Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Да, я не раз в этом убеждался.

– Итак, как только мы разберемся с островом Филиппа, я отправлю линейные корабли и "Темзу" подальше в море, чтобы их не было видно с берега, но на расстоянии, достаточном для подачи сигналов друг другу, и вместе с судами поменьше мы сможем покрыть значительное расстояние. В то же время остальные будут двигаться прямо вдоль побережья так быстро, как только смогут, чтобы опередить новости о том, что мы здесь, в то время как мы пойдем дальше от берега, от мыса Пальмас[136]136
  Мыс на юго-востоке побережья Либерии, близ границы с Кот-д’Ивуаром. Является западной границей Гвинейского залива и южной границей Перцового Берега.


[Закрыть] до Бенинского залива.

– Так будь же он проклят, этот Бенин, Сорок нас было, остался один[137]137
  Старая морская песня об опасностях плавания в Экваториальную Африку, где свирепствовала лихорадка.


[Закрыть], – продекламировал Стивен.

– Ну что вы такое говорите, Стивен, – воскликнул Джек с неподдельным неудовольствием в голосе. – Как вам пришло в голову петь, или скорее завывать, такую глупую, несчастливую старую песню на борту корабля, который направляется в этот самый залив? Вы меня поражаете, после стольких-то лет в море.

– О, Джек, простите меня, Бог знает, где я это услышал, слова пришли ко мне сами собой, просто по аналогии. Обещаю, что больше не буду.

– Не то чтобы я был хоть в малейшей степени суеверен, – сказал Джек все еще недовольным тоном. – но каждый, кто хоть что-то знает о море, в курсе, что эту песню поют на кораблях, которые выходят из залива, чтобы поиздеваться над теми, кто туда направляется. Прошу вас, не пойте ее больше, пока мы не направимся в сторону дома. Она может принести несчастье и точно расстроит матросов.

– Я искренне сожалею об этом и больше никогда так не сделаю. Но расскажите мне об этом заливе, Джек, там обитают сирены или полно опасных рифов? И где он вообще находится?

– Я покажу вам все на картах в штурманской каюте, когда мы будем проходить мимо, но пока, – сказал Джек и потянулся за бумагой и карандашом. – вот как приблизительно это выглядит. Я оставляю в стороне Перечный берег, потому что шум, который мы подняли в Шербро и который мы произведем на острове Филиппа, переполошит весь этот район; но здесь, на востоке, находится Берег Слоновой Кости с несколькими многообещающими эстуариями и лагунами; затем мы двинемся на восток и немного на северо-восток, прямо в залив, приближаясь к Золотому берегу, с такими местами, как Дикскоув и Секонди, Кейп-Кост-Касл и Виннеба, где расположены крупные рынки, и так далее до Невольничьего берега в этом огромном заливе, который и есть Бенинский, а дальше – Биафрский залив, там ветры становятся очень сильными, а течение идет на восток, там свирепствует лихорадка, очень сложные воды, особенно для судов с прямыми парусами. Но вот туда и ходят многие суда работорговцев, в Гранд-Попо и Уайду. Однако я не думаю, что мы сможем продвинуться дальше Уайды, хотя в мангровых зарослях за ней есть еще Брасс, Бонни и Калабары, Старый и Новый. Но к тому времени, я думаю, нам придется, если это вообще возможно, взять на юг к экватору и поймать юго-восточные пассаты возле острова Сент-Томас, подальше от проклятого залива, штилей и ложных бризов. Таков мой план, хотя я забыл сказать, что "Рингл" и шхуна "Активный" будут то приближаться к берегу, то удаляться, постоянно передавая нам сообщения либо напрямую, либо подавая сигналы на "Камиллу" или "Лавр", чтобы они повторили их для флагмана, поскольку они будут находиться между нами и действующими у побережья судами. И, кстати, я собираюсь расстроить беднягу Дика, заставив его сменить прекрасную высокую брам-стеньгу, типичную для военного корабля, на более жалкую, и то же самое будет сделано и на "Камилле", чтобы наблюдатели на берегу приняли их за обычные торговые суда.

