Текст книги "Коммодор (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
– Простите, что так долго, – сказала она. – Прошу, откройте его сразу, если хотите. Я принесу портвейна, если смогу найти.
«Стивен», прочитал он, «я знаю, ты ненавидишь женщин, лишенных мужества, но у меня больше нет сил это выносить. Если ты вернешься, если ты когда-нибудь вернешься, прошу, не презирай меня».
Кларисса вернулась с графином. Некоторое время они оба молчали; было слышно, как по карнизам стекает дождь. Наконец, Стивен налил им вина и, вернувшись в реальный мир, сказал:
– Кларисса, я бесконечно благодарен вам за то, что вы остались и присмотрели за моей дочерью. Завтра я должен ехать в Лондон с Сарой и Эмили, но, если позволите, я оставлю Падина здесь, с вами. Теперь, когда дом пуст, вам не стоит находиться в нем с одним пожилым конюхом. Я обещал вернуться в Эшгроув за неделю до отплытия эскадры, и к тому времени, я надеюсь, мы сможем придумать что-нибудь получше.
Он продолжил, наугад перебирая места и говоря, что всегда ведь есть Бат и побережье Сассекса, а в Госпорте[34]34
Город и порт в графстве Гэмпшир, Англия.
[Закрыть] приятное морское общество, ибо такое уединенное место, как Бархэм-Даун, со временем могло бы подействовать угнетающе даже на человека с ангельским характером. Кларисса согласилась, что сам по себе дом был холодным, темным и печальным, но местность вокруг была просто отличной для конных прогулок: она очень привязалась к верховой езде.
– Конечно, хорошая лошадь – прекрасный, понимающий товарищ, – сказал Стивен с легкой улыбкой. – Но теперь, моя дорогая, когда мы выпьем этот портвейн, – а это очень приличное вино, – я хотел бы удалиться ко сну, если можно. Где мне лечь? – Задав этот вопрос, он почти сразу же понял, что тот был, или мог быть, двусмысленным, и его вдруг охватили вздорные мысли
Кларисса помолчала с серьезным видом, а потом сказала:
– Я тут подумала: в пятницу мы с Нелли убирали комнату Дианы. Там мышь свила себе гнездышко между столбиком кровати и занавеской – мягкий круглый шарик с пятью розовыми существами внутри. Она, конечно, убежала, но мы оставили гнездо в коробке, а когда она вернулась, я закрыла крышку и отнесла их в сенной сарай. Я не сразу смогла вспомнить, застилали ли мы снова постель, но теперь я совершенно в этом уверена. Там новые простыни и чистые занавески.
–
ГЛАВА III
– Папа ! – крикнула Фанни на бегу, когда до каретного сарая оставалось еще метров двести. – папа, ваша форма пришла!
– Фэн ! – закричала Шарлотта, более толстая из близнецов, отставшая на несколько шагов. – не надо так орать. А то мисс О'Хара тебя услышит. Подожди меня! Пожалуйста, подожди ! – Однако ее сестра понеслась дальше, а Шарлотта, остановившись, приложила правую руку к уху, как ее старый друг Амос Дрей, окликающий фор-марс во время сильного ветра, и изо всех сил закричала: – Папа! Эй, папа! Ваша адмиральская форма пришла! – Затем, охрипнув от напряжения, она добавила чуть громче обычного: – О, Джордж, как тебе не стыдно, – потому что в этот момент с дальнего конца на конюшенный двор вбежал ее младший брат. Лучше рассчитав время и дистанцию, он пересек огород, прорвался сквозь кусты крыжовника, не обращая внимания на колючки, и спрыгнул со стены на заднюю дорожку, а затем на полной скорости вбежал в каретный сарай, где выдохнул:
– Папа! Ох, сэр. Ваша форма уже готова. Дженнингс ее привез в собственной тележке.
– Спасибо, Джордж, – сказал его отец. – Дженнингс всегда пунктуален. Люблю людей, которые не опаздывают. Подержи, пожалуйста, этот ремень, – Он пробыл дома достаточно долго, чтобы дети успели к нему привыкнуть, и вот теперь дочери ворвались к нему без малейших церемоний, с жаром повторяя новость, как будто множество подробностей – кто первым увидел тележку и с какого расстояния, какого цвета были лошадь и свертки, сколько их было и какой формы, – сделают ее снова актуальной. – Да, мои дорогие, – сказал Джек, улыбаясь им. Они были милыми девчонками-сорванцами, в возрасте между детством и юностью, почти хорошенькими, а иногда грациозными, как молодые лошадки. – Джордж уже мне сказал. Застегни-ка пряжку, вот здесь.
Он был совершенно невозмутим, и Шарлотта с некоторым негодованием воскликнула:
– Ну, разве вы не собираетесь пойти и примерить ее? Мама сказала, что вы точно сразу захотите ее надеть.
– Незачем. На последней примерке все было в порядке, за исключением нескольких пуговиц, которые нужно было перешить, и эполетов. Но я, может быть, подойду, когда мы с Джорджем закончим с этой подпругой.
– Тогда можно мы откроем коробку с эполетами? Мы никогда не видели вблизи адмиральских эполет, но мисс О'Хара сказала, что мы не должны прикасаться к ним ни под каким предлогом без разрешения, а мама пошла за бабушкой и миссис Моррис.
– О, папа, может, вы подниметесь и наденете только повседневный сюртук?
– Пожалуйста, сэр, – воскликнул Джордж. – можно мне еще раз посмотреть наградную саблю? Вы же будете надевать наградную саблю с полной парадной формой? Это так здорово.
Джек взбежал по лестнице на чердак за шилом и мотком шорной бечевки.
– Ну, чертов Джордж, – пробормотала Фанни, глядя на его раны, нанесенные крыжовником. – весь в крови, тебе достанется, если мисс О'Хара тебя увидит. Стой спокойно, и я вытру тебя платком.
Шарлотта, обращаясь к чердаку, крикнула:
– Мама будет очень разочарована, если вы не подниметесь, сэр.
К тому времени, когда Софи вернулась с матерью и миссис Моррис, Джек был в синем зале, из которого можно было выйти в гардеробную, и там Киллик с фанатичным ликованием, не дожидаясь ничьего разрешения, разложил содержимое всех свертков, привезенных портным. Хотя сам по себе он был настолько грязен, неряшлив и лишен стеснения, насколько это вообще возможно на флоте, ему нравились церемонии (перед торжественным обедом он мог сидеть и полировать серебро до трех часов ночи), а еще больше – красивая форма. В его первой страсти Джек мог доставлять ему большое удовольствие, потому что у него было довольно много серебряной посуды, а обеденный сервиз, дар вест-индских купцов, был поистине великолепен; но до сих пор он почти всегда разочаровывал его во втором увлечении, когда чинил и перешивал старые сюртуки и бриджи, занашивая их до крайней степени (ведь на протяжении большей части службы Киллика мистер Обри был крайне беден и часто по уши в долгах.)
Но теперь все изменилось: повсюду тончайшее сукно; ослепительное изобилие золотых галунов; белые лацканы; новые сверкающие пуговицы с короной над якорем; традиционные треуголки; несколько великолепных парадных клинков и простая тяжелая абордажная сабля; две орденских ленты; звезда на роскошном эполете, украшенном золотым шитьем; белые жилеты и бриджи из кашемира; белые шелковые чулки; черные туфли с серебряными пряжками.
Миновав простую стадию примерки "повседневной" формы, – тем не менее, тоже роскошной, – Джек вышел из гардеробной во всем великолепии флагманского мундира: волосы напудрены, на кружевном воротнике поблескивает медаль за битву на Ниле, а шляпа украшена брошью с алмазами, подаренной ему турецким султаном, которая могла дрожать и искриться благодаря маленькому заводному механизму.
– Узрите королеву мая[35]35
Персонификация языческого Праздника мая, а также весны и лета. Традиционно – девушка, избранная за красоту «королевой», носит в качестве короны венок из цветов.
[Закрыть], – сказал он.
– О, как красиво! – воскликнули дамы, и даже миссис Уильямс и ее подруга, которые сидели, поджав губы и не одобряя таких расходов, были впечатлены и присоединились к общему восторгу, повторяя "Великолепно, просто чудесно".
– Ура-ура-ура! – закричал Джордж. – Как чудесно быть адмиралом!
