Текст книги "Коммодор (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА VI
Во второй половине дня в субботу, когда по левому борту уже были видны острова Берленгаш, легкий бриз, который так приятно подгонял «Рингл» с тех пор, как они прошли мыс Финистерре, совсем стих, возможно, оглушенный грохотом канонады далеко на юго-западе, по правому борту.
Шхуна, приготовленная к бою, прибавляла парусов, пытаясь поймать как можно больше ветра, чтобы поскорее достичь той мглы, что виднелась впереди по правому борту. Доктора Мэтьюрина, который у поручней наблюдал за стаями встревоженных морских птиц, описывавших широкие круги вокруг далеких скал, отправили вниз, в то полутемное, тесное треугольное помещение, где ему пришлось бы в одиночку лечить раненых, если бы "Рингл" смог бы успеть вовремя туда, где на юго-западе от них шло грандиозное сражение, – по крайней мере, судя по грохоту бортовых залпов, которые могли издавать только линейные корабли.
Моулд, самый старый и грешный, но самый легкий матрос на борту, ростом в метр шестьдесят, был на верхушке мачты с подзорной трубой; пьянящий аромат пороха уже слабо разносился по палубе, когда он позвал:
– Эй, на палубе. Один мрак и темнота, но я вижу, что это эскадра проводит учебные стрельбы. Вижу брейд-вымпел на "Беллоне". Ясно вижу "Великолепный".
Пока он говорил, подул легкий бриз, который разогнал стелющиеся над водой клубы пушечного дыма, открыл их взорам всю эскадру, теперь увеличившуюся на два брига и шхуну из Лиссабона, и быстро понес "Рингл" к месту встречи.
Рид поспешил вниз, чтобы позвать доктора.
– Это было больше похоже на настоящую битву, на столкновение флотов, чем все, что я когда-либо слышал, – сказал он. – Если вы возьмете мою трубу, то увидите, что они стреляют с обеих бортов по разным мишеням, буксируемым вдоль линии кораблей. С двух бортов сразу! Вы когда-нибудь такое видели, сэр?
– Никогда, – ответил Стивен, не покривив душой. Его пост находился на нижней палубе, и хотя в некоторых четко определенных случаях, когда барабан не отбивал боевую тревогу, ему разрешалось наблюдать за офицерами, мичманами и матросами, выполнявшими стрельбы из корабельных пушек, он никогда не видел, как стреляют с двух бортов сразу. Это редко случалось даже в бою, за исключением тех случаев, когда сражение превращалось в общую свалку, как это было при Трафальгаре, и практически никогда во время учебных стрельб, одной из причин чего была стоимость пороха. Правительство выдавало скудное количество пороха, достаточное лишь для того, чтобы немного потренироваться в стрельбе из пушек, и за все, что выходило за рамки этого, капитан должен был платить из своего кармана, а лишь немногие командиры судов были настолько убеждены в важности артиллерийской выучки и при этом достаточно богаты, чтобы купить столько пороха, сколько требуется, и натренировать команду корабля давать три прицельных бортовых залпа за пять минут. Некоторые, хотя и были, как Томас с "Темзы", достаточно состоятельными людьми, считали, что быстрота парусных маневров, сверкающая латунь и безупречная покраска, тщательно вычерненные реи и природная британская доблесть решат любые боевые задачи, и их артиллерийские учения сводились к тому, что они просто выкатывали орудия из портов и вкатывали обратно, никогда не используя даже официальный запас пороха; большинство из таких офицеров редко или вообще никогда не участвовали в боевых действиях. Джек Обри, с другой стороны, повидал больше морских боев, чем большинство капитанов, и он, как и многие его друзья, был убежден, что никакое мужество не поможет победить примерно равного по силе врага, который находится с наветренной стороны и может стрелять быстрее и точнее. Более того, он видел катастрофические последствия того, что команда не обучена стрельбе с обеих бортов. Однажды, например, когда он был пассажиром на "Яве", она вступила в бой с американским фрегатом "Конститьюшн"; в какой-то момент боя американец подставил британскому кораблю свою уязвимую корму, но матросам, которые вели огонь из орудий правого борта, не хватило ни ума, ни, главное, подготовки, чтобы нанести ему убийственный урон из пушек левого борта. "Конститьюшн" сделал поворот почти невредимым и хотя несколько позже "Ява", преисполненная решимости, попыталась взять его на абордаж, из этого ничего не вышло. К концу того декабрьского дня несчастная "Ява" была захвачена и сожжена, а ее выживший экипаж, включая Джека, был увезен в плен в Бостон[101]101
Об этом рассказывается в одни из предыдущих романов серии.
