложу встречу со всеми этими джентльменами до совместного обеда у вас.

ГЛАВА IV

Когда капитан Обри, его стюард и рулевой были в море, дом в Эшгроуве во многом сохранял свой по-морскому опрятный вид благодаря их бывшим товарищам по кораблю, которые жили в нем и поблизости и выполняли свои обычные обязанности по мытью, чистке и покраске всего, что попадалось на глаза, настолько прилежно, насколько позволяли их возраст и отсутствие конечностей, к восхищению всех домохозяек, живших в окрестностях. Но семейный дом в Вулкомбе, который Джек недавно унаследовал, всегда превращался обратно в жилище обычного сухопутного землевладельца. Миссис Обри проводила большую часть своего времени в Эшгроуве, а Вулкомб был оставлен на попечение Мэнсона, потомственного дворецкого, и нескольких слуг, получавших жилье и харчи.

И все же, когда Джек был дома и устраивались приемы, особенно с участием гражданских, Мэнсона вызывали в Хэмпшир, где ему приходилось несладко. Он действительно превосходно понимал основные обязанности дворецкого: присматривал за вином в бочках, разливал его по бутылкам, аккуратно расставлял бутылки по полкам и, в конце концов, разливал их содержимое в графины, подавая вино к столу в надлежащем виде и нужной температуры. При этом он выполнял свои обязанности по подаче вина хозяевам и гостям с должным достоинством. Но моряки нисколько не ценили все эти его навыки; они презирали его за то, что он запустил Вулкомб, где генеральная уборка проводилась только раз в год, весной, а не каждый день на рассвете, и их возмущали малейшие намеки на какое-либо ущемление их прав, привилегий или морских обычаев.

В день званого обеда для капитанов шум, вызванный одним из таких разногласий, заставил Софи поспешить в столовую. Когда она открыла дверь, звуки стали еще громче: Киллик, чье неприятное желтоватое лицо стало почти белым от ярости, загнал Мэнсона в угол и, угрожая ему ножом для рыбы и пронзительно крича, объяснял ему, что он нехороший человек, с таким множеством красочных и непристойных подробностей, что Софи тут же захлопнула за собой дверь на случай, если дети услышат.

– Как тебе не стыдно, Киллик, как не стыдно! – воскликнула она.

– Он мое столовое серебро трогал, – ответил Киллик, указывая дрожащей рукой с ножом на прекрасное, сверкающее блюдо на обеденном столе. – Он переложил три ложки своими большими жирными пальцами, и я видел, как дыхнул на этот нож.

– Я всего лишь хотел его протереть.

– Я тебя сейчас самого протру... – начал Киллик со вновь вспыхнувшей яростью.

– Тише, Киллик, – сказала Софи. – Коммодор сказал, что ты должен стоять за его стулом в своем лучшем синем сюртуке, а Мэнсон – у него за спиной в фиолетовой ливрее, а Бондену следует позаботиться о приличных перчатках. Поторопись-ка. Нельзя терять ни минуты.

Действительно, нужно было спешить. Приглашения были разосланы на время с половины четвертого до четырех, и по многолетнему опыту Софи знала о флотской пунктуальности, так что между половиной и тридцатью пятью минутами четвертого обязательно начнется внезапный наплыв гостей. Она окинула взглядом сверкающий стол, на котором все было аккуратно разложено, переставила одну вазу с розами и поспешила надеть великолепное платье из алого шелка, подаренного Джеком и почти невредимым пережившего невыносимо трудное путешествие из Батавии.

Она сидела в гостиной, стараясь прекрасно выглядеть и, как она надеялась, убедительно изображая спокойствие и предвкушение приятного события, когда Джек ввел первого из своих капитанов, Уильяма Даффа с "Великолепного", – высокого, атлетически сложенного, исключительно привлекательного мужчину лет тридцати пяти. За ним последовали Том Пуллингс и Ховард с "Авроры", Томас с нежеланной "Темзы", Фиттон с "Проворного", и вскоре все были в сборе – или почти все.

– А где же доктор? – прошептала она Киллику, когда он проходил мимо с подносом, уставленным бокалами. Он быстро огляделся по сторонам, и неестественное для него дружелюбное, с застывшей ухмылкой, выражение лица сменилось на более привычную оскорбленную суровость, и, незаметно кивнув ей, он поспешил выйти.

На флоте с незапамятных времен установилось правило, что чем выше моряк в звании, тем позже его кормят. Будучи мичманом, Джек Обри, как и простые матросы, обедал в полдень. Когда его произвели в лейтенанты, он и его товарищи по кают-компании обедали в час дня, а когда он командовал кораблем, он ел на еще полчаса или даже на целый час позже. А теперь, когда он на какое-то время стал командующим эскадрой, было решено, что ему следует обедать еще позже, подобно настоящим адмиралам. Но желудок у него, как и у его гостей, по-прежнему был капитанским. Он проголодался еще до трех, а в половине четвертого он уже зевал и разевал рот от голода. Беседа, хотя и поддерживаемая настойчивыми усилиями Софи, оливками и маленькими бисквитами, которые разносили на подносах матросы в синих куртках, плимутским джином, мадерой и хересом, уже начала затухать или становиться несколько натянутой, когда дверь открылась и вошел Стивен – на удивление стремительно, словно его подтолкнули сзади. На нем был приличный черный костюм, напудренный парик плотно лежал на голове, а белый шейный платок был повязан идеально аккуратно и так туго, что он едва мог дышать. Он все еще выглядел несколько ошеломленным, но, быстро придя в себя, поклонился присутствущим и поспешил извиниться перед Софи, объяснив, что "размышлял о балабанах и совсем позабыл про время".

– Бедный Стивен, – сказала она, ласково улыбнувшись. – вы, должно быть, ужасно проголодались. Джентльмены, – позвала она, вставая, к облегчению всей компании. – не пройти ли нам в дом, оставив представления на потом? – и шепотом добавила: – Стивен, налегайте на суп и хлеб: пирог с олениной, возможно, не совсем получился.

После надлежащих церемоний и попыток пропустить друг друга вперед в дверях стол быстро заполнился: Софи сидела на одном конце, Джек – на другом. Стивен, как ему и было велено, с энтузиазмом набросился на суп, необыкновенно вкусный, приготовленный главным образом из омаров c тщательно очищенными клешнями, плавающих в розоватой гуще, и, когда первый голод был утолен, он оглядел стол. Поскольку это было, по сути, светское мероприятие, организованное Софи, рассадка гостей была необычной с точки зрения флотских званий, хотя она учла старшинство и усадила Уильяма Даффа справа от своего мужа, в то время как слева от него сидел юный Майкл Фиттон, сын бывшего сослуживца и близкого друга Джека. Что касается ее самой, то соседями у нее были два исключительно застенчивых офицера: Том Пуллингс, лицо которого было изуродовано раной, а голос больше напоминал фермера, чем моряка, из-за чего он чувствовал себя в обществе неуютно, и Карлоу с "Ореста", у которого вообще не было причин для робости, поскольку у него были хорошие связи и отличное образование, но который, тем не менее, ненавидел обедать в гостях, поэтому ей казалось, что за ним нужно присматривать.

Стивен оглядывался по сторонам. Он не был особенно общительным человеком, – скорее наблюдателем, чем участником, – но ему нравилось смотреть на своих товарищей и довольно часто нравилось их слушать. Слева от него сидел капитан Дафф, оживленно обсуждавший с Джеком разрубные ванты, и Стивен не мог различить никаких признаков тех наклонностей, какие ему приписывались. Более того, он бы поклялся, что Дафф должен был пользоваться большим успехом у женщин. Хотя то же самое, подумал он, можно было сказать и об Ахиллесе. Его мысли обратились к разнообразию этого аспекта сексуальности: относительно прямолинейный средиземноморский подход; весьма своеобразные заведения, расположенным рядом с адвокатским кварталом в Лондоне; чувства скрытой вины и одержимости, которые, казалось, усиливались с каждым пятым или десятым градусом северной широты. По другую сторону стола, не прямо напротив Стивена, а по диагонали, сидел Фрэнсис Ховард с "Авроры" – возможно, лучший знаток греческого языка на флоте: он провел три счастливых года в восточной части Средиземного моря, собирая древние надписи, и Стивен надеялся, что будет сидеть рядом с ним. Справа от Ховарда он увидел Смита с "Камиллы" и Майкла Фиттона – смуглолицых, круглоголовых, веселых, сообразительных на вид молодых людей, которых часто можно было встретить на флоте. Их никогда нельзя было бы принять за солдат. Почему служба в военном флоте так привлекала круглоголовых людей? Что, интересно, сказал бы об этом френолог Галль[56]56
  Франц Йозеф Галль (1758-1828) – австрийский врач и анатом, основатель френологии.


[Закрыть]? Сосед Стивена справа, капитан Томас, тоже был круглоголовым и сильно загорелым, но его нельзя было назвать ни молодым, ни жизнерадостным. После очень долгой службы в качестве командира судна, главным образом в Вест-Индии, он получил звание капитана и 32-пушечный фрегат «Эусебио», который был уничтожен ураганом в 1809 году; а теперь он командовал «Темзой». Он был самым старшим из присутствующих, и на его властном лице застыло выражение неодобрения и постоянного недовольства. На флоте его прозвали «Пурпурным Императором».

– Сэр, – прошептал Стивену на ухо знакомый голос. – у вас рукав в тарелке, – Это был Джо Плейс, старый баковый матрос, в белых перчатках и куртке столового слуги.

– Спасибо, Джо, – сказал Стивен, поднял руку и поспешно вытер рукав, с тревогой взглянув на Киллика.

– Великолепный суп, сэр, – сказал Дафф, улыбнувшись ему.

– Настоящая амброзия, сэр, и в самый подходящий момент, – сказал Стивен. – но может оставить жирное пятно на черном сукне. Не могли бы вы передать кусок хлеба? Он должен помочь лучше, чем моя салфетка.

Они продолжили разговор, очень хорошо поладив друг с другом, и когда после первого блюда перед Стивеном поставили запеченную телячью вырезку, он сказал:

– Сэр, позвольте мне отрезать вам кусочек.

– Вы очень любезны, сэр. Я очень не люблю что-либо резать.

– А вам, сэр? – спросил Стивен, повернувшись к Томасу.

– С вашего позволения, – сказал Пурпурный Император. – Вы режете мясо так аккуратно, как хирург.

– Дело в том, что я и самом деле хирург, так что гордиться тут нечем. Я корабельный врач на флагмане коммодора, если можно так выразиться. Меня зовут Мэтьюрин.

Джо Плейс издал громкий, грубый смешок, пытаясь заглушить его белой лайковой перчаткой, и Стивен с Даффом, улыбаясь, оглянулись на него. Томас выглядел взбешенным.

– А, вот как, – произнес он. – я думал, что это обед для офицеров, для командиров кораблей, – и больше ничего не сказал.

– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен на следующее утро. – вы устроили нам роскошный пир. Когда я в следующий раз увижу отца Джорджа, мне придется признаться в грехе жадности – сознательной, намеренной алчности. Я брал добавку пирога с олениной не один, а целых три раза. И капитан Дафф тоже, мы друг другу накладывали куски.

– Я так рада, что вам понравилось, – сказала она, с нежностью взглянув на него. – Но как же я сожалею, что вам пришлось сидеть рядом с этим сердитым старым брюзгой. Джек говорит, что он всегда чем-то недоволен, всегда против чего-то возражает; и, как многие из этих вест-индских капитанов, больше всего озабоченных внешним лоском, он думает, что если может так загонять своих матросов, чтобы они были способны менять брам-стеньги за тринадцать минут и заставлять всю медь сиять, как золото, днем и ночью, то они обязательно смогут победить любой из тяжелых американских фрегатов, не говоря уже о французах. Он собирается попросить адмирала заменить его.

– Если позволите, сэр, капитан Том в двуколке уже у дверей, – сказал Джордж.

– Но он же сказал, что в девять! – воскликнул Стивен, доставая свой любимый брегет. Хотя эти часы были с автоматическим заводом и более надежными, чем сам Банк Англии, он дважды встряхнул их. Платиновый сердечник, благодаря которому они всегда были заведены, отозвался приглушенным звуком, но стрелки по-прежнему показывали десять минут десятого. – Боже правый, – сказал он. – Уже десять минут десятого. Простите, Софи, мне надо бежать.

Пока он был командиром судна и капитаном, Джек Обри никогда не обсуждал со Стивеном офицеров своего корабля; будучи коммодором, он рассказал ему о Даффе, но скорее просто как медику, а не в каких-либо других целях. Он мог бы рассказать ему и о недостатках Пурпурного Императора, поскольку предыдущее правило не действовало, ведь Стивен и Император не были товарищами по кают-компании, более или менее связанными лояльностью общества офицеров, но вряд ли он стал бы сразу заводить об этом разговор.

Том Пуллингс не был связан такими формальностями. Он знал Стивена с тех пор, как был еще мичманом, и всегда разговаривал с ним без малейшей стеснительности.

– Этот человек никогда не должен был стать больше, чем помощником штурмана, – сказал он, когда они чудесным утром ехали в Портсмут, обсуждая вчерашний обед и присутствовавших на нем гостей. – Ему никогда не следовало давать власть: он не знает, что с ней делать, поэтому постоянно отдает приказы, чтобы скрыть это. Он всегда считает себя несправедливо обойденным, всегда на кого-то злится. Иногда можно встретить таких отцов в больших семействах. Они всегда кого-нибудь хотят выпороть, или посадить на хлеб и воду, или оставить без ужина за то, что они открыли рот в неподходящий момент. Он превращает жизнь для всех остальных на корабле в ад, и, судя по его кислой роже, ему самому немногим лучше. Ох уж эта его гордость! Даже лорд Нельсон никогда так не возносился. Если вы испустите газы на шканцах корабля этого человека, даже в подветренную сторону, как это и положено, вы оскорбите представителя короля. Подумаешь! А ведь он никогда и в бою не был.

– По правде сказать, в бою не были многие из морских офицеров.

– Верно. Но он думает, что те, кто были, матросы и все остальные, презирают его за это и смеются у него за спиной; вот он и вымещает это на них, как и на всех остальных. Как я надеюсь, что коммодор от него избавится. В этой эскадре нам нужен боевой капитан, а не первый лейтенант королевской яхты с двойным чернением рей, – шкипер, чьи матросы умеют стрелять из пушек и которые будут следовать за ним, как экипаж "Софи" следовал за нами. Боже мой, вот это был денек! – Том рассмеялся, вспомнив высокий борт испанского тридцатидвухпушечного фрегата и то, как он и пятьдесят три его товарища с четырнадцатипушечного шлюпа "Софи" взобрались на него вслед за Джеком Обри, победили триста девятнадцать испанцев, находившихся на борту, и доставили этот корабль в качестве приза в Порт-Маон[57]57
  Том вспоминает события, описанные в первом романе серии.


[Закрыть].

– Действительно, то было удивительное дело, – отозвался Стивен.

– Более того, – сказал Том. – канонир с "Темзы" сказал нашему канониру, что за последние восемь месяцев они не израсходовали даже своего запаса на учебные стрельбы; время от времени пушки выкатывали из портов и возвращали назад, но не стреляли; и он сильно сомневался, – бедняга чуть не плакал, когда говорил об этом, – что они могут дать два бортовых залпа за пять минут. Они ведь только палубу драили да краску обновляли.

– Вы имеете что-нибудь лично против капитана Томаса, коммодор? – спросил адмирал. – Вы подозреваете, что он может проявить себя недостойно?

– О, нет, сэр, что вы. Я не сомневаюсь, что он смел, как...

– Лев?

– Верно. Благодарю вас, сэр. Смел, как лев. Но я твердо убежден, что в этой эскадре артиллерийская подготовка имеет первостепенное значение, а команду корабля, способную дать по крайней мере три прицельных бортовых залпа за пять минут, нельзя натренировать за короткое время.

– Почему вы думаете, что "Темза" на это не способна?

– Сам капитан подтвердил, что они никогда не засекали время, а отчеты канонира показывают, что даже мизерный официальный запас пороха и ядер не был израсходован.

– Тогда вам придется с ними поработать. Нет, Обри, я не могу заменить "Темзу", и вам придется обходиться тем, что есть. Это очень даже неплохая эскадра для молодого человека вашего возраста. Я никогда не видел корабля в лучшем состоянии, чем "Темза", и герцог Кларенс сказал то же самое, когда поднимался на борт в Норе. В любом случае, теперь мы не будем ничего менять. Учитывая, что ветер с таким зловещим упрямством дует с юго-востока, у вас, вероятно, будет в запасе несколько недель, прежде чем вы окажетесь в назначенном месте. С другой стороны, в качестве компенсации за то, что мы забрали у вас "Пирам", я собираюсь передать вам "Лавр" и, более того, наконец-то сообщить дату вашего отплытия. Если позволят ветер и погода, вы отправитесь в место встречи у островов Берленгаш[58]58
  Архипелаг из небольших островов в Атлантическом океане, расположенный на расстоянии 10-15 км от побережья Португалии.


[Закрыть], указанное в ваших приказах, в среду, четырнадцатого числа.

– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Я вам чрезвычайно признателен, и, если позволите, я сейчас же откланяюсь и поспешу на борт, чтобы подготовить все к среде четырнадцатого.