– Тогда, насколько я понимаю, – сказал Стивен, не обращая внимания на предстоящее несчастье капитана Ричардсона. – этот корабль, "Беллона", даже не увидит побережья на протяжении всей экспедиции.

– Только в том, очень маловероятном, случае, когда возникнет стычка, с которой бриги, "Камилла" и "Лавр", имея более шестидесяти пушек на всех, не смогут справиться. Хотя, конечно, время от времени с брам-салинга можно будет увидеть очертания далеких гор.

Стивен отвернулся, держа руку на спинке стула.

– Боюсь, вы горюете о своем потто, – сказал Джек после неловкого молчания. – Но завтра у вас будет прекрасная возможность сойти на берег, когда мы разберемся с теми, кто стоит в гавани острова Филиппа. И я осмелюсь сказать, что вы могли бы время от времени отправляться к берегу, когда "Рингл" будет к нам подходить, чтобы доложить о результатах или отвезти обратно приказы. Хотя, если уж на то пошло, вы всегда можете поменяться местами с хирургом "Камиллы", "Лавра" или одного из бригов, действующих у побережья.

– Нет. Я как цепной медведь. Бежать нельзя, Но буду защищаться от облавы[138]138
  У. Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 7 ( пер. Б. Пастернака).


[Закрыть], – сказал Стивен с грустной улыбкой. – Не такая уж ужасная облава, грех жаловаться; просто я был слишком избалован в Ост-Индии, Новой Голландии и Перу. Нет, отнюдь. А теперь я выпью еще чашку кофе, а потом мне пора заняться этой кальцификацией, которая почти всегда представляет значительную трудность.

– Вы вдруг решили заняться математикой? – воскликнул Джек. – Я удивлен, поражен и очень рад. Но под калькуляцией вы имеете в виду исчисление дифференциальное или инфинитиземальное? Если я могу чем-то помочь...

– Вы очень добры, любезный, – сказал Стивен, отставляя чашку и вставая. – но я имею в виду кальцификацию в мочевом пузыре, не более того: то, что обычно называют камнем. Ведь мои познания в математике весьма скудны. Мне нужно идти.

– О, – сказал Джек, чувствуя себя странно униженным. – Вы ведь помните, что сегодня воскресенье? – крикнул он вслед Стивену.

Было маловероятно, что Стивен смог бы забыть, что сегодня воскресенье, потому что Киллик не только забрал и спрятал его недавно завитый и напудренный лучший парик, только что вычищенный камзол и бриджи, но и санитар сказал: "Прошу прощения, сэр, но вы не забыли, что сегодня воскресенье?", в то время как оба его помощника, по отдельности и очень тактично, спросили его, помнил ли он об этом.

– Как будто я какой-то дикарь, неспособный отличить добро от зла, а воскресенье от обычных дней недели, – воскликнул он; но его негодование было смягчено осознанием того, что сегодня утром он на самом деле встал со своей койки, не подозревая об этом важном событии, и что побрился он чисто случайно. – И все же я бы очень скоро это понял, – продолжил он. – Атмосфера на борту военного корабля в воскресенье совершенно особая.

Так оно и было на самом деле: пятьсот или шестьсот человек мылись, брились или их брили, переплетали косицы своим закадычным друзьям, натягивали чистые койки, надевали лучшую одежду, чтобы пройти смотр по отрядам, а затем послушать церковную службу, и все это в большой спешке, в очень тесном помещении с высокой температурой и влажностью, как в курятнике, еще и после того, как они привели корабль и все, до чего можно было дотянуться, в состояние образцово-показательной чистоты, если оно было деревянным, и блеска, если металлическим.