[Закрыть].
Теперь у него было достаточно денег, чтобы купить большое количество пороха; поэтому, поставив цель создать эскадру, способную справиться с любым противником равной силы, он проводил масштабные артиллерийские учения с применением всех пушек крупных калибров; все корабли выстроились в боевую линию и стреляли по целям, проплывающим с обеих сторон на расстоянии кабельтова, то есть намного ближе дальности выстрела основных корабельных орудий.
Когда "Рингл" приблизился к флагману, стоявшему в середине линии, Стивен с некоторым беспокойством заметил, что, хотя поверхность океана была настолько гладкой, насколько можно было пожелать, с едва заметной рябью, вся огромная масса воды регулярно вздымалась длинными, набегающими с юга волнами, что было хорошо видно по лодкам, стоявшим вдоль борта "Беллоны", поскольку коммодор вызвал капитанов "Великолепного", "Темзы" и "Авроры", и их шлюпки равномерно поднимались и опускались на удивительно большое расстояние. Он слишком хорошо знал, что любому, кроме первоклассного моряка, было бы трудно подняться на борт, не опозорившись; и он все еще размышлял над этой проблемой, когда "Рингл" проскользнул под кормой "Беллоны", мягко прошел вдоль ее левого борта и причалил к фока-русленю.
– Мистер Барлоу, – крикнул Рид помощнику штурмана на баке. – принесите трос для вещей доктора. Достаточно крепкий, прошу вас, – добавил он значительным тоном.
Трос оказался достаточно крепким, и, когда багаж Стивена был крепко увязан, ему велели сесть на свой сундук, держась за веревку обеими руками.
– Держитесь крепче, сэр, и не смотрите вниз, – сказал Рид, а затем, на поднимающейся волне, крикнул: – Поднимай! Осторожнее там, эй, осторожнее.
Стивена и его вещи подняли, перенесли через борт и опустили на палубу так осторожно, что не разбилось бы и яйцо. Он поблагодарил матросов, пристально посмотрел в одно из знакомых лиц, сказал:
– А, Кейли... – и аккуратно схватил моряка за левое ухо, которое он когда-то пришил обратно после того, как его наполовину оторвали в одной опасной игре. – Очень хорошо, отлично, – сказал он. – зажило, как на собаке, – и направился на корму по левому борту, встречая кивки и приветствия бывших товарищей по кораблю, потому что почти все матросы "Сюрприза", которые не обосновались в Шелмерстоне, присоединились к своему капитану на "Беллоне".
Подойдя к шканцам, он увидел, как из каюты коммодора вышел разъяренный капитан Томас с "Темзы"; его лицо было странного цвета: из-за чрезмерной бледности, вызванной гневом, и загара оно напоминало маску. Его спустили в шлюпку со всеми подобающими церемониями, но он сделал вид, что не видел Стивена, в отличие от Даффа с "Великолепного" и Ховарда с "Авроры", которые отплывали в своих лодках непосредственно перед ним.
