Текст книги "Коммодор (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
– Я не знал, что капитан Томас владеет рабами.
– Это семейное предприятие, но он чрезвычайно щепетилен по этому поводу с тех пор, как закон отменил работорговлю, и не хочет, чтобы об этом знали.
Несмотря на то, что ему нужно было побриться и надеть лучшую форму, Хьюэлл был на борту уже через десять минут. Это был невысокий, круглоголовый мужчина лет тридцати пяти, и далеко не красавец: оспа страшно изуродовала его лицо, а там, где оно не было изъедено болезнью, разорвавшийся картуз с порохом густо усеял его черными точками; кроме того, у него были очень плохие зубы, с трещинами и обесцвеченные. Однако это явное уродство не объясняло его нынешнего положения на флоте, – возможно, самого неудобного звания из всех, – поскольку Джек знал немало выглядевших гораздо хуже мичманов, которые получили назначения после экзамена на чин лейтенанта в Сомерсет-Хаусе. Нет, проблема заключалась в желтоватом оттенке кожи, которым, как можно было бы сказать, обладал Хьюэлл, – очевидно, унаследованном от африканской прабабушки.
– Садитесь, мистер Хьюэлл, – сказал Джек, когда тот вошел в капитанскую каюту. – Вы, без сомнения, знаете, что цель нашей эскадры – покончить с работорговлей или, по крайней мере, максимально ей воспрепятствовать. Мне сказали, что вы обладаете значительными знаниями в этой области; пожалуйста, расскажите мне вкратце о своем опыте. А присутствующий здесь доктор Мэтьюрин также хотел бы кое-что узнать по этому вопросу: не о мореходных качествах их судов или особых ветрах в Бенинском заливе, как вы понимаете, а о более общих аспектах.
– Ну, сэр, – сказал Хьюэлл, глядя Джеку прямо в глаза и собираясь с мыслями. – я родился в Кингстоне, где у моего отца было несколько торговых судов, и когда я был мальчишкой, то часто ходил на том или ином из них, мы торговали на Карибских островах, ходили и в Штаты, или до самой Африки, на мыс Пальмас и в Гвинейский залив, за пальмовым маслом, золотом, если мы могли его достать, гвинейским перцем и слоновой костью; иногда возили и негров, если их предлагали, но немного, поскольку мы не были обычными работорговцами, которые торгуют большими партиями. Поэтому мне те воды довольно хорошо знакомы, особенно весь Гвинейский залив. Затем, через некоторое время, мой отец сказал своему старому знакомому, капитану Харрисону, что мне не терпится попасть на борт военного корабля, и он очень любезно принял меня на шканцы на "Эвтерпе", которая в то время стояла в Кингстоне. Я прослужил на ней три года, а затем последовал за своим капитаном на "Топаз", где он меня назначил помощником штурмана. Это было как раз перед перемирием, когда экипаж распустили в Чатэме. Я вернулся на Ямайку и брался за все, что мог найти, – мой отец к тому времени уже отошел от дел, – в основном, устраивался на небольшие торговые суда, отправлявшиеся в Гвинею и на юг, вплоть до Кабинды или в Бразилию. Иногда возили и негров, как и прежде; но, хотя я хорошо был знаком с работорговцами и их обычаями, особенно на больших кораблях из Ливерпуля, я никогда не плавал ни на одном из них, пока не поднялся на борт "Элкинса" в Монтего-Бей; и тогда, хотя владельцы утверждали, что судно перевозит смешанные грузы, я понял, что это крупное работорговое судно, как только я ступил на палубу.
– А как же вы это поняли, сэр? – спросил Стивен.
– Ну, сэр, камбуз у них был переполнен, а обычно на корабле достаточно котлов, чтобы приготовить еду для команды, – в данном случае, скажем, для тридцати человек, – но здесь они были рассчитаны на то, чтобы кормить еще и четыреста или пятьсот рабов на протяжении восьми или девяти тысяч километров перехода через океан, скажем, пару месяцев. И воды у них тоже был соответствующий запас. И потом, у них была и палуба для рабов.