– Как бы я хотела, чтобы Хелен Нидэм это увидела, – сказала Шарлотта. – Это положило бы конец ее болтовне о генерале и его плюмаже.
– Фэн, – сказала Софи, поправляя шейный платок мужа и разглаживая золотую бахрому на его эполетах. – сбегай и спроси мисс О'Хара, не хочет ли она прийти.
Пробили часы в коридоре, их бой повторили несколько других в разных частях дома, и последним из них был медленный низкий перезвон, донесшийся с конюшни.
– Боже милостивый! – воскликнул Джек, срывая сюртук и спеша в гардеробную. – Капитан Херви сейчас приедет.
– О, не бросай его на пол, – крикнула Софи. – И, пожалуйста, пожалуйста, снимай чулки осторожнее. Киллик, проследи, чтобы он брал чулки за ленту, когда будет их снимать.
Когда мужчины ушли, с грохотом спускаясь по лестнице, причем Джек уже был одет как простой деревенский джентльмен, а не как морской павлин, а Киллик, как обычно, выглядел как тощий, сварливый и безработный крысолов, дамы перешли в будуар Софи. Миссис Уильямс и ее подруга уселись вдвоем на изящном диванчике из атласного дерева с переплетенными сердечками на спинке, а Софи – в низком удобном кресле с подлокотниками, рядом с которым стояла корзинка с чулками для штопки.
Она позвонила, чтобы подали чай, но еще до того, как его принесли, ее мать и миссис Моррис снова смотрели на нее с обычным неодобрением.
– Что это мы слышим, что эти чрезвычайно дорогие предметы одежды являются неотъемлемой частью адмиральской формы? Не может же мистер Обри быть настолько легкомысленным и неосмотрительным, чтобы присвоить себе звание, превосходящее его собственное, – ни много ни мало, адмиральский чин? – При упоминании о высоких званиях на лице миссис Уильямс всегда появлялось благочестивое, уважительное выражение; и прежде чем оно совсем исчезло, она прервала ответ Софи словами: – Я помню, как давным-давно он называл себя капитаном, хотя на самом деле был всего лишь командиром судна.
– Мама, – сказала Софи более твердым, чем обычно, голосом. – я думаю, ты ошибаешься: на флоте мы всегда называем командира судна капитаном из вежливости, в то время как коммодор первого ранга, то есть коммодор, у которого в подчинении капитан, офицер в звании капитана, в данном случае, мистер Пуллингс...
– Да, да, честный Том Пуллингс, – сказала миссис Уильямс со снисходительной улыбкой.
– ...обязан носить форму контр-адмирала не только из вежливости, но и по уставу Адмиралтейства. Вот так, – добавила она вполголоса, но чтобы было слышно, когда внесли чайный поднос.
Даже в Эшгроуве, доме, в котором были крепкие традиции расторопности и порядка, чаепитие сопровождалось изрядной суматохой; но, наконец, пожилые женщины угомонились, поглощенные размешиванием сахара, и Софи уже собиралась сделать какое-то замечание, когда миссис Уильямс, обладающая даром предвидения, иногда свойственным матерям, прервала ее словами:
– А что это за разговоры о том, что в деревне наводят справки о Бархэм-Дауне?
– Я ничего об этом не знаю, мама.
– Бриггс слышал, что в пивной один человек расспрашивал о Бархэм-Дауне и тех, кто там живет, – человек, похожий на клерка адвоката. И поскольку Бриггс сам собирался туда отправиться по каким-то делам, связанным с крысиным ядом, он спросил хозяина, в чем было дело, и оказалось, что большинство этих вопросов касались миссис Оукс, а не Дианы. Речь шла не о сборе улик для дела о прелюбодеянии или развода с Дианой в качестве виновной стороны, как я сразу подумала, а о чем-то, связанном с миссис Оукс, – о долгах, я уверена. Но также вероятно, что у мистера Уилсона, управлявшего конезаводом, где-то была жена...