Стивен заметил понимающие взгляды и двусмысленные улыбки среди офицеров, выстроившихся в официальном порядке на шканцах, но как только лодка с "Темзы" отчалила, Том Пуллингс отвернулся от входного порта с широкой, искренней, жизнерадостной улыбкой совсем другого рода и поспешил к нему, крича:
– Добро пожаловать на борт, дорогой доктор, добро пожаловать! Мы не ожидали увидеть вас так скоро, что за приятный сюрприз. Идите скорее к капи... к коммодору. Он будет очень рад и доволен. Но сначала позвольте мне представить моего второго лейтенанта, – первый в лазарете, и дела у него совсем плохи – лейтенант Хардинг, доктор Мэтьюрин.
Они пожали руки, внимательно глядя друг на друга, – товарищи по кораблю могли сделать приятным или испортить даже короткое плавание, – и на вежливое "Как поживаете, сэр?" каждый ответил "К вашим услугам, сэр".
Стивен впервые увидел Пуллингса в его такой долгожданной форме капитана, и, когда они шли на корму, заметил:
– Как вам идет этот мундир, Том.
– О, сэр, – ответил Пуллингс со счастливым смехом. – Должен признаться, я очень его люблю.
Они подошли к часовому из морской пехоты, и Пуллингс сказал:
– Я оставлю вас здесь, сэр, и принесу свой отчет о скорости стрельбы, как только он будет готов. Нельзя терять ни минуты, потому что половину каракулей на грифельной доске смогу разобрать только я, а другую половину – мистер Адамс.
Стивен, улыбаясь, прошел через все ютовые помещения в главную каюту, но Джек сидел лицом к корме, уставившись вдаль и положив обе руки на заваленный бумагами стол, неподвижный и с таким сурово-несчастным видом, что улыбка Стивена тут же погасла. Он кашлянул. Джек резко обернулся, и на мгновение его печаль сменилась сильным раздражением, а потом он вскочил, двигаясь, будто сбросил с десяток лет, и обнял Стивена с еще большей силой, чем обычно, восклицая:
– Боже мой, Стивен, как я рад вас видеть! Как там дела дома?
– Все хорошо, насколько мне известно. Но я уезжал в большой спешке, как вы знаете.
– Да. Конечно. Расскажите, как прошло плавание. У вас, должно быть, все время были попутные ветра. С пакетбота сообщили, что еще в прошлый вторник вы никак не могли выйти из Даунса. Господи, как я рад, что вы здесь. Как насчет мадеры и сухарей? Херес? Или, может быть, сварить кофе? Давайте-ка выпьем кофе.
– С большим удовольствием. Этот негодяй на "Рингле", без сомнения, отличный моряк, но понятия не имеет о кофе. Совершенно никакого, варварство какое-то.
– Киллик! Эй, Киллик! – позвал Джек.
– Ну, что еще? – буркнул Киллик, открывая дверь спальной каюты. После заметной паузы он добавил "сэр" и, одарив Стивена ледяной улыбкой, сказал: – Надеюсь, я вижу вашу честь в добром здравии?
– В полном, спасибо, Киллик, а как ты сам?
– Понемногу, сэр, потихоньку. Но сейчас столько хлопот, у нас же целая эскадра.
– Свари кофе, – сказал Джек. – И повесь койку для доктора.
– Я же этим и занимаюсь, разве не видите? – ответил Киллик, но менее недовольным тоном, чем обычно, и без раздраженного взгляда.
– Итак, расскажите мне о вашем плавании, – продолжил Джек. – Боюсь, я прервал вас своими восклицаниями.