– Не уверен, что знаю, о чем вы говорите.
– Ну, это вообще не палуба в смысле настила, а скорее ряд решеток, закрывающих все пространство, отведенное для рабов, и пропускающих в него воздух; и примерно в полуметре или чуть больше под этими решетками они сидят или скрючиваются, обычно рядами, идущими поперек корабля, мужчины на носу, скованные попарно, а женщины на корме.
– Даже в пространстве высотой в метр они едва ли смогли бы сидеть, выпрямившись, не то что стоять.
– Нет, сэр. А чаще оно и того меньше.
– И сколько же всего их туда помещают?
– Говоря кратко, столько, сколько влезет. Обычный расчет – трое на каждую тонну грузоподъемности судна, так что "Элкинс", на котором я был, вмещал пятьсот человек, ведь он мог перевозить сто семьдесят тонн; и это работает, если переход быстрый. Но есть такие, которые набивают их так тесно, что, если пошевелится один, должны сдвинуться все; и тогда, если только большую часть пути не будет попутного ветра, результат просто ужасный.
– Их когда-нибудь выпускают?
– Никогда, если до берега можно доплыть, а в открытом море группами в дневное время.
– Как же они ночью чистоту поддерживают?
– Никак, сэр. Совсем никак. На некоторых кораблях смывают грязь из шланга и запускают помпы во время дневной вахты, а некоторые заставляют негров убираться, а затем мыться на палубе – все они совершенно голые, – водой с добавлением уксуса; но даже при этом от работорговых судов с наветренной стороны воняет за километр и больше.
– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – при такой грязи и тесноте, в таком зловонном воздухе и такой жаре должны начинаться болезни?
– Так и есть, сэр. Даже если чернокожие не пострадали, пока их захватывали в плен, а затем отправляли на побережье и держали в бараке, и даже если им не приходилось сидеть взаперти на палубе для рабов в течение недели или около того, пока весь груз не будет собран, уже на третий или четвертый день, примерно в то время, когда морская болезнь прекращается, начинается дизентерия, и они обычно начинают умирать, – иногда, кажется, просто от страданий. Даже на достаточно приличном корабле, где рабов, отказывавшихся есть, пороли кнутом и заставляли бегать по палубе, чтобы подышать свежим воздухом и размяться, я видел, как по двадцать человек в день выбрасывали за борт через неделю после отплытия из Уайды. Считается обычным делом, если они теряют до трети всего груза.
– А разве достаточно умным капитанам не приходит в голову, что более гуманное обращение сделало бы торговлю более прибыльной? В конце концов, за сильного негра на торгах можно получить от сорока до шестидесяти фунтов.
– Есть и такие, сэр: люди, которые гордятся тем, что предоставляют первоклассный товар, как они выражаются. У некоторых есть даже специальные фермы, где рабов откармливают и их осматривают врачи. Но большинство не видят в этом смысла. Теперь, когда торговля стала незаконной, прибыль, даже с учетом потери трети груза, настолько велика, что они считают за лучшее каждый раз набивать трюм под завязку, каков бы ни был риск; и всегда есть шанс на попутный ветер при выходе из залива и быстрый успешный переход.
– А какие суда сейчас используются? – спросил Джек.
– Ну, сэр, после принятия закона об запрете работорговли и появления эскадры большинство кораблей вышли из дела. Из залива в Баию[106]106
Город в Бразилии.
[Закрыть] или Рио ходит несколько быстроходных бригов, – это не говоря о старомодных португальских судах к югу от экватора, потому что они защищены[107]107
Несмотря на запрет работорговли в Британии, он не распространялся на португальские суда к югу от экватора.