Англиканский аспект воскресного дня не затрагивал Стивена, в отличие от ритуальной чистоты и порядка: когда капитан Пуллингс и его первый лейтенант, мистер Хардинг пришли, чтобы осмотреть лазарет, то он, его ассистенты и санитар были "трезвы и должным образом одеты", их начищенные до блеска инструменты были разложены по местам, а пациенты неподвижно лежали в своих койках. Кроме того, он должен был участвовать в обеде, который кают-компания давала капитану, но это должно было произойти только после того, как была оборудована церковь: над шканцами натянули тент, флаг на оружейном ящике служил кафедрой, с которой произносил молитвы и проповеди капеллан, если он был на корабле (на "Беллоне" его не было), или сам капитан, хотя капитан вполне мог бы предпочесть чтение статей устава военно-морского флота. Таким образом, после осмотра лазарета у Стивена было время подняться на ют, откуда ему открылся прекрасный вид на почти сотню морских пехотинцев, выстроившихся в идеальном порядке во всем великолепии алой формы и сияющего металла, а также на длинные, несколько менее стройные ряды моряков, чистых и подтянутых, стоявших в вольных, непринужденных позах, по всей палубе от носа до кормы. Это зрелище всегда доставляло ему определенное удовольствие.

Во время самой службы он присоединился к другим католикам, которые с четками читали молитву святой Бригиты на баке; они были всех возможных цветов и происхождения, и некоторые иногда терялись из-за необычного количества "аве", но, откуда бы они ни были родом, их латынь была узнаваемо одинаковой; возникало ощущение чего-то домашнего, и они пели с приятным единством, а с кормы доносились англиканские гимны и псалмы. Обе службы закончились примерно в одно и то же время, и Стивен вернулся на шканцы, обогнав капитана Пуллингса, когда тот направлялся в малую каюту, где он жил, по необходимости уступая капитанское помещение коммодору.

– Ну что, Том, – спросил он. – значит, вы пережили это испытание? – Как капитан "Беллоны", он только что прочитал матросам одну из коротких проповедей Саута[139]139
  Роберт Саут (1634–1716) – английский церковный деятель, известный своими воинственными проповедями и латинской поэзией.


[Закрыть].

– Да, сэр, как вы сказали, каждый раз это дается немного легче, но иногда я жалею, что мы не просто шайка злобных язычников. Как бы я хотел сейчас просто выпить и поесть.

Наконец начавшийся обед оказался на редкость вкусным, и почти целый час, прежде чем офицеры "Беллоны" и их гости сели за стол, с суши дул горячий ветер – горячий, но поразительно сухой, так что их форма больше не липла к телу, а аппетит разыгрался на удивление сильно.

– Это начало сухого сезона, – сказал Хьюэлл, обращаясь к Стивену через стол. – Эти два ветра будут сменять друг друга неделю или две, а потом, осмелюсь сказать, наступит настоящий харматтан, палубу покроет коричневая пыль, и все будет трескаться, и это будет продолжаться до самого Благовещения.

Разговор зашел о сухом времени года, ведь оно гораздо лучше, чем сезон дождей, потом о том, как приятно утолять сильную жажду, и вскоре Стивен, повернувшись к своему соседу справа, лейтенанту морской пехоты с "Великолепного", сказал, что восхищается стойкостью солдат в любых условиях, когда они неподвижно стоят на посту под палящим солнцем или в лютый холод, а также маршируют, разворачиваясь и двигаясь в обратном направлении с такой идеальной регулярностью.

– Есть что-то удивительно привлекательное в этом самообладании, – или, можно сказать, почти полном самоотречении, – в этой строгой, ритмичной точности, в барабанном бое, топоте ног и звоне оружия. Имеет ли это какое-то отношение к войне или нет, я не могу сказать, но само зрелище меня восхищает.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – сказал морской пехотинец. – И мне всегда казалось, что в этой муштре есть нечто гораздо большее, чем просто тренировка выдержки и повиновения командам. Я мало что знаю о пирровых танцах[140]140
  Пирровый танец в древней Греции служил в качестве упражнения во время военной подготовки.


[Закрыть], но мне приятно думать, что они чем-то напоминали наши маневры, только с четко понимаемой, а не смутно осознаваемой священной функцией. Гвардейская пехота – прекрасный пример того, что я имею в виду, когда они маршируют со своими флагами.

– В танцах вряд ли можно отрицать религиозный элемент. В конце концов, Давид танцевал перед Ковчегом Завета, а в тех частях Испании, где сохранился мосарабский обряд[141]141
  Один из католических литургических обрядов, практикуется в некоторых городах Испании, главным образом, в Толедо.


[Закрыть], размеренный танец до сих пор является частью мессы.

Здесь Стивена пригласили выпить бокал вина с капитаном Пуллингсом, в то время как его сосед присоединился к оживленной дискуссии о сохранении дичи, шедшей на другом конце стола.

Трапеза продолжалась; первый лейтенант разрезал баранье седло, а затем ногу, с таким умением, которое сделало честь "Беллоне", и графины с кларетом уверенно огибали стол снова и снова. Однако вскоре даже тема охоты на фазанов и борьбы с браконьерами была исчерпана, и Стивен, обнаружив, что морской пехотинец освободился, сказал:

– Единственное, что я помню о пирровой пляске, – это то, что ее танцевали в доспехах.

– Я рад слышать это от вас, сэр, – с улыбкой сказал молодой человек, который был поразительно хорош собой. – потому что это подтверждает мою точку зрения, что мы делаем то же самое. Конечно, мы признаем упадок, произошедший со времен Гектора и Лисандра, и в должной мере сократили количество нашего снаряжения; но с соответствующими изменениями мы по-прежнему проводим учения, или танцуем, в доспехах.

– О, вот как? – воскликнул Стивен. – Я никогда этого не замечал.

– Ну, вот это, сэр, – сказал королевский морской пехотинец, похлопывая по своему нагрудному знаку, маленькому серебряному полумесяцу, висевшему спереди на его красном мундире. – это нагрудник. Немного меньше, чем панцирь, который носил Ахилл, но ведь и наши заслуги не столь велики.

Он весело рассмеялся, схватил стоявший поблизости графин и наполнил бокалы себе и Стивену. Он не успел выпить и половины, как Том Пуллингс поднял руку, и в мертвой тишине с мачты повторился крик, донесшийся ясно и внятно через открытые люки и орудийные порты:

– Эй, на палубе! Вижу землю! Земля слева по носу.

– Мистер Хардинг, прошу меня извинить: я должен сообщить коммодору. Господа, прошу, продолжайте обед. Если я не вернусь, благодарю вас за гостеприимство.

Он не вернулся, и, поскольку не было особого смысла отрываться от мяса, чтобы увидеть очень далекую землю, они продолжили есть. Горячий, почти иссушающий ветер дул все сильнее, и хотя некоторые офицеры просили подать глинтвейн или лимонад, другие утоляли растущую жажду кларетом, и пришлось принести еще с десяток бутылок.

В отсутствие капитана и с недавно назначенным первым лейтенантом, не обладавшим особым авторитетом, разговоры стали громче и гораздо свободнее. Доктору и морскому пехотинцу приходилось повышать голос, чтобы быть услышанными; их разговор все еще крутился вокруг таких тем, как официальные танцы прошлого века во Франции и строевая подготовка кавалерии и целых флотов, но Стивену было неприятно осознавать, что его сосед выпил уже слишком много и продолжает пить и что его внимание переключилось на разговор на конце стола, где сидел казначей и где несколько человек, перекрикивая друг друга, говорили о содомии.

– Вы можете говорить, что угодно, – сказал высокий, худой второй лейтенант "Темзы". – но они не настоящие мужчины. У них могут быть хорошие манеры, они могут читать книги и так далее, но в схватке на них нельзя положиться. Когда я служил мичманом на "Британии", у меня в орудийном расчете было двое, и, когда становилось совсем жарко, они прятались между бочонком с пресной водой и кабестаном.

Были высказаны другие взгляды, убеждения и впечатления, некоторые терпимые, даже доброжелательные, но большинство более или менее яростно выступало против содомитов.

– В такой атмосфере, я думаю, вряд ли стоило бы упоминать Патрокла или священный отряд из Фив[142]142
  Боевой отряд в Древней Греции, по легенде состоявший из гомосексуальных пар.


[Закрыть], – пробормотал Стивен, но морской пехотинец был слишком поглощен общим гвалтом, чтобы обратить на это внимание; он наполнил еще один бокал и выпил его, не отрывая взгляда от группы рядом с казначеем.

– Говорите, что хотите, – сказал высокий худой лейтенант. – но даже если бы у меня были такие же вкусы, я бы очень не хотел идти в бой на борту корабля, которым командует один из них, каким бы великолепным он ни был.

– Если это намек на мой корабль, сэр, – воскликнул побледневший морской пехотинец, отодвигая свой стул и вставая. – я должен попросить вас немедленно взять свои слова обратно. Боевые качества "Великолепного" не подлежат сомнению.

– Я не знал, что вы с "Великолепного", – сказал лейтенант.

– Я вижу, что есть и другие, кто избегает схватки, – бросил морской пехотинец, и все бросились разнимать двух офицеров, наступил общий шум и крайнее беспокойство. В конце концов, обоих посадили в соответствующие шлюпки, причем в лодке "Великолепного" гребли, как назло, несколько самых миловидных матросов.

Земля уже была отчетливо видна, горячий ветер был таким сильным и попутным, какой только можно было пожелать, а "Беллона", "Великолепный" и "Темза" приближались к тому месту, где они должны были отрезать путь любому судну, пытающемуся сбежать с острова Филиппа. Но с бригов прибрежного отряда на флагман уже передавались сигналы через "Лавр": никого не было видно, гавань была пуста, суда работорговцев должны были появиться только через три дня, их задержали в Таконди, и хотя в барракунах – огромных загонах для рабов, – держали много негров, их увели, когда завидели корабли эскадры.

Джек Обри изменил курс, и благодаря приливу и вечернему бризу три его корабля вошли прямо в гавань, с помощью Квадратного Джона, который хорошо знал все входы и якорные стоянки. Сигнал для вызова всех капитанов на борт "Беллоны" подняли еще до того, как она бросила якорь, и шлюпки подошли к ней в коротких тропических сумерках.

После того, как Джек посовещался с ними, он сказал Стивену:

– Я намерен снова выйти в море и скрыться из виду, отправив бриги и шхуны на восток вдоль побережья к лагуне Муни, чтобы остановить любые лодки или каноэ, которые могут передать предупреждение, а потом захватить их все, как только они окажутся в гавани. Согласно прогнозам Хьюэлла и Квадратного Джона, – он отличный моряк, этот кру, – а также показаниям барометра, есть очень хорошие шансы, что мы их поймаем, трех голландцев и датчанина, направляющихся в Гавану. Так что, если вы хотите сойти на берег сегодня вечером вместе со своим проводником, вы могли бы провести пару дней, изучая местную природу вдоль вашей реки; там есть небольшая деревушка кру, где вы могли бы переночевать. Но вам нужно быть здесь, на берегу, и быть готовым отчалить, не теряя ни минуты, во время самой высокой точки прилива в среду.

– А в какое время это будет? – спросил Стивен, скрывая свой восторг.

– Ну, конечно же, в семь вечера, – сказал Джек довольно нетерпеливо: он до сих пор находил неспособность Стивена понимать циклы луны и приливов едва ли правдоподобной для человека его способностей. Он помолчал, что-то обдумывая, а затем совершенно другим тоном продолжил: – И все же, Стивен, я не могу не вспомнить, что вы говорили о запрете увольнений на берег во Фритауне после захода солнца из-за миазмов и вредных испарений, и я прошу вас быть предельно осторожным: оставаться дома и выходить только тогда, когда на улице светит солнце.

– Спасибо вам за заботу, мой дорогой друг, – сказал Стивен. – но не позволяйте климату огорчать ваше великодушное сердце. Рядом с Фритауном находится распространяющее лихорадку болото; там даже лошади долго не живут. Но я буду идти вдоль широкой бурной реки с водопадами, а в проточной воде не следует бояться миазмов. Опасность таится лишь в застойных водоемах. Теперь мне нужно собрать сумки для образцов и листы бумаги, выбрать подходящую одежду, – есть ли там пиявки? – проконсультироваться с добрым Джоном и спланировать наш маршрут. Через два дня, если не задерживаться, мы могли бы дойти до той его равнины с баобабами и чудовищными летучими мышами и добраться до страны потто и панголина Темминка[143]143
  Саванный панголин – млекопитающее из отряда панголинов. Видовой эпитет дан в честь голландского зоолога К. Я Темминка (1778-1858).