Софи воспитывалась в такой строгости, что у нее не было четкого представления о том, как вообще делаются дети и как они рождаются, пока она не узнала об этом на личном, ошеломляющем опыте. Поэтому одной из перемен в матери, которая удивляла ее больше всего, был этот сильный, почти навязчивый, а иногда и совершенно особый интерес – неодобрительный, конечно, – к тому, кто с кем лег или хотел лечь в постель. Этот интерес полностью разделяла миссис Моррис, так что они вдвоем часами могли обсуждать детали любого нового судебного процесса по прелюбодеянию. Она как раз думала об этом, когда услышала, как ее мать сказала:
– ...поэтому, конечно, я взяла двуколку и поехала с Бриггсом, который правил весь путь по этой крутой каменистой дороге до Бархэма. Она пыталась мне отказать, но я настояла на своем: сказала, что хочу увидеть ребенка, в конце концов, собственную внучатую племянницу, мою плоть и кровь. Поэтому она меня впустила. Мне показалось, что для вдовы простого лейтенанта она была одета слишком дорого, да и чепчик у нее был вызывающий: по-моему, у нее есть некоторые претензии на шикарный внешний вид. Ну, так вот, скажу я вам, хорошенько я ее расспросила: какая была ее девичья фамилия? У кого она работала в Новом Южном Уэльсе? Учила ли она игре на арфе? Игра на арфе – это же так благородно. Когда именно состоялась эта странная – я не сказала "предполагаемая", – свадьба? Она была уклончива и давала короткие, неудовлетворительные ответы, и когда я сказала ей об этом, заметив, что ожидала большей открытости, она просто выставила меня за дверь. Но я не позволю, чтобы меня так унижала девчонка с доходом не более пятидесяти фунтов в год, а то меньше, и я сказала, что вернусь. В отсутствие Дианы я имею право следить за воспитанием и благополучием этого ребенка. И если окажется, что она неблагонадежна, я ее удалю из этого дома. Я поговорю со своим поверенным, и я скажу, что...
– Ты забываешь, мама, – сказала Софи, когда этот поток слов иссяк. – ты забываешь, что доктор Мэтьюрин является законным опекуном своей дочери.
– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин – ох, ох, – сегодня здесь, а завтра там; его не было по меньшей мере шесть недель. Он не может следить за благополучием своего ребенка, – сказала миссис Уильямс. – Я устрою так, чтобы меня назначили опекуншей.
– Мы ожидаем его завтра днем, – сказала Софи. – Его комната готова, и он останется здесь, а не в Бархэме, чтобы быть поближе к эскадре в эти последние важные дни.
Стивен ехал в сторону Эшгроува, мрачный после долгой и безуспешной поездки на cевер и рассерженный после остановки в Бархэме, где он услышал о варварском поведении миссис Уильямс. Но все же в его душе светил яркий луч надежды. В Бархэме, в маленькой квадратной комнате наверху, выходившей окнами на теперь уже почти пустые конюшни, Диана хранила многие из его бумаг и образцов; это была небольшая, сухая комната, где для них были хорошие условия. По другую сторону коридора, в комнате, иногда называемой детской, хранилось множество неиспользованных кукол, лошадка-качалка, обручи, большие цветные мячи и тому подобное; и пока он сидел, перебирая эти бумаги и листки гербария, собранного в Ост-Индии и отправленного домой из Сиднея, он услышал голос Падина, доносившийся из комнаты напротив.
Когда Падин говорил по-ирландски, он заикался гораздо меньше – почти совсем не заикался, если не нервничал, – и теперь говорил настолько бегло, насколько это было возможно:
– Вот так-то лучше, благослови Господь удачный бросок, чуть выше, о, проклятый вор, он пропустил, а вот и четыре, а теперь давай пять, славный святой Кевин, у меня самого пятерка...
Само по себе это было вполне обычным делом. Будучи один, Падин часто разговаривал сам с собой, когда бросал кости или бабки или починял сеть. Стивен не столько прислушивался к его голосу, сколько осознавал присутствие этого привычного, приятного звука, но внезапно он замер, вздрогнув и выронив лист бумаги. Он был готов поклясться, что услышал слабый детский голосок, крикнувший "Двенадцать!" или что-то очень похожее. "Двенадцать", конечно же, по-ирландски. С величайшей осторожностью он встал и приоткрыл дверь, подперев ее с обеих сторон книгами.
– Ну, как тебе не стыдно, Бригги, милая, – сказал Падин. – Нужно говорить "do dhéag". Послушай еще раз, хорошо? A haon, a do, a tri a ceathir, a cuig, a sé, a seacht, a hocht, a naoi, a deich, a haon déag, a do dhéag[36]36
Числа от одного до двенадцати на ирландском.