[Закрыть], – но большинство работорговцев сейчас использует шхуны, очень быстрые при попутном ветре и маневренные, от совсем небольших судов до новых трехсоттонных балтиморских клиперов, и ходят они под испанскими флагами, часто фальшивыми, с более или менее американской командой и шкипером, который говорит, что он испанец, а испанцы не подчиняются нашему законодательству. Но теперь, с тех пор как британскую эскадру отозвали, кое-кто из старых дельцов вернулся; более или менее подлатав свои корабли, они ходят в Гавану. Обычно они очень хорошо знают побережье и местных вождей, и иногда заходят туда, куда посторонний не осмелился бы сунуться. А большим судам во многих местах приходится грузиться через прибой на каноэ. Все это побережье вплоть до Биафрского залива очень низкое, мангровые болота и топи на сотни километров вокруг, а комаров так много, что вы едва можете дышать, особенно в сезон дождей; хотя время от времени в лесу попадаются бухточки, небольшие просветы, если вы знаете куда смотреть, и именно туда заходят небольшие шхуны, иногда берущие на борт полный груз за один день.
– А вам хорошо известно все побережье, мистер Хьюэлл? – спросил Джек.
– Я бы не сказал, что смог бы служить лоцманом между мысом Лопес[108]108
Полуостров на западном побережье Центральной Африки в Габоне, отделяющий Гвинейский залив от Атлантического океана.
[Закрыть] и Бенгелой[109]109
Город в Анголе.
[Закрыть], сэр, но в остальном я довольно хорошо с ним знаком.
– Хорошо, тогда давайте пройдемся по этой общей карте, начиная с севера. Я бы хотел, чтобы вы дали мне приблизительное представление о местных условиях, течениях, ветрах, конечно, действующих невольничьих рынках и так далее. Затем, в другой день, с капитаном Пуллингсом, штурманом и моим секретарем, который будет делать заметки, мы обсудим все это более подробно. Так, вот Сьерра-Леоне и Фритаун[110]110
Город в Африке, сейчас столица государства Сьерра-Леоне.
[Закрыть]... Доктор, – прервался он. – вы вольны остаться, если хотите, но я должен предупредить вас, что с этого момента наш разговор, скорее всего, будет чисто морским, скучным для сухопутного человека.
– Позвольте, коммодор, почему вы считаете меня сухопутным? Я насквозь уже просолен на службе, как самая настоящая селедка. Однако, – он взглянул на часы. – мне нужно в лазарет. До свиданья, мистер Хьюэлл. Надеюсь, когда-нибудь у вас будет время рассказать мне немного о млекопитающих Западной Африки: я полагаю, что там обитает не менее трех видов панголинов.
На следующий день коммодор обедал со своими капитанами, и этот день показался невыразимо утомительным для тех, кто жил на корме, из-за непрекращающейся суетливой деятельности раздражительного и ворчливого стюарда коммодора, Киллика, его помощника Гримбла, поваров коммодора и капитана и тех матросов, которых они смогли привлечь к уборке, чистке, протирке, полировке, перестановке и расстановке мебели; все это сопровождалось такой пронзительной руганью и брюзжанием, что Джеку пришлось уйти на шканцы, где он в очередной раз показал юнгам, как правильно обращаться с секстантом, и проверил мичманов на знание самых важных для навигации звезд, а Стивену – на нижнюю палубу, где он читал записи своих помощников, пока его не прервал юнга, сообщивший ему, что хирург "Великолепного" просит встречи с ним.
Мистер Гиффард и Стивен были довольно хорошо знакомы, – во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы первоначальная нерешительность Гиффарда убедила Стивена, что это не рядовой визит и не просьба одолжить бутыль териака[111]111
Мнимое универсальное противоядие, которое якобы излечивало все без исключения отравления. Изготавливался из самых разнообразных ингредиентов. Вышел из употребления во второй половине XIX века.
[Закрыть] или пачку сухого бульона и немного корпии. И действительно, после утомительного обсуждения того, как дует пассат, Гиффард спросил, могут ли они поговорить наедине. Стивен повел его обратно вниз, в свою маленькую каюту, и там Гиффард сказал:
– Я полагаю, что, как врачи, мы можем об этом говорить. Я думаю, что не разглашу секретов и не нарушу профессиональную конфиденциальность, если скажу, что наш капитан – педераст, что он ночью вызывает в свою каюту молодых матросов и что офицеры очень обеспокоены, поскольку эти молодые люди могут позволять себе вольности, что со временем полностью разрушит дисциплину. Она уже сильно ослаблена, но они не решаются предпринимать какие-либо официальные меры, которые неизбежно приведут к позорному повешению и сильно дискредитируют корабль; и они надеются, что личное обращение к коммодору возымеет желаемый эффект. Ведь медик, друг и старый товарищ по плаваниям... – он замолчал.