– Я не стану докучать вам рассказами о своем времени на суше, замечу только, что шхуна и ее команда проявили себя самым наилучшим образом и что мы высадились на берег в Шелмерстоне, а затем снова в Ла-Корунье. Но позвольте сказать вам, что, несмотря на сильный и благоприятный ветер, с которым мы иногда проходили до трехсот километров от полудня до полудня, мы увидели... – Он увлеченно перечислял птиц, рыб, морских млекопитающих (среди них несколько китов), растения, ракообразных и другие формы жизни, которых поднимали с поверхности или ловили небольшой сетью, пока не заметил, что внимание Джека ослабло. – У Финистерре, – продолжал он. – на какое-то время ветер стих, и я, кажется, видел белобрюхого тюленя; но вскоре ветер услышал наши посвистывания и весело погнал нас дальше, пока не показались острова Берленгаш и мы не услышали стрельбу ваших орудий. Этот превосходный молодой человек Рид поставил все возможные паруса, так ему не хотелось пропустить предполагаемую битву; и он не стал убирать их, когда ветер усилился, так что мачты буквально гнулись. Но, как бы то ни было, этот грохот оказался не более чем грандиозными учебными стрельбами. Надеюсь, вы остались довольны их результатом?
– Стивен, это был полный провал. Фиаско. Но, возможно, в другой раз у нас лучше получится. Скажите, вы не взяли с собой никаких писем, когда уезжали из Шелмерстона? Я имею в виду, из Эшгроува.
– К сожалению, нет, – сказал Стивен. – Мне искренне жаль разочаровывать вас, но я обещал юному Риду успеть к утреннему приливу, этому священному утреннему приливу. Кроме того, я не только спешил на встречу с вами, – можно даже сказать, движимый чувством долга, – но еще и путешествовал с дочерью и Клариссой Оукс, чтобы сначала отвезти их в Испанию, где мне нужно проконсультироваться с выдающимся специалистом. И мы не заезжали в гости: Кларисса и Софи больше не друзья.
– Да, мне об этом известно.
– Простите, что я вас разочаровал, – повторил Стивен, чтобы прервать неприятное молчание.
– О, не волнуйтесь об этом, Стивен, – воскликнул Джек. – Как бы вы могли меня разочаровать? В любом случае, буквально на днях я получил одно письмо с лиссабонской почтой, и оно было чертовски неприятным. Не скажу, что это меня встревожило, но...
Стивен подумал: "Брат мой, я никогда не видел вас таким подавленным, за исключением того раза, когда вас лишили звания капитана".
– Входите, – крикнул Джек.
– Все готово, сэр, – сказал Том Пуллингс. – А вот отчет о стрельбах. Боюсь, вы вряд ли останетесь довольны.
Джек взглянул на листок.
– Нет, – сказал он. – Нет. Этим я не могу быть доволен. Давайте попробуем показать им что-нибудь получше. Стивен, вы давно не видели учебных стрельб из корабельных орудий, и я не помню, чтобы когда-нибудь показывал вам, как корабль ведет огонь с обоих бортов. Хотите на это посмотреть?
– Мне бы ничто не доставило большего удовольствия.
Когда они вышли на шканцы, Пуллингс отдал приказ бить боевую тревогу, и Джек, перекрикивая грохот барабанов, сказал:
– Как вы понимаете, это только главные батареи, нижняя и верхняя орудийные палубы, тридцатидвухфунтовые и восемнадцатифунтовые пушки.
Даже доктор Мэтьюрин не мог бы подумать, что это будут обычные, "холостые" учения, когда матросы отрывались от своих обычных занятий, чтобы три или четыре раза выкатить и вкатить орудия, прежде чем расчеты снова распустят. Вовсе нет: стрельба будет настоящая, и все в эскадре это знали, ведь это было задумано, чтобы показать, как это следует делать в бою, и все на "Беллоне" были чрезвычайно озабочены тем, чтобы пример флагмана действительно стал образцовым, поскольку команда не только уже очень гордилась своим кораблем, но даже среди тех, кто служил с ним с самого его первого судна, неуклюжего брига в Средиземном море, было сильное желание угодить коммодору, или, точнее, избежать его неудовольствия, последствия которого могли быть ужасными, особенно теперь. С раннего утра мистер Мирз, канонир, его заместитель и помощники и, конечно, расчеты, – первый и второй номера, заряжающие, подносчики пороха и ядер, – шкотовые, матросы абордажных команд и морские пехотинцы приводили в порядок свои орудия, смазывали лