Текст книги "Коммодор (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
Первая стадия: в первый день болезни, самый легкий, больной много дремлет, хотя, несмотря на умеренно повышенную температуру тела, ощущение озноба возвращается. В это время язык влажный, шершавый. Кожа влажная, с частым обильным потоотделением.
– Прошу вас, мистер Смит, расскажите мне кратко о трех стадиях этого заболевания и их отдельных проявлениях. И было бы неплохо, если бы мистер Маколей тоже послушал и понаблюдал за симптомами, пока вы их называете, – сказал Стивен.
– Что ж, сэр, это второй день первой стадии, и мы можем ожидать, что жар спадет, а беспокойство и нервозность возрастут. Мы обнаружим, что моча нездоровая, мутная, возможно, с примесью крови – в любом случае, темная. И хотя наблюдавшиеся вчера мышечные боли и обильное потоотделение уменьшаются, пациент впадает во все большее уныние.
– Это очень полезно, очень ценно, что пациент может об этом узнать. Ибо, джентльмены, вы должны принять во внимание, что если он знает, что его мучения носят, как бы это сказать, механический характер, то есть они всего лишь часть болезни, общая для всех страдающих от нее, а не результат работы его собственного разума, и тем более не следствие приступа меланхолии или даже чувства вины, он гораздо лучше вооружен для борьбы с недугом.
– Да, сэр, – ответил Смит. – Пожалуйста, покажите язык. Я так и думал. Это второй день, и середина языка коричневая. Хотите, я подержу для вас зеркальце, сэр?
– Если это вас не затруднит.
– Завтра шершавость и нездоровый цвет исчезнут. Но я с сожалением вынужден сообщить, что завтра, на третий день первой стадии, у вас будет сильная рвота и слабость.
– Я уже ощущаю значительную слабость. Прошу вас, поднесите бокал к моим губам: я едва могу его поднять, не говоря уже о том, чтобы держать ровно...
Группа матросов, занятых натяжкой вант на фор-стеньге, ослабших из-за наступления сухого сезона, заметили, как их мичман ухватился за бакштаг и соскользнул на палубу, – вероятно, чтобы отправиться в гальюн. Они почувствовали себя свободнее, и один из недалеких матросов, снова возвращаясь к судовым сплетням, сказал:
– Итак, доктор не разрешил нам сойти на берег, опасаясь лихорадки, и у него самого теперь "желтый Джек", о-ха-ха-ха! Нас не отпускал, а теперь сам заболел: Бог его покарал.
– Смотри, как бы Баррет Бонден тебя не услышал, – сказал другой моряк. – а то он с тобой сделает то же, что и с Диком Роу, который теперь только половиной лица улыбается. А от второй немного осталось.
Вторая стадия: пульс становится реже и слабее, но температуры нет, более того, она даже ниже обычной. Крайнее беспокойство и желтый оттенок на коже и белках глаз. Черная рвота. Еще большее беспокойство, оцепенение, бред. Эта стадия продолжается неопределенное количество дней, прежде чем либо полностью прекратиться, либо перейти в третью.
Даже в этом оцепенении и бреду – довольно умеренном, по-видимому, смягченном листьями коки и более похожем на полусон, чем на горячечный бред, – Стивен постоянно ощущал успокаивающее присутствие Джека: тот тихо двигался по каюте, время от времени что-то говоря вполголоса, давал ему попить, поддерживал, пока его тошнило. В один из многочисленных моментов ясного сознания он услышал, как какой-то матрос на юте сказал:
– Не дыши рядом с потолочным окном, приятель: судовой хирург лежит прямо под ним, и воздух, который от него исходит, смертелен. Есть такое дерево на Яве, под которым если уснуть, то уже не проснешься. А это примерно то же самое.
– Киллик говорит, что это не заразно.
– Если это не заразно, то почему этот ублюдок приносит туда еду бегом, задерживая дыхание с куском угля во рту, потом бросается намазывать лицо уксусом и настойкой Грегори, а сам весь бледный и дрожит? Ага, не заразно, будь я проклят. Я видел, как они дохли в Кингстоне целыми палатами, пока даже сухопутным крабам не надоело их жрать.
Третья стадия: пульс становится чрезвычайно слабым и неравномерным; жар в прекордиальной области значительно усиливается, дыхание становится затрудненным, с частыми судорожными вздохами; пациент становится еще более тревожным и крайне беспокойным; пот течет по лицу, шее и груди; становится трудно глотать, появляются судороги, пациент постоянно теребит простыню. Кома может длиться восемь, десять или двенадцать часов, а потом наступает смерть.
А потом, на другой день – но сколько их прошло на самом деле? – он услышал голоса, громкие и ясные:
– Санитар помогал им обтирать его губкой; говорит, что никогда не видел такого желтого тела: все как у морской свинки, с фиолетовыми пятнами. Лекари сказали, что, если ему не станет лучше за пару дней, его спустят за борт в воскресенье, когда будет церковная служба.
Воскресенье прошло без похорон, а во вторник Смит и Маколей пришли и сказали ему:
– Сэр, теперь мы убеждены, что вы избежали третьей стадии. Щупать ваш пульс теперь – одно удовольствие, он все еще слабый, но ровный и четкий; вашими экскрементами мы тоже довольны. Внутренняя потеря крови с пятницы незначительна, и к вам уже возвращаются силы: вы почти можете поднять наполовину наполненный бокал, а ваш голос доносится до кормовой галереи. Пройдет еще много, очень много времени, прежде чем вы снова сможете бродить по лесу, но, несмотря на это, мы чувствуем, что теперь можем по-настоящему поздравить вас с выздоровлением.
– Поздравляю, сэр, очень рад, что вы поправились, – сказал Маколей, и оба осторожно пожали ему руку.
Прошло очень много времени, прежде чем Стивен смог бродить хотя бы по спальной каюте, но как только он научился ходить самостоятельно, да еще по качающейся палубе, на чужих, онемевших ногах, к нему быстро вернулись силы и появился замечательный аппетит. Но задолго до того, как он смог без посторонней помощи добраться до гальюна, ему стало противно от состояния собственной беспомощности.
– У болезни бесчисленное множество недостатков, многие из которых вам слишком хорошо известны, мой дорогой друг, – сказал он, когда они с Джеком сидели вдвоем в капитанской каюте. – и среди них, в некотором смысле, самым отвратительным является абсолютный эгоизм страдальца. Очевидно, что тело, делающее все возможное, чтобы выжить, естественным образом замыкается в себе; но разум, обитающий в этом теле, склонен наслаждаться поблажками со стороны окружающих, продолжая вести себя так же еще долго после того, как необходимость в этом отпадет. К моему горькому стыду, я почти ничего не знаю об успехе нашей экспедиции и даже о нашем местонахождении. Время от времени вы вскользь рассказывали мне о различных захватах судов, опасных ситуациях, штормах, об этом страшном харматтане, но я слишком мало слышал, чтобы составить связную историю. Будьте добры, передайте еще кусочек ананаса.
– Ну, мистер Смит сказал, чтобы вас не беспокоили, а главное, чтобы вы не волновались; и в целом, когда случалось что-то по-настоящему интересное, вроде того, как "Аврора" и Лавр" столкнулись с большой гаванской шхуной, вы всегда крепко спали.
– Господи, действительно, как я спал: это блаженное погружение в радужное забвение и выход из него, нет ничего более целебного. Но не могли бы вы рассказать мне, как продвигается эта часть нашей миссии, на каком мы сейчас этапе и оправдались ли ваши ожидания?
– Что касается этапа, то мы почти завершили плавание вдоль всего побережья. Мы зашли так далеко на восток, как я и планировал, – возможно, даже дальше, чем следовало, вплоть до самого Бенинского залива. Сейчас мы находимся недалеко от Невольничьего берега, и завтра или послезавтра, я надеюсь, бриги, действующие у побережья, подойдут к Уайде, где большой невольничий рынок. Как только мы разберемся с этим, я передам командование прибрежными судами Хенслоу, старшему по званию из командующих бригами, и отправлюсь к Сент-Томасу, чтобы поймать юго-восточные пассаты.
– Я помню, потом прощай, Фритаун, мы идем на север!
– Верно. Что касается наших успехов, то полагаю, что вряд ли кто-нибудь ожидал большего или даже таких результатов, каких мы достигли. Мы захватили восемнадцать работорговых судов и отправили их с призовыми командами: все или почти все будут конфискованы, особенно если учесть, что большинство из них были застигнуты врасплох, поскольку мы опередили новости о своем присутствии, и открыли по нам огонь, тем самым став пиратами.
– Великолепно, клянусь честью! Это составит не меньше пяти тысяч освобожденных чернокожих. Я и подумать не мог, что вы добьетесь таких успехов.
– Шесть тысяч сто двадцать человек, считая женщин; но было несколько португальских судов, которые нам пришлось отпустить, поскольку у них особый статус, если они грузятся в португальском поселении; и насчет нескольких есть сомнения, потому что любой командир, который захватывает судно, не нарушающее закон, несет ответственность за причиненный ущерб, а он огромен. Но даже и без них все прошло просто замечательно. На борту судов прибрежной флотилии было несколько прекрасных, энергичных офицеров. Одним из них был, конечно же, Хьюэлл; он прибудет завтра за распоряжениями по поводу Уайды, и, если вы почувствуете себя достаточно хорошо, я попрошу его прийти и зачитать вам журнал, рассказав о каждой стычке по очереди. Он был в самой гуще событий, а я сам почти ничего не видел, кроме того, как захватили шхуну из Гаваны.
– Мне бы это доставило огромное удовольствие. И все же, брат мой, несмотря на этот поразительный успех, вы выглядите печальным, измученным и встревоженным. Я не хочу навязывать вам ни малейшей откровенности, и если мои слова будут такими нескромными, как я подозреваю, я не стану возмущаться, если вы уклонитесь от этого разговора. Но ваша скрипка, которая поддерживала меня все эти недели, доносясь с кормового балкона, играет пианино-пианиссимо и всегда в ре-миноре. На бедном корабле что, какая-то течь, которую нельзя заделать? Ждет ли нас крушение?
Джек долго смотрел на него задумчивым взглядом, а потом сказал:
– Печальным – да, ведь мне никогда не нравилось руководить с расстояния, и смерть многих из тех молодых людей, которых я посылал в бой, глубоко огорчила меня. Измученным и встревоженным – да, потому что у меня есть две причины, две очень веские причины быть одновременно измученным и встревоженным. Первая заключается в том, что ветры, которые так долго были благоприятными, теперь стали очень нестабильными, и я очень боюсь, – как и Хьюэлл, – что это может продолжаться в том же духе еще несколько месяцев, что может помешать нам добраться до Сент-Томаса вовремя. А вторая причина в том, что, если мне удастся привести свою эскадру на место встречи вовремя, чтобы перехватить французов, я не уверен, как поведут себя все мои корабли. Мне горько говорить это, Стивен, хотя на корабле секретов нет, и я не думаю, что многое из этого станет для вас новостью. Дело в том, что два из них, на которых находится сорок процентов от числа всех наших орудий и около пятидесяти процентов от общей массы бортового залпа, управляются очень плохо. В результате всех наших учений они могут довольно хорошо стрелять и достаточно быстро спускать на воду шлюпки, но в целом эти корабли оставляют желать лучшего. Ни один из них никак нельзя назвать счастливым кораблем; и обоими командуют люди, которые совершенно не годятся для этой роли. Один из них – содомит, или, по крайней мере, все так думают, и он совершенно не ладит со своими офицерами, а дисциплина среди матросов совсем никуда; другой – кровавый тиран, который почем зря порет матросов, и никакой не моряк. Если бы я постоянно не одергивал его, у него на борту давно бы произошел мятеж, и самый кровавый, – Джек помолчал, рассеянно отрезал еще один ломтик ананаса и передал его Стивену. Стивен, кивнув, взял его, но ничего не сказал. Джек очень редко говорил таким образом, и этот монолог нельзя было прерывать. – Я терпеть не могу использовать обычное грубое слово в адрес Даффа, он отличный моряк, и он мне нравится, а на то, содомит он или нет, мне наплевать. Но я пытался донести до него, что на борту военного корабля надо себя сдерживать. Девка на борту – это плохо, а полдюжины девок превратят его в настоящий бедлам. Но если мужчина – мужеложец, которого ничто не сдерживает, то вся команда корабля становится для него добычей. Это неприемлемо. Я пытался заставить его это понять, но я не очень красноречив и, осмелюсь сказать, выражался неумело, чертовски пытаясь быть тактичным, потому что его беспокоило только то, что его храбрость, его мужество, его достойное поведение как морского офицера, так сказать, могут быть поставлены под сомнение. Пока он готов атаковать врага, каковы бы ни были шансы, остальное его не волнует. Все это очень сложно. Его офицеры хотят арестовать его и предать военному суду, так он их разозлил своими любимчиками. Говорят, что у них есть свидетели, доказательства, с которыми его точно осудят. А если его признают виновным, то повесят, ведь это единственный приговор. Ситуация крайне неприятная и опасная. Все это очень плохо для флота, вообще для всех. Я сделал все, что мог, сменив его офицеров, – из-за лихорадки и потерь было произведено несколько повышений, – но его корабль все еще... – Он покачал головой. – А что касается Пурпурного Императора, который, кстати, совсем не разговаривает с Даффом и едва ли со мной, то он ухитрился собрать группу офицеров, очень похожих на него самого: среди них нет ни одного стоящего моряка, и даже штурману нужны обе вахты, чтобы сделать поворот оверштаг надлежащим образом. Это обычная вест-индская дисциплина: целый день драить и полировать, пороть матроса, который последним с реи слезет, и при всем этом форма с иголочки, грубое незнание своей профессии и презрение к настоящим боевым капитанам. Я никогда не видел, чтобы на одном корабле, принадлежащем Его Величеству, собралось столько некомпетентных офицеров.
Джек молчал так долго, что Стивен отважился сказать:
– Возможно, в долгом плавании на север, при постоянных учениях и в холодных морях эти два больных корабля немного поправятся.
– Я очень на это надеюсь, – сказал Джек. – Но чтобы довести их до уровня, близкого к стандартам Нельсона, потребуется необычайно долгий путь, чтобы все матросы буквально стали другими людьми. А с таким человеком, как Пурпурный Император, это невозможно: в нем уже не осталось ничего человеческого, только набор напыщенных манер. Хотя тяжелая работа – а мы здесь, на кораблях вдали от берега, постоянно бездельничаем, – и холодное море способны творить чудеса. Стивен, если бы вас обложить подушками, как думаете, смогли бы вы удержать виолончель? Море спокойное. Если вас еще и веревкой привязать, вы будете довольно устойчивы к качке.
Когда Хьюэлл поднялся на борт с куттера "Сестос", он застал коммодора и капитана на шканцах, и они выглядели довольными; и когда после обычного вступления он спросил, как поживает доктор, коммодор кивнул головой в сторону кормы, и Хьюэлл, внимательно прислушавшись, различил глубокий, мелодичный, хотя и несколько неуверенный голос виолончели.
– Не родился еще тот "желтый Джек", который бы смог покончить с нашим доктором, – сказал коммодор. – Пойдемте со мной, и когда вы закончите свой доклад, я вас провожу. Ему не терпится узнать, как прошла вся наша кампания на побережье.
Они пошли на корму, и по дороге Хьюэлл сказал:
– Мой доклад очень краток, сэр. В Уайде пусто. Новости, наконец, нас опередили, и на рейде не осталось ни одного судна, к которому мы могли бы безопасно притронуться.
– Я искренне этому рад, – сказал Джек и прошел в капитанскую каюту, где Стивен сидел, привязанный к стулу с подлокотниками и похожий на огромного ребенка. – Доктор, – воскликнул Джек. – я привел к вам мистера Хьюэлла, который сообщил мне, что в Уайде пусто. Я так рад этому, потому что мы больше не можем выделять офицеров и матросов для призовых команд, – у нас и так большой некомплект личного состава, пока они там пьянствуют во Фритауне. Более того, это позволит нам сразу же покинуть это адское побережье, направляясь к Сент-Томасу и более пригодному для дыхания воздуху. Но поскольку ветер сейчас прямо противоположный и, вероятно, будет дуть до захода солнца, я зайду в гавань, попрощаюсь с бригами и шхунами, а затем задам этим негодяям в городе и в барракунах такой салют, который вселит в них страх Божий. Мистер Хьюэлл, я пришлю вам черновики журнала, чтобы вы могли рассказать доктору о каждой операции по очереди.
На палубе над головой послышались приказы и топот ног, когда готовили флажный сигнал; руль уже положили на борт, и корабль все поворачивал и поворачивал, и качка постепенно менялась с бортовой на килевую по мере того, как он направлялся к суше.
– Только гляньте на этих чертовых неумех! – воскликнул Хьюэлл, указывая на "Темзу" в двух кабельтовых за кормой в кильватере "Беллоны". Стивен мог различить, как там трепетали какие-то паруса и корабль отклонялся от невидимой линии, обозначенной флагманом, но со всем его морским опытом он не смог бы сказать, в чем заключалось преступление, каким бы отвратительным оно ни было.
Принесли черновики, но, прежде чем прочесть их, Хьюэлл спросил о путешествии Квадратного Джона и Стивена вверх по реке Синон.
– Джон – самый лучший проводник, которого можно было пожелать, – ответил Стивен. – Я очень благодарен вам за рекомендацию; и хотя моя маленькая экспедиция была прискорбно короткой, я увидел много чудес и привез множество образцов.
– Я гадал, удалось ли вам встретить потто. Я помню, что вам особенно хотелось увидеть местного потто.
– Да, одного я видел, и это было великолепное зрелище. Но я не смог привезти его с собой.
– В таком случае, у меня есть один на борту "Сестоса", если он вам нужен. Но, боюсь, это калабарский потто, без хвоста. Их еще зовут авантибо. Самка. Когда я увидел ее на рынке, то сразу подумал о вас.
– О, ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, – воскликнул Стивен. – Я бесконечно признателен вам, дорогой мистер Хьюэлл. Калабарский потто всего лишь в двух-трех часах плавания, а то и меньше, благодаря этому прекрасному, благоуханному бризу. Замечательно!
Рассказ о действиях прибрежной эскадры занял примерно час до обеда, который Хьюэлл съел вместе с коммодором, капитаном, первым лейтенантом и вымытым до блеска и потерявшим дар речи мичманом; они помогли Стивену подняться по трапу, чтобы вместе выпить кофе на юте; и к этому времени их взорам уже открылись обширные пространства Африки: лагуны, сверкающие у побережья, едва различимые, очень высокие пальмы и зеленые заросли, часто очень темные, простиравшиеся вглубь страны и вдали сливавшиеся с горизонтом и небом. Мичман, покраснев, едва слышно пролепетал слова благодарности и исчез; старшие офицеры последовали за ним, выпив не более чем по стакану бренди, и Хьюэлл сказал:
– Там, на дальнем берегу лагуны, примерно на полпути, находится Уайда. Хотите посмотреть в мою трубу?
– Если изволите. Так это и есть тот огромный невольничий рынок. Но я не вижу гавани или порта.
– Нет, сэр. В Уайде ничего подобного нет. Все это приходится доставлять на берег или привозить на борт через этот ужасный прибой, – смотрите, как разбиваются волны! – затем поднимать по пляжу и переправлять через лагуну. У племени мина, которое этим занимается, отличные лодки, но и то грузы тонут.
– Но это ведь довольно странное положение вещей для такого крупного торгового города?
– Да, сэр, но на всем этом побережье очень мало настоящих портов. И потом, Дагомея, то есть практически все, что мы видим, – это сухопутное королевство: их столица находится далеко в глубине континента. Они ничего не знают о море и не любят побережье, но это очень воинственная нация, постоянно совершающая набеги на соседей с целью захвата рабов, которых они обменивают на европейские товары. Поэтому они используют Уайду, которую более или менее контролируют, как ближайший порт, каким бы неудобным он ни был; а поскольку они ежегодно вывозят тысячи и тысячи негров, она превратилась в полноценный город с английским, французским и португальским кварталами, а также несколькими домами арабов и йоруба.
– Я вижу, что между домами очень много зелени.
– Апельсины, лаймы и лимоны там повсюду, сэр, и после долгого плавания это очень кстати. Я помню, как в первый раз, когда я здесь побывал, я выжал с десяток фруктов в миску и сразу же выпил. В те дни все было устроено не так хитро, и некоторые товары приходилось тащить на себе до самого Абомея, большого города короля, а в самую жаркую погоду – до Каны, его меньшей резиденции.
– Не думаю, что я когда-либо читал описание большого африканского города, – я имею в виду негритянский город, а не мавританский.
– А это зрелище очень любопытное, сэр. Абомей окружен стеной в десять километров длиной и высотой в семь метров, с шестью воротами. Там находится дом короля, огромное, гигантское здание, на удивление высокое, украшенное черепами: черепа на стенах, черепа на столбах, черепа повсюду, а еще челюсти. И, конечно же, там есть множество обычных домиков племени ю, – в тех краях все говорят на языке ю, – глиняных, с соломенными крышами, а также сооружения, которые можно назвать дворцами, рыночная площадь размером, возможно, в сорок или пятьдесят акров и огромные казармы.
– А как эти люди к вам относились?
– Дагомейцы – прекрасные, честные люди, вежливые, хотя и сдержанные; и все же у меня было впечатление, что они смотрят на меня свысока, что, конечно, так и было, поскольку они были намного выше, но я имею в виду из-за их гордости. И все же я не помню, чтобы кто-нибудь из них вел себя как-то недостойно; а поскольку я привез дюжину сундуков с отличными железными боевыми шлемами для его амазонок, король приказал выдать мне золотое украшение весом грамм в сто.
– Вы сказали "амазонок", мистер Хьюэлл?
– О, да, сэр. Дагомейские амазонки, – И, видя, что Стивен по-прежнему в недоумении, он продолжил: – Самую боеспособную часть королевской армии составляют молодые женщины, сэр, ужасно смелые и свирепые. Я никогда не видел больше тысячи человек одновременно, когда мимо маршировали какие-то их отряды, но меня уверяли, что их было гораздо больше. Это для них я привез железные шлемы.
– Они действительно воины? Не просто следуют за войсками?
– Они на самом деле воины, сэр, и, судя по всему, довольно грозные, бесстрашные и беспощадные. Они занимают почетное место в боевых порядках и идут в атаку первыми.
– Поразительно.
– Я тоже был поражен, сэр, когда несколько, как полагаю, их сержантов заставили меня зайти в их хижину и помочь им надеть боевые шлемы. Тогда я был моложе и не так уродлив, как сейчас, и они использовали меня в постыдных целях. Я до сих пор краснею при мысли об этом, – Он опустил голову, жалея, что завел об этом разговор. Стивен спросил:
– Эта потто, мистер Хьюэлл, за которую я вам бесконечно благодарен, она ведет такой же строго ночной образ жизни, как и ее кузен, обыкновенный потто?
– Не имею ни малейшего понятия, сэр. Там, на рынке, она свернулась клубочком под соломой на дне клетки из тонкой медной проволоки, и когда я спросил, что это, старуха сказала "потто". Конечно, нужно было немного поторговаться, и я договорился о скидке, эквивалентной четырем пенсам, за то, что у нее не было хвоста; но в конце концов она получила цену, которая заставила ее рассмеяться от удовольствия, и сказала, что в придачу я мог бы взять несколько книжек и картинок. Видите ли, она была экономкой у католического миссионера и продавала то, что он оставил. Уже все купили, кроме этих книг, бумаг и потто, которую представители всех племен в Уайде, даже хауса, считали каким-то чуждым тотемом, который мог оскорбить местных духов. Я отнес ее на борт "Сестоса" и перед тем, как лечь спать, заметил, что она смотрит на меня глазами, похожими на блюдца, но, похоже, это зрелище ей не понравилось, и она почти сразу же снова свернулась в соломе, хотя я и предложил ей кусочек банана. Это все, что я знаю, за исключением того, что на следующий день ее бы сварили, если бы не нашлось покупателя.
– Вы ведь не могли привезти ее с собой на этом изящном судне, любезный мистер Хьюэлл?
– О, нет. Движение, по-видимому, причиняет ей беспокойство, и нам пришлось идти против сильных волн, но я привез рисунки и книги.
Среди книг были "Описательная география" Помпония Мела[144]144
Помпоний Мела (15-60) – один из первых римских географов, создавший свой труд «Описательная география около 44 года.
[Закрыть], изношенный почти до дыр требник и толстая тетрадь, заполненная с одной стороны вариантами слов на различных африканских языках, а с другой – какими-то размышлениями и тем, что, по-видимому, было черновиками писем. Рисунки были выполнены кропотливо, но неумело, и изображали встревоженного бесхвостого потто в разных позах.
– Мне жаль вас разочаровывать, – сказал Хьюэлл. – но эскадра приближается со скоростью чуть больше восьми узлов, – вон там, по правому борту, вы можете увидеть наши бриги и шхуну, и через несколько минут я должен буду отбыть с приказами. Всем кораблям и судам приказано произвести королевский салют из двадцати одного орудия.
– А это еще в честь чего? Это же не день восстановления монархии или что-то в этом роде.
– Чтобы произвести впечатление на Уайду и короля Дагомеи, и это можно оправдать тем, что это день рождения члена королевской семьи – ну, почти. Мистер Адамс пролистал весь календарь и наткнулся на герцога Хабахтсталя, который родился сегодня: я полагаю, он близкий кузен короля. По крайней мере, достаточно близкий родственник королевской семьи для наших целей.
Это зловещее имя никогда полностью не покидало мыслей Стивена, но сегодня оно отступило дальше, чем обычно, и от его внезапного, совершенно неожиданного его упоминания ему стало как-то не по себе.
Хьюэлл отправился на рейд Уайды, оставив рисунки и остальное Стивену. Вскоре он взял блокнот и, открыв его с обратной стороны, сразу же наткнулся на уменьшенный рисунок потто и существа, очень похожего на него, которое он принял за Lemur tardigra du s[145]145
Род животных, которых называют тонкими лори.
[Закрыть], со следующим текстом, по-видимому, предназначенным для одного из членов Конгрегации Святого Духа[146]146
Католическая монашеская конгрегация, известная в основном своей миссионерской деятельностью.
[Закрыть]: "Ведет она себя по большей части кротко, за исключением холодного времени года, когда ее нрав, казалось, совершенно меняется; а Создатель, сделавший ее такой чувствительной к холоду, которому она, должно быть, часто подвергалась даже в своих родных лесах, наделил ее густым мехом, который мы редко видим у животных в этом тропическом климате; ко мне она всегда была благосклонна и отличала меня от других людей, ведь я не только постоянно кормил ее, но и купал два раза в неделю в воде, соответствующей сезону; но когда я беспокоил ее зимой, она обычно сердилась и, казалось, упрекала меня за то беспокойство, которое испытывала, хотя были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы поддерживать ее в надлежащем тепле. Ей всегда нравилось, когда ее гладили по голове, и она часто позволяла мне потрогать ее чрезвычайно острые зубы; но характер у нее всегда был вспыльчивый, и когда ее беспокоили без причины, она выражала легкое негодование неясным бормотанием, похожим на писк белки.
С получаса после восхода солнца до получаса перед заходом солнца она спала без перерыва, свернувшись клубочком, как ежик, а как только просыпалась, начинала готовиться к трудам предстоящей ночи, вылизываясь и умываясь, как кошка, что благодаря гибкости ее шеи и конечностей можно было легко выполнить; затем она была готова к небольшому завтраку, после которого обычно еще немного дремала; но когда солнце совсем садилось, к ней возвращалась вся ее бодрость. Незадолго до рассвета, когда, вставая очень рано, я мог понаблюдать за ней, она, казалось, требовала моего внимания, и если я протягивал ей палец, она с большой нежностью облизывала или покусывала его, но с жадностью брала фрукты, когда я их предлагал, хотя она редко съедала много за утренней трапезой; когда наступление дня возвращало ей ночь, ее глаза теряли свой блеск и внимательность, и она готовилась вздремнуть часов десять-одиннадцать".
Неровный почерк миссионера было трудно разобрать, это была дрожащая рука очень больного или пожилого человека, и к тому времени, когда Стивен дочитал до конца страницы, "Беллона", ее эскадра и все суда прибрежной флотилии выстроились в линию и легли в дрейф при слабеющем бризе, совсем недалеко от огромной толпы, чернеющей на пляже. Он услышал обычные приказы, хриплые крики главного канонира Мирза и его помощника и понял, что сейчас будет дан салют. И все же ничто не могло подготовить его к тому оглушительному реву, который последовал за первым залпом "Беллоны". Люди на берегу были удивлены не меньше, а то и больше, и несколько тысяч пали ниц, прикрывая головы руками.
Шум был не таким сильным, а клубы дыма не такими плотными, как во Фритауне, но в целом атмосфера была более напряженной; и когда Стивен снова смог слышать свои мысли, он подумал, что Джек Обри, вероятно, прав и что работорговля в целом получила удар, который был в тысячу раз важнее, чем стоимость потраченного пороха (а ядра и вовсе сэкономили). Он не очень волновался за потто. Существа, живущие в зоне тропических гроз, где прямо над их головами раздаются оглушительные раскаты грома, могут вынести любой шум, который может создать Королевский военно-морской флот, – особенно те из них, кто весь день спит, уткнув голову в лапы.
По крайней мере, с этим конкретным зверем дело обстояло именно так. Когда Хьюэлл и Квадратный Джон подняли ее на борт и отнесли в маленькую каюту Мэтьюрина на нижней палубе, – он не доверял Джеку, который будет громко разговаривать и трепать ее за подбородок, чего нельзя было делать, пока она не привыкнет к жизни на борту, – он зажег огарок свечи и долго сидел с ней. Примерно на закате она вышла, выглядя, конечно, взволнованной, как любой потто в новой обстановке, но уверенно, без страха. Она не стала брать предложенный им банан, и тем более трогать его палец, но немного умылась, – очень красивое маленькое создание, – и незадолго до того, как доктор ушел, он увидел, как один из многочисленных местных тараканов забрался к ней в клетку. Ее огромные глаза загорелись необычным огнем, она замерла, пока он не оказался в пределах досягаемости, а затем схватила его обеими лапками. Однако для того, чтобы съесть добычу, что она сделала, судя по всему, с аппетитом, она использовала только одну, причем левую.
– Спокойной ночи, милая потто, – сказал он, закрывая за собой дверь.
Путь его лежал через каюту мичманов, где в данный момент находилось с десяток молодых людей, которые поглощали свой ужин, бросая друг в друга кусками сухарей и перекрикиваясь. При виде доктора они все вскочили, спросили, как у него дела, сказали, что очень рады видеть его в полном порядке, но ему не следует усердствовать, особенно ходить так быстро, в его-то возрасте, он должен быть осторожен, с этим благословенным попутным ветром бризом с побережья корабль качается на волнах, как лебедь Леды. Два помощника штурмана, Апекс и Тиндалл, настояли на том, чтобы, поддерживая за локти, провести Стивена по трапу на орудийную палубу, а оттуда на шканцы, где, как считалось, он был в безопасности и мог, с помощью первого лейтенанта, пройти на корму и дальше в каюту.