– Не стану притворяться, что не понимаю вас, – ответил Стивен. – но должен вам сказать, что доносчиков я ненавижу гораздо больше, чем содомитов; если вообще можно сказать, что я ненавижу содомитов как таковых: достаточно вспомнить Ахилла и многих других. Это правда, что в нашем обществе такие связи неуместны на военном корабле... и все же вы приводите только предположения. Неужели репутация человека может быть подорвана простым изложением предположений, да еще из вторых рук?
– Но ведь нужно помнить о служебном долге, – сказал Гиффард.
– Это, безусловно, верно... – начал Стивен, но прервался, чтобы ответить на стук в дверь: – Войдите.
– Пожалуйста, сэр, – сказал юнга. – мистер Киллик спрашивает, собираетесь ли вы когда-нибудь примерить свою рубашку с оборками? Ведь он там с ней стоит уже полсклянки, и даже больше.
– Мария и Иосиф! – воскликнул Стивен, хлопнув ладонью по тому месту, где должны были находиться его часы, если бы он не оставил их в кормовой галерее. – Мистер Гиффард, сэр, прошу меня простить, могу я дать вам ответ, когда все обдумаю?
Умение снять мерку с батистовой рубашки, украсить ее спереди оборкой, а затем выгладить эту оборку до идеального хруста казалось невероятным в таком неотесанном создании, как Киллик; но он был моряком и отлично умел шить, даже для моряка, и ни он, ни кто-либо другой не посчитал бы это чем-то необычным.
Поэтому именно в этой элегантной рубашке Стивен стоял на шканцах "Беллоны", ожидая прибытия гостей. Шлюпки с капитанами "Темзы", "Авроры", "Камиллы" и "Лавра" друг за другом подошли к борту и поднялись на корабль со всеми церемониями. Все они уже стояли рядом, когда прибыла лодка с "Великолепного", управляемая гордым рулевым Даффа, рядом с которым стоял мичман в шляпе с золотым шитьем, где на веслах были десять молодых гребцов, одетых со всей возможной морской элегантностью и великолепием: облегающие белые брюки с вшитыми в стрелки лентами, рубашки с вышивкой, малиновые шейные платки, широкополые шляпы, блестящие косицы. Вспоминая слова Гиффарда, Стивен внимательно оглядел их: по отдельности каждый матрос смотрелся бы очень хорошо, но поскольку все они были так разодеты, то ему это показалось излишним. И не ему одному. Джек Обри взглянул вниз, в шлюпку, после того, как принял капитана Даффа на борту, захохотал и сказал:
– Честное слово, мистер Дафф, вам следует что-то сделать с нарядом этих юных леди, иначе недалеким людям в голову придут очень смешные идеи. Они вспомнят про статью XXIX военно-морского устава[112]112
Эта статья предусматривала смертную казнь за содомию.
[Закрыть], ха-ха-ха!
Сам по себе обед прошел хорошо, и даже Пурпурный Император, который сознавал свою оплошность и к тому же любил поесть, старался быть любезным. Терпеливая ловля на блесну из окон кают-компании принесла на стол красивую рыбу-меч; из личного скота коммодора были поданы три пары птицы и овца, а из его погреба – изрядное количество кларета, который, конечно, был несколько теплым, но такого качества, что его все равно можно было пить с удовольствием; благодаря маленькой джерсейской корове удалось приготовить силлэбаб[113]113
Британский десерт из густых сливок, взбитых вручную с сахаром и белым вином.
[Закрыть]; еще оставалось немного сносного сыра, который с миндальными пирожными подали к разливанному морю портвейна.
Стивен отлично провел время: с одной стороны у него сидел Ховард, с которым он беседовал о Сафо[114]114
Древнегреческая поэтесса.
[Закрыть] и прелестях погружений в водолазном колоколе, а с другой – офицер морской пехоты, который знал на удивление много людей в литературном мире Лондона и, к его огромному удовольствию, рассказал ему о романе некоего мистера Джона Полтона, который в настоящее время все читали с восхищением, романе, посвященном, как ни странно, джентльмену с таким же именем, как у доктора Мэтьюрина, – без сомнения, его родственнику[115]115
Отсылка к роману «Мускат утешения».
[Закрыть].
Капитан Дафф сидел прямо напротив него, и они обменялись несколькими любезными словами, но стол был слишком широким, а разговоры вокруг слишком громкими, чтобы продолжать беседу. И все же время от времени, когда его соседи были заняты чем-то другим, Стивен присматривался к его лицу, манерам и разговору. Дафф был необычайно привлекательным, бравым мужчиной лет тридцати пяти, несколько крупнее большинства присутствующих, без малейшего намека на те черты, которые обычно ассоциируются с неортодоксальными привязанностями; казалось, его совершенно не задела грубость коммодора, и временами Стивен задавался вопросом, не ошиблись ли офицеры "Великолепного". Очевидно, он был дружелюбным человеком, как и многие морские офицеры, готовым угодить и быть довольным собой и собеседником, а также хорошим слушателем. И Стивен знал, что раньше он отлично проявил себя, командуя тридцатидвухпушечным фрегатом, вооруженным двенадцатифунтовыми пушками. И все же бывали моменты, когда, казалось, в нем появлялось определенное беспокойство, какое-то желание одобрения окружающих.
"Если его офицеры правы", размышлял Стивен, когда они выпили тост за короля, "то я надеюсь, что совершенно искренняя и невинная шутка Джека послужит достаточным предупреждением".
Вся компания выпила кофе на юте, стоя с маленькими чашками в руках и наслаждаясь легким ветерком. Прежде чем попрощаться с коммодором, Дафф подошел к нему и сказал, что надеется увидеть доктора Мэтьюрина на берегу, когда они прибудут в Сьерра-Леоне.
– Я тоже на это надеюсь, честное слово, – сказал Стивен. – И с нетерпением жду возможности познакомиться с птицами, зверями и цветами. У нас на борту есть молодой офицер, который хорошо знает эту страну, и я попросил его рассказать мне о ней.
Но прошло много времени, прежде чем мистер Хьюэлл смог рассказать доктору все, что ему было известно о млекопитающих Западной Африки, поскольку день за днем он проводил с коммодором и его старшими офицерами, пока эскадра медленно следовала на юг.
Обычно это была самая приятная часть плавания на хорошо управляемом корабле: этот бег с попутными пассатами под теплым, но пока не угнетающе жарким солнцем, когда почти не требовалось прикасаться ни к шкотам, ни к брасам; на палубе матросы днем шили себе одежду для жаркой погоды, а вечером танцевали на баке; но теперь все изменилось, совершенно изменилось, – так, что даже самые старые матросы на борту такого не помнили. Коммодор, поддерживаемый большинством капитанов, начал муштровать эскадру.
– Нельзя терять ни минуты, – заметил он, подав сигнал "Темзе" прибавить парусов. И действительно, мешкать не приходилось. Даже его собственный корабль, хотя и намного превосходивший остальные в навыках стрельбы из пушек благодаря многочисленным ветеранам "Сюрприза", проявлял себя далеко не так блестяще, как "Темза", в спуске на воду, подготовке и вооружении всех шлюпок, и капитан Пуллингс наговорил по этому поводу немало резких слов своим лейтенантам, помощникам штурмана и мичманам, – слов, которые усердно передавались нижестоящим чинам, иногда с почти чрезмерным рвением. Этот стремительный спуск шлюпок на воду, замена брам-стеньг за тринадцать минут пятьдесят пять секунд или их снятие за две минуты двадцать пять секунд, были из тех портовых учений, в которых командиры, служившие в Вест-Индии, преуспели в совершенстве; и хотя люди на "Темзе", казалось, не знали, что им делать в шлюпках после того, как они оказывались на воде, кроме как грести, их стремительность до глубины души огорчала остальную эскадру.
День за днем они трудились на стрельбах из пушек и стрелкового оружия, а также на учениях с шлюпками, которые часто включали в себя установку карронад на более крупных из них. И вся эта деятельность, которая могла быть и действительно была точно рассчитана по времени, конечно же, проводилась в дополнение ко всем обычным обязанностям экипажей; и хотя в первые дни она вводила людей в состояние, похожее на оцепенение, число нарушителей дисциплины во всей эскадре резко сократилось, и даже на "Темзе", на этом несчастливом корабле, почти не было пьянства, драк и ропота (а последнее считалось более тяжким преступлением, чем два первых).
Всех быстро охватил дух соревнования, и Стивен однажды увидел, как его старый приятель, всегда добродушный старина Джо Плейс, швырнул свою шляпу на палубу и с гнусной бранью топтал ее, когда мичман с синего катера, рассчитав оговоренную поправку, заявил, что "Лавр" опередил их на шесть секунд, когда они брасопили реи на другой галс. Действительно, Джек Обри, который замечал, какими суровыми взглядами встречали его гребцов, иногда задумывался, не слишком ли обостряется это соперничество между кораблями. Но ему некогда было отвлекаться на отвлеченные размышления, поскольку все свободное время он проводил с Хьюэллом, Джоном Вудбайном (штурманом "Беллоны" и отличным навигатором), мистером Адамсом, а иногда и с Томом Пуллингсом, изучая карты, записывая все наблюдения Хьюэлла и сопоставляя их со своими документами из Адмиралтейства и пытаясь составить короткую, но ошеломляющую кампанию против работорговцев, которая произвела бы должное впечатление на общественное мнение. Но она должна была быть краткой, действительно стремительной. Он очень боялся упустить французов, ведь ради встречи с ними и затевалась вся эта экспедиция, и он, как никто, знал, что практически все африканское побережье, которое его интересовало, особенно опасный Бенинский залив, было крайне ненадежным с точки зрения ветров. Если бы он отлично справился в Африке, но затем эскадра, направлявшаяся на север для встречи с французами, попала бы в полосу штилей и застыла бы на месте с обвисшими парусами, в то время как вражеские корабли мчались на северо-восток к Ирландии откуда-то из района Азорских островов (поскольку они должны были сделать ложный выпад в том направлении, как если бы собирались атаковать Вест-Индию), он повесился бы на грот-мачте. С другой стороны, он должен был выполнить как можно больше из полученных заданий, и сделать это так, чтобы все об этом узнали.
После смерти Грея на "Беллоне" образовалась вакансия, и он заполнил ее, назначив Хьюэлла исполняющим обязанности лейтенанта. Как он и предполагал, это очень огорчило некоторых из его молодых подчиненных, поскольку временное назначение, сделанное коммодором, почти всегда утверждалось Адмиралтейством; но он не мог обойтись без совершенно исключительного опыта Хьюэлла, его понимания местных племен, торговых связей на побережье и знания языков. К тому же, еще до того, как он привык к отвратительной улыбке Хьюэлла, он ему стал нравиться не только как умный, аккуратный и способный офицер, но и как человек. Эти совещания часто нарушали установленные часы приема пищи, и Джек и его коллеги продолжали обсуждения их в течение всего обеда, а иногда даже пропускали саму священную трапезу.
Это вернуло Стивена на его естественное место в корабельном хозяйстве, ведь официально хирург был членом кают-компании. И все же, хотя кают-компания "Беллоны" представляла собой длинное красивое помещение с собственной величественной кормовой галереей, здесь было довольно многолюдно: как флагманский корабль, она имела на борту по одному дополнительному лейтенанту и офицеру морской пехоты, так что, когда Стивен появлялся, обычно довольно поздно, он был тринадцатым гостем, что очень беспокоило его товарищей по столу и всех слуг. С другой стороны, он так редко бывал там раньше, что они не знали, что о нем думать; он был известен как близкий друг капитана и коммодора и, как говорили, был богаче их обоих, – еще одна причина для общей сдержанности, тем более что доктор был не склонен к светским беседам и часто сидел, погруженный в свои мысли.