[Закрыть] – звучит как «йиа, йиа». Ну, давай, a haon, a do...
Тоненький голосок пропел "‘A haon, a do..." и так до "a do dheag", которое она произнесла с манстерской интонацией Падина.
– Вот золотой ягненочек, да благословят тебя Бог, Мария и Патрик, – сказал Падин, целуя ее. – А теперь давай ты бросишь обруч на четверку, и будет двенадцать, так и будет, потому что восемь плюс четыре – двенадцать во веки веков.
Звонок к обеду ударил по напряженному слуху Стивена с самой шокирующей неожиданностью, так что он чуть не подпрыгнул. Этот звук странным образом привел его в полное замешательство, и он не успел полностью прийти в себя, как коридор снаружи заскрипел под шагами Падина: он был крупным мужчиной, таким же высоким, хотя, возможно, и не таким широкоплечим, как Джек Обри; было ясно, что он несет ребенка, и они разговаривали, шепча что-то друг другу на ухо.
Обед прошел в молчании, и через некоторое время Кларисса сказала:
– Мне не следовало рассказывать вам о миссис Уильямс: у вас пропал аппетит. Но она ворвалась в комнату Бригиты, крича, что хорошая встряска излечит от такого рода болезни, и ее вопли испугали ребенка.
– Конечно, меня очень разозлило поведение этой наглой, своенравной, неуправляемой мегеры, но вы были совершенно правы, поставив меня в известность. Если бы вы этого не сделали, она, возможно, повторила бы вторжение, со всеми вытекающими последствиями; а теперь я могу с ней разобраться, – Он некоторое время помешивал вилкой вино, потом опомнился, внимательно посмотрел на вилку, вытер ее о салфетку и аккуратно положил на стол, а затем сказал: – Нет. Аппетит у меня пропал не от гнева, а от радости. Я слышал, как Бригита говорила, четко и ясно, разговаривая с Падином.
– О, как я рада. Но... – она помедлила. – Был ли в ее словах смысл?
– Несомненно.
– Я тоже слышала, как они разговаривают. И Нелли тоже. Но только когда они бывали совсем одни, – вы же знаете, они все время проводили вместе, – в сенном сарае или с курами и черной свиньей. Мы думали, что это всего лишь бессмыслица, вроде того языка, который придумывают дети.
– Они говорят на чистом ирландском.
– Ах, как я рада! – повторила Кларисса.
– Послушайте, – сказал Стивен. – я думаю, что в данный момент баланс чрезвычайно хрупок, и я не осмеливаюсь что-либо предпринимать, боюсь все испортить. Я должен поразмыслить и проконсультироваться с коллегами, которые знают гораздо больше меня: в Портсмуте есть доктор Уиллис, а еще есть известный доктор Лиенс в Барселоне. А пока, умоляю вас, не обращайте на это никакого внимания, совсем никакого. Мы должны дать цветку раскрыться, – Через некоторое время он продолжил: – Я так рад, что вы рассказали мне о той женщине. В данный момент ее невежество и грубость могут все разрушить, испортить, осквернить... Я избавлюсь от нее.
– Как же вы это сделаете? – помолчав, спросила Кларисса.
– Я пока обдумываю, каким образом поступить, – сказал Стивен, но едва сдерживаемая ярость на его бледном лице полностью исчезла, когда появились Нелли с пудингом и Падин с Бригитой. Она сидела на своем стуле с высокой подушкой и, когда Стивен положил ей кусочек крыжовенного десерта, повернула лицо к нему. Ему показалось, что он ясно увидел симпатию в ее взгляде, но не осмелился заговорить. Только когда трапеза подходила к концу, он сказал по-ирландски:
– Падин, приведи маленькую кобылу через двенадцать минут, – и эти слова заставили маленькую белокурую головку, обычно неподвижную, погруженную в свой внутренний мир, быстро повернуться.
Маленькая кобыла несла доктора широким легким шагом по пустынной дороге среди холмов, затем некоторое время по шоссе, а потом по дорожке, ведущей через посадки Джека Обри к холму, на котором он построил свою обсерваторию, поскольку капитан Обри был не только офицером, профессионально занимавшимся навигацией, но и незаурядным астрономом и, хотя по его честному, открытому лицу этого никогда бы не заподозрили, математиком. Конечно, его математический талант начал развиваться довольно поздно, но он был достаточно известен, чтобы его статьи о колебаниях земной оси и спутниках Юпитера были опубликованы в "Записках" Королевского научного общества и переведены в нескольких научных журналах на континенте.
Джек только что закрыл дверь обсерватории и стоял на ступеньках, созерцая Ла-Манш, когда из-за последнего поворота показался Стивен.
– О, Стивен, – крикнул он громко, хотя доктор был не так и далеко. – Вы уже вернулись? Клянусь честью, вы просто молодец! В назначенный день и почти что в назначенный час. Спорю, что вам не терпелось увидеть эскадру, – действительно, потрясающее зрелище! Хотя она и не такая, как я вам поначалу обещал, но так всегда бывает с эскадрами. Я восхищался ее видом последние полчаса, с тех пор как появился "Пирам", – И действительно, отверстие вращающегося медного купола было направлено прямо вниз, на Портсмут, Спитхед[37]37
Якорная стоянка в проливе Те-Солент, между островом Уайт и берегом Хэмпшира. Внешний рейд Портсмута.
[Закрыть] и Сент-Хеленс[38]38
Якорная стоянка рядом с Портсмутом.
[Закрыть]. – Хотите взглянуть? Это не составит ни малейшего труда... – Он взглянул на лошадь Стивена, помолчал и совсем другим тоном продолжил: – Но, Господи, я болтаю только о своих собственных делах. Простите меня, Стивен. Как ваши дела? Надеюсь, ваша поездка была...
– Хорошо, благодарю вас, Джек, и я рад видеть, что с вашей головой все в порядке, хотя вы выглядите очень измотанным. Но моя поездка прошла не так, как хотелось бы. Я надеялся найти Диану, но не нашел ее... Однако я обнаружил некоторых из ее лошадей, вот одна из них.
– Я узнал ее, – сказал Джек, поглаживая кобылу. – И я тоже надеялся, что...
– Нет. Она продала двух кобыл и жеребца человеку, который разводит скаковых лошадей недалеко от Донкастера. Он очень любезно разрешил мне взять Лаллу, но почти ничего не мог сказать о передвижениях Дианы, кроме Рипона и Тирска[39]39
Городки в Северном Йоркшире, Англия.
[Закрыть], где у нее были друзья; она упоминала и об Ольстере[40]40
Историческая область в Ирландии.
[Закрыть], где живет Фрэнсис, – Он соскочил с седла, и они медленно направились к конюшням. – Но это не имеет большого значения. Вы помните Пратта, охотника на воров?
– Боже правый, еще бы не помнить! – воскликнул Джек. Действительно, на то были причины. Когда-то он был обвинен в махинациях на фондовой бирже, и Пратт, который, будучи сыном тюремщика, провел большую часть своего детства среди воров и приобрел обширные знания о преступном мире, а потом служил у сыщиков с Боу-стрит, прежде чем начать самостоятельную деятельность, действовал от имени Джека и его адвокатов и мастерски нашел важного свидетеля, – мастерски, но безрезультатно, поскольку лицо свидетеля, от которого зависело подтверждение его личности, было, можно сказать, стерто[41]41
Об этом рассказывается в одиннадцатом романе серии.
[Закрыть].
– Что ж, я нанял Пратта и его коллег, чтобы они нашли ее, и почти не сомневаюсь в их конечном успехе. Я не собираюсь преследовать ее, вы же понимаете, брат мой. Она страдает из-за двух разных недоразумений, оба из которых я хочу устранить, а это можно сделать, только поговорив с ней лично.
– Разумеется. Ну, конечно, – сказал Джек, чтобы заполнить наступившую паузу, а кобыла, повернув голову, посмотрела на них своими блестящими арабскими глазами, слегка подув на них при этом.
– Вы, само собой, знаете о Бригите. Ее называют умственно отсталой, что совершенно не так: у нее особая форма развития, более медленная, чем у большинства детей, но Диана этого не знает. Она считает ребенка неполноценным, чего не может вынести... – Джек тоже испытывал ужас перед чем-либо, похожим на безумие, и не находил слов. – ...и, считая, что ее вынужденное присутствие не только бесполезно, но и определенно вредно, она ушла. Она считает, что я буду винить ее за это: это первое недоразумение. Во-вторых, как я уже сказал, она верит в эту умственную отсталость ребенка, и я хочу сказать ей, что она ошибается. Дети такого типа встречаются реже, чем настоящие умственно отсталые, которых, я бы сказал, можно распознать с первого взгляда, ведь они встречаются не так уж редко. В родной деревне Падина в графстве Керри двое таких детей, – в Ирландии их называют leanai sidhe[42]42
Дети-феи (ирл.)
[Закрыть], – и не скажу, что они полностью излечились, но все же живут, как нормальные люди. Их удалось спасти в самый критический момент. Падин – из тех людей, кто на это способен. У него есть этот странный дар.
– Я помню попавшую в ловушку кошку, которой он разжал челюсти, не получив ни царапины, а еще того дикого жеребца, которого мы взяли для султана.
– Верно, и есть много других примеров. Но в данном случае, в конкретном случае с Бригитой, баланс сейчас чрезвычайно хрупок и может качнуться в любую сторону. Обстоятельства – ее окружение – действительно исключительные. Я должен проконсультироваться с доктором Уиллисом и написать доктору Лиенсу в Барселону, большому специалисту в этих вопросах. Но, в любом случае, миссис Уильямс необходимо держать подальше. Она приезжала к Клариссе и задавала ей дерзкие вопросы, а затем настояла на встрече с девочкой, своей внучатой племянницей; она напугала ее, пригрозив хорошенько встряхнуть, если та не будет говорить. Хорошо, что Кларисса сразу выставила ее из дома.
– Я очень уважаю Клариссу Оукс.
– Я тоже. Но эта женщина не должна больше появляться в Бархэме. Я должен с ней поговорить.
Они уже почти дошли до конного двора, когда Джек сказал:
– На самом деле она и миссис Моррис ждут вас: я им сказал, что вы будете сегодня, и они ждут вас. Они очень обеспокоены.
– А что случилось?
– Их человек Бриггс слишком часто стал доносить, и матросы поймали его на Трамп-лейн, когда он возвращался из пивной, и избили. Ночь была темная, били молча, только стоны доносились, будто кто-то собаку порол.
– О, доктор Мэтьюрин! – воскликнули трое детей почти хором, выбежав из боковой аллеи. – Вот и вы. Вы приехали! Бабушка оставила нас у беседки, чтобы мы высматривали вас. Она и миссис Моррис просят вас скорее прийти. На Бриггса напали и ужасно избили бандиты из "Хэмптон-блэкс".
– Мистер Оуэн, аптекарь, наложил ему пластыри и говорит, что он может выжить, но мы в этом сомневаемся.
– Прошу, пойдемте поскорее! Нам обещали по четыре пенса, если мы вас сразу приведем. А папа присмотрит за лошадью, да, папочка?
– Это кобыла, дурочка. Арабская, сэр, не так ли?
Стивен вошел и, некоторое время послушав их негодующие крики и подробные объяснения, попросил дам оставить его с пациентом. Он произвел осмотр: лицо сильно опухло и раздулось, а на спине и ягодицах было полно следов от линька и дощечки[43]43
На кораблях веревка с узлом (линек) и узкая дощечка использовались для наказания матросов.
[Закрыть]; но ни сломанных костей, ни резаных или рваных ран не было. Стивен был удивлен, что человек, долго имевший дело со скачками, может быть так поражен этим вполне умеренным проявлением насилия, однако Бриггс был совершенно раздавлен: его испуг почти переходил в ужас, достоинство было подорвано, и его охватили чувства возмущения и, возможно, чего-то очень похожего на крайнюю степень трусости. Стивен одобрил перевязки, наложенные мистером Оуэном, прописал несколько безвредных успокоительных средств и вышел в коридор, где сидели встревоженные дамы.
– Ему нужна тишина, приглушенный свет и нетребовательная компания, – сказал он. – Если миссис Моррис будет так любезна посидеть с ним, я объясню моей тете Уильямс, какое необходимо лечение, поскольку наши отношения позволяют мне использовать медицинские термины и выражения, которые я постеснялся бы употреблять в присутствии любой другой дамы.
– Они ведь ему ничего не отрезали, правда? – воскликнула миссис Уильямс, когда они остались одни. – Я надеюсь, вы не это имели в виду, когда говорили о стеснении.
– Нет, мэм, – ответил Стивен. – Вам не придется иметь дело с евнухом.
– Я так рада, – сказала миссис Уильямс. – Я слышала, что грабители часто так делают с теми, кто им сопротивляется. Они делают это нарочно, зная, как джентльмены дорожат своим... ну, вы понимаете.
– А известно, кто были эти грабители?
– Мы вполне в этом уверены, и я собираюсь подать заявление сэру Джону Рисли, мировому судье. Сначала мы подозревали моряков, которых очень правильно наказывали из-за полученных от него сообщений, однако мистер Обри, коммодор Обри, категорически отрицал это, а ведь он практически адмирал. Но потом выяснилось, что у них были черные лица, так что, очевидно, это банда под названием "Хэмптон-блэкс", которые всегда чернят свои лица, когда выходят разбойничать на большой дороге. Они, возможно, прекрасно знали, что он часто возит для нас значительные суммы в Бат и обратно.
– Они что-нибудь забрали?
– Нет. Он так храбро держался за свои часы и деньги, что они вообще ничего не смогли взять.
– Отлично. Ему нужен покой и регулярный прием лекарств, и я думаю, можно быть уверенным, что через неделю он будет так же здоров, как и всегда.
– Значит, ему ничего не угрожает? – воскликнула миссис Уильямс. – Значит, я могу отменить приглашение священника? Он не будет взимать плату, если ему сообщить заранее. Ведь, как вы знаете, мистер Бриггс – католик, – Стивен поклонился. – Какое облегчение, – сказала сказала миссис Уильямс и позвонила, чтобы доктору принесли мадеры.
Пока он пил вино, – у Джека всегда была превосходная мадера, – она задумчиво произнесла:
– Я ничего не имею против католиков. Вы знаете миссис Трэйл? – Стивен снова поклонился. – Ну вот, после смерти мужа она вышла замуж за человека несколько более низкого положения, к тому же иностранца; но теперь, насколько я понимаю, ее везде принимают.
– Несомненно. Вот краткий список и дозировка необходимых лекарств, которые, я надеюсь, будут приниматься с максимально возможной регулярностью. А теперь, мэм, я хотел бы поговорить с вами о моей дочери, Бригите. Как вам известно, у нее слабое душевное здоровье, но вы, вероятно, не знаете, что сейчас настал критический момент, когда любое потрясение или волнение могут иметь катастрофические последствия. В связи с этим я вынужден просить вас на некоторое время прекратить ваши визиты в Бархэм, несмотря на то, что за ними, несомненно, стоят благие намерения.
– Я что, не могу увидеть мою родную плоть и кровь? Мою собственную внучатую племянницу? Поверьте мне, доктор Мэтьюрин, – воскликнула миссис Уильямс, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. – с этими своевольными, упрямыми детскими фантазиями лучше всего бороться решительно: хорошая встряска, темная каморка, хлеб и вода, а возможно, и розга – все это очень действенно и бесплатно; хотя, конечно, вы же врач, и в данном случае все бесплатно.
– Я бы не хотел отказывать вам от своего дома, – сказал Стивен. Но миссис Уильямс уже не могла остановиться:
– И позвольте мне сказать вам, сэр, что я совершенно не могу одобрить молодую особу, на попечении которой ребенок сейчас находится. Естественно, моим долгом было задать ей несколько вопросов, чтобы убедиться в ее благонадежности, но все, что я получила, – это короткие, совершенно неудовлетворительные ответы. Ее отталкивающая холодность, самоуверенность и надменность, а также отсутствие покорного уважения, меня просто потрясли. А еще ходят слухи о долгах, расспросах в деревне, сомнительных моральных качествах...
– Я прекрасно осведомлен о прошлом этой леди, – сказал Стивен более решительным тоном. – и я полностью удовлетворен квалификацией миссис Оукс, позволяющей ей заботиться о моей дочери, поэтому, прошу вас, давайте больше не будем об этом.