[Закрыть]!

–

ГЛАВА IX

Только через несколько дней после того, как они покинули остров Филиппа, Стивен смог провести спокойный вечер в своей каюте, чтобы разобрать сделанные в спешке заметки и некоторые ботанические образцы и начать писать подробный отчет о своем путешествии вверх по реке Синон. Он, конечно, рассказал Джеку о карликовом гиппопотаме, красной лесной свинье, свирепом слоне, который загнал его на баобаб, мартышках, шимпанзе (спокойных, любопытных, хотя и робких), орхидее выше человеческого роста с розовыми цветами, питоне кру, к которому Квадратный Джон обратился нараспев и который, повернув голову, наблюдал, как они смиренно проходят мимо, семи видах птиц-носорогов, двух панголинах, большом разнообразии жуков и скорпионе двадцать сантиметров длиной, а также нектарницах и ткачиках.

– А как же ваш потто? – спросил Джек. – Надеюсь, вы его увидели?

– Конечно, я его видел, – сказал Стивен. – Он сидел на длинной голой ветке, освещенный луной, и смотрел вниз своими большими круглыми глазами. Осмелюсь сказать, что пока я наблюдал за ним, он продвинулся сантиметров на тридцать или даже больше.

– Вы его подстрелили?

– Нет. Я все же не такой натуралист. Вы бы тоже этого не сделали. Но я подстрелил стервятника-рыболова, которого я считаю очень ценным, и если, как я надеюсь, окажется, что этот вид не описан, я назову его в честь корабля.

Те первые дни на острове и на противоположном берегу были полны забот. Среди тех, кто совершил набег на Шербро, уже было несколько случаев малярийной лихорадки, и хотя захваченные работорговцы – они уверенно, без малейших предосторожностей вошли в гавань, – были загружены только наполовину, многие негры находились на борту еще со Старого Калабара, и некоторые из них были в тяжелом состоянии. Однако теперь одно датское и два голландских судна были отправлены с призовыми командами во Фритаун, и двухдечные корабли, вместе с "Авророй" и медленной, плохо маневрирующей "Темзой", под покровом ночи снялись с якоря и ушли в открытое море, далеко за горизонт, где они не были видны даже с самого высокого дерева, чтобы направиться на восток, к Бенинскому заливу, тем самым выполняя план коммодора. Утром те, кто находился на шканцах "Беллоны", могли разглядеть скромные брамсели "Лавра" на траверзе левого борта, а "Лавр" держал связь с бригами у побережья; все были на своих местах, корабль вернулся к обычной повседневной жизни, и Стивен смог привести хоть в какой-то порядок образцы, препарировать собранных птиц и наклеить на все находки ярлыки, пока их огромное количество (это была на редкость удачная экспедиция) не перегрузило его память. Со всем этим ему очень помогли знания Квадратного Джона; но теперь, после обеда, он сел в одиночестве, чтобы все записать. Обычно, как только он приходил в нужное настроение и приводил все факты в порядок, он писал довольно быстро; но сейчас, хотя образы этой благословенной реки, чистого берега между водой и лесом и стервятника-рыболова над головой стояли у него перед глазами, как живые, имена, время суток и последовательность событий казались гораздо менее ясными, и они не сразу поддавались тем усилиям ума, которые он сейчас был в состоянии приложить. Его охватили вялость, мышечная и головная боль, отупение.

За обедом он выпил пару бокалов вина, а после – чашку кофе, и, предположив, что одной чашки было недостаточно, чтобы сохранить бодрость после обеда, отправился в капитанскую каюту, где Джек Обри писал за своим столом, поставив рядом кофейник.

После еще двух чашек ему удалось вымучить пару абзацев, но это было совсем не похоже на тот счастливый спонтанный поток слов, который возникал у него в голове накануне. Скромных размеров шарик листьев коки (он экономил свои запасы) не помог его прозе обрести легкость, но через некоторое время побудил его подойти к зеркалу и высунуть язык. Увы, как он и подозревал, он был ярко-красным, как и губы, а глаза, хотя и блестели, казались запавшими. Он пощупал свой пульс: сильный и учащенный. Он измерил температуру: около тридцати восьми, почти как и в окружающем воздухе. Он немного подумал, а затем спустился вниз, где нашел мистера Смита, который в аптечном уголке делал пилюли.

– Мистер Смит, – сказал он. – я не сомневаюсь, что в Бриджтауне вы видели много случаев желтой лихорадки.

– О, да, сэр, – ответил Смит. – От нее у нас больше всего потерь было. Молодые офицеры на нее надеялись, чтобы получить повышение. Ее называли "черной рвотой", а иногда и "желтым Джеком".

– Могли бы вы сказать, что для этого заболевания было характерно лицо лихорадочного больного?

– Да, сэр, в большей степени, чем с любой другой болезнью.

– Тогда будьте так добры, когда покончите с этой порцией пилюль, пойдемте со мной туда, где хорошее освещение.

Нигде освещение не было бы лучше, чем у открытого орудийного порта, у которого они стояли, и ни один молодой врач не смог бы быть убедительнее мистера Смита. После того как он тщательно осмотрел Стивена с самым пристальным вниманием, он, что было вполне естественно, позволил себе другие вольности врача: приподнял ему веки, попросил открыть рот, пощупал пульс на сонной артерии и задал соответствующие вопросы. Наконец, с очень серьезным видом он сказал:

– Даже учитывая мою склонность к ошибкам и относительную неопытность, сэр, я должен сказать, что, за одним исключением, у вас есть все признаки пациента на первой стадии желтой лихорадки; молю Бога, чтобы я ошибался.

– Благодарю вас за откровенность, мистер Смит. А какое это исключение?

– Очевидное чувство тревоги и заметно ощущаемое стеснение в прекордиальной области, которые присутствовали во всех случаях, с которыми я сталкивался, и которые на Барбадосе считаются наиболее значимыми симптомами.

"Возможно, вы никогда не осматривали пациентов, употреблявших коку, это целебное растение", сказал про себя Стивен, а вслух произнес:

– Несмотря на это, мистер Смит, мы будем рассматривать мое недомогание как случай начинающейся желтой лихорадки, и я начну принимать соответствующие препараты. У нас еще остался цейлонский корень?

– Сомневаюсь, сэр.

– Тогда хорошо подойдет корень девичьего винограда. Я также приму большое количество хинина. И если болезнь проявится, мистер Смит, я официально заявляю, что в этом случае не должно быть ни кровопускания, ни каких-либо клизм: я не страдаю полнокровием. Из питья как можно больше теплой воды с небольшим количеством кофе – настолько много, насколько это возможно без сильного дискомфорта. И обтирание, просто обтирание губкой, без глупых обливаний, было бы полезно в разгаре стадии лихорадки. Вы обещаете следовать моим указаниям, Уильям Смит?

– Да, сэр, – Он собирался что-то добавить, но передумал.

– В остальном все, чего я желаю, – это полумрак и тишина, насколько это возможно на военном корабле в море, и мой мешочек с листьями коки под рукой. Несмотря на мнение уважаемого доктора Линда и некоторых других, я не верю, что желтая лихорадка заразна. Но чтобы не нервировать своих товарищей по кораблю, я пока поживу в своей каюте на нижней палубе. Там относительный порядок, но я был бы вам признателен, если бы ее немного подмели, – не протерли и не вытерли досуха, а именно подмели, потому что огромный блестящий коричневый западноафриканский таракан, хотя и интересен как отдельная особь, в больших количествах становится утомительным; и я боюсь, что они уже размножаются.

– Будет сделано, сэр. Я вернусь, как только каюту уберут и проветрят.

Оставшись один, Стивен медленно прошел в пустую кают-компанию и уселся там у баллера руля, глядя за корму; хотя на этой палубе и не было балкона, на ней был великолепный ряд окон, выходящих прямо на белую, бурлящую кильватерную струю "Беллоны", вид которой был завораживающим, и на какое-то время его разум погрузился в знакомую мечтательную задумчивость, прежде чем вернуться к четким последовательным мыслям.

Желтая лихорадка действительно часто убивала; трудно было назвать сколько-нибудь убедительную цифру, хотя он слышал достоверные сообщения о восьмидесяти случаях летального исхода из ста. Что касается материальной стороны вопроса, то, по словам мистера Лоуренса, перед отъездом из Англии он составил "железное завещание", поручив нескольким очень надежным джентльменам в качестве попечителей заботиться о Диане, Бригите, Клариссе и других, а что касается менее осязаемой стороны дела, то его опыт врача подсказывал ему, что при прочих равных условиях те пациенты, которые сдавались либо от ужаса, либо от боли, либо из-за упадка духа и отсутствия интереса к жизни, не выживали, в то время как те, у кого было острое желание жить, не теряя и часа, – те, у кого очаровательная дочь, солидное состояние и коллекция почти наверняка неизвестных семенных растений...

– Что такое? – воскликнул он.

– Коммодор передает свои наилучшие пожелания, сэр, – сказал рыжеволосый юнга, у которого еще не выпали все молочные зубы. – и был бы рад увидеть доктора в удобное для него время.

– Мое почтение коммодору, – машинально ответил Стивен. – и сообщите, что я тотчас же к нему приду.

Он посидел несколько минут, затем встал, отряхнулся, поправил парик и шейный платок и медленно поднялся по трапу на шканцы и далее на корму, чувствуя странную слабость в коленях.

– А, вот и вы, Стивен, – воскликнул Джек, в то время как Том Пуллингс вскочил и придвинул ему стул. – Как хорошо, что вы пришли так быстро. Мы с Томом хотели, чтобы вы ознакомились с этим отчетом о действиях эскадры с момента прибытия. Может быть, вы нам подскажете пару изящных выражений. У мистера Адамса отличный почерк, но в вопросах стиля он ничем не лучше нас.

– Это только грубый черновик, доктор, – добавил Том.

Стивен некоторое время читал.

– Что вы имеете в виду под "надлежащим образом"? – спросил он. – «...проследовали надлежащим образом».

– То есть мы поплыли так быстро, как только могли, – сказал один.

– Ну, знаете, так, как и следует плыть, выполняя задание, – дополнил другой. – С наивозможнейшей быстротой.

– Ну, если вам не нравится «так быстро, как только могли»... – начал Стивен.

– Нет, – сказал Том. – «Так быстро, как только могли» слишком просто.

– Тогда напишите «с чрезвычайной стремительностью», – сказал Стивен.

– Стремительность. Да, вот это подходящее слово, – сказал Том, улыбаясь. – А как оно пишется, сэр? – Ответа не последовало. – Как оно пи... вы себя плохо чувствуете, сэр?

Пораженные, они оба с большим беспокойством посмотрели на него, а он сидел молча, тяжело дыша. Джек дернул за шнур звонка и, обращаясь к появившемуся Гримблу, сказал:

– Позвать помощника хирурга. Пусть Киллик подготовит койку, ночную рубашку, ночной горшок.

Оба ассистента хирурга прибыли в течение минуты, а через несколько секунд после них и Киллик, и в последовавшей за этим борьбе Стивен, ослабевший телом и волей, был побежден общей доброжелательной настойчивостью.

– К дьяволу эту инфекцию, – сказал коммодор. – Когда я был юнгой, я переболел "желтым Джеком" на Ямайке, мне он не страшен. К тому же, это вообще не заразно.

– Доктор, вы ужасно бледны, – сказал Том Пуллингс. – Свежий воздух – вот, что вам нужно, а не вонь трюма на нижней палубе.

Стивен был не в силах протестовать, и после некоторой суматохи и тщательно сдерживаемого шума он обнаружил, что лежит в своей знакомой койке, под затененным потолочным окном, выходящим на ют, а под рукой у него кувшин с чуть теплой водой, подкрашенной кофе, и листья коки. Его лихорадило все сильнее, пульс был стабильным, но высоким, дыхание учащенным; лицо овевало приятное дуновение морского воздуха; он собирался с силами для предстоящего испытания.