Короче говоря, он чувствовал некоторую скованность в этой компании, в которой, как ни странно, не было ни одного из его старых товарищей по плаваниям; а поскольку бурное веселье, бесконечные анекдоты двух лейтенантов морской пехоты и карточные фокусы казначея тоже казались ему несколько угнетающими, он стал приходить ближе к концу трапезы, чтобы либо быстро что-нибудь перекусить, либо унести еду с собой, завернув в салфетку, в свою официальную каюту хирурга, расположенную далеко на нижней палубе.
Все это время, пока он плыл из Ла-Коруньи, все существо Стивена было наполнено счастьем, как наяву, так и во сне: неосознанное чувство, всегда готовое стать полностью осознанным. Однако теперь оно скорее сопровождалось легким сожалением о той жизни моряка, которую он знал раньше, о жизни в своего рода плавучей деревне, где он знал всех жителей и в силу долгого знакомства проникся симпатией практически ко всем из них, – деревне, география которой, хотя и была сложной, подчинялась своей морской логике и в конце концов стала для него такой привычной.
Двухдечный линейный корабль, однако, был уже целым городком, и потребовалось бы очень длительное плавание, чтобы создать что-то похожее на такую же взаимозависимость и чувство товарищества среди его шестисот жителей, включая сверхкомплектные единицы, если это вообще было возможно. Конечно, когда-то он плавал на "Ворчестере" и на ужасном старом "Леопарде", но в случае с первым кораблем это продолжалось очень недолго, а со вторым, который был чуть больше тяжелого фрегата, привело к такому количеству открытий в области фауны и скудной флоры Антарктики, что они перевесили все остальные неудобства[116]116
Об этом рассказывается в романе «Остров запустения».
[Закрыть].
"Существенная разница обусловлена не только огромными размерами", размышлял он, выходя из каюты подышать свежим воздухом перед обходом, "но и появлением другого измерения, этого дополнительного этажа или палубы".
Пока он думал об этом, ноги пронесли его вверх по трапу, так что голова уже поднялась над той самой дополнительной палубой, и в очередной раз за всю свою жизнь в море он был совершенно поражен и преисполнен восхищения. Все орудийные порты были широко открыты; ослепительный свет заходящего солнца, отражаясь от спокойного, покрытого небольшой рябью моря, заливал все обширное чистое пространство, где преобладал светло-коричневый оттенок, слегка темневший возле мачт, и ровные ряды огромных тридцатидвухфунтовых орудий по обе стороны от него, а дальний конец был закрыт холщовой ширмой его лазарета. Все это в своей совершенной упорядоченной простоте предстало перед ним своеобразным огромным натюрмортом, – таким приятным глазу, какого он никогда не видел.
– Что за упражнения могли привести к такому прекрасному положению дел? – спросил он сам себя. По всей эскадре постоянно проводились всевозможные учения, о чем он очень хорошо знал по раненым, которых доставляли вниз, – растяжения, раздробленные пальцы на ногах, обычная грыжа или что-то в этом роде и пороховые ожоги, – но что могло вызвать появление этого великолепного, светлого, пустого пространства, пахнущего солью, смолой и горящим фитилем, он определить не мог.
Но вот рассматриваемый им натюрморт совершенно неожиданно изменился, когда появился маленький мичман, который буквально выпрыгнул из люка в носовой части и побежал к корме.
– А, вот и вы, сэр! – воскликнул он, совершенно уверенный в том, что его примут радушно. – Я вас повсюду искал. Коммодор передает вам свои наилучшие пожелания, если позволите, и будет рад видеть доктора Мэтьюрина на юте в удобное для него время.
– Благодарю вас, мистер Уэзерби. Пожалуйста, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что, как только я загляну в лазарет, я окажу себе честь навестить его наверху.
– А, Стивен, вот и вы, – воскликнул Джек. – Я вас не видел уже сто лет. Как поживаете?
– Прекрасно, благодарю вас. Я очень доволен лазаретом. Однако, – продолжил он, поворачивая Джека к свету и вглядываясь в его лицо. – ваш внешний вид я похвалить не могу.
– Вы еще ни разу не хвалили мой внешний вид, и мне было бы неловко, если бы вы теперь начали это делать.
– Вы правы. Но теперь к этому добавилась болезненная бледность напряженной умственной работы, к которой я не привык: размышления, анализ, наблюдения. Покажите-ка язык. Неважно. Да, очень неважно, и дыхание тоже нездоровое, довольно зловонное. Вы что, забросили утренние заплывы, дневные восхождения на различные части мачт, пятикилометровые прогулки по шканцам?
– Да, забросил. Во-первых, из-за невероятного количества акул: Хьюэлл говорит, что они всегда кишат в водах, где ходят суда с рабами, а остальное – потому что я почти не выходил из каюты. Я с большим усердием и поспешностью разрабатывал план кампании, потому что, видите ли, хотя я и намерен сделать все, что можно разумно ожидать от борьбы с рабством, я хочу сделать это быстро, оставив как можно больше времени для всего остального, – вы меня понимаете. А то мы в такую лужу сядем, если прибудем только к шапочному разбору.
– Я искренне надеюсь, что вы довольны своими успехами.
– Что ж, Стивен, не хотелось бы хвастаться, но я должен признать, что доволен. С помощью этого замечательного молодого человека, Хьюэлла, мы с Томом и мистером Вудбайном разработали серию маневров, которые при небольшом везении должны оказаться вполне успешными. Единственное, о чем я очень сожалею, так это о том, что не вижу никакой возможности устроить грандиозный переполох при нашем первом же прибытии, как того пожелали их светлости, – Понизив голос и подведя доктора прямо к одному из великолепных кормовых фонарей, равномерно покачивающихся от крена корабля, он продолжил: – Может показаться нечестивым, даже богохульным, утверждать, что мои приказы могли быть написаны несколькими сухопутными людьми, привыкшими к регулярности поездок в почтовой карете или по внутренним каналам; но, с другой стороны, некоторые лорды – простые политики, живущие на суше, и, так или иначе, приказы передаются через секретаря, этого осла Барроу, нескольким клеркам, которые, возможно, вообще никогда не были в море... но не будем об этом. Как и все остальные морские офицеры, я и раньше получал приказы, в которых не учитывались ни ветер, ни приливы и отливы. Я не жалуюсь. Но чего я действительно не могу понять, так это того, что министерство ожидает, что я застигну этих работорговцев врасплох, когда о нашей экспедиции уже было объявлено всему миру в полудюжине ежедневных газет, включая "Таймс". И не говорите мне, что эти статьи появились без ведома Уайтхолла. Нет, единственное, что я могу придумать, – это провести полномасштабные артиллерийские учения, как только мы окажемся перед городом. По крайней мере, мы наделаем шуму. Но это так досадно, потому что Хьюэлл говорит мне, что как только прошлая эскадра была отозвана, работорговля тут же возобновилась, даже на реке Галлинас и на острове Шербро, прямо рядом с Фритауном, и, проявив осторожность, мы смогли бы захватить с полдюжины судов, которые грузятся в устье реки. Тем не менее, завтра я отправлю "Рингл", чтобы они приготовили для нас немного пороха. С таким бризом он доберется туда за день.
– Быть может, любезный друг, вы несправедливы к министерству? Вероятно, они подумали о том, что, хотя сотрудники французской разведки являются одними из самых внимательных читателей "Таймс" и "Пост", лишь немногие работорговцы в Бенинском заливе подписаны на эти газеты; и что французы, убежденные в том, что вы заняты к югу от экватора, – убеждение, которое только подкрепят сообщения о планируемом вами шуме, – будут продолжать свою дерзость вражью[117]117
Стивен намекает на слова из второго куплета британского гимна «Боже, храни короля»: «Верною стражей в мире у трона мы; Страх и препона мы дерзости вражей» (пер. В. Жуковского).
[Закрыть] и отправят экспедицию, несмотря на присутствие этой эскадры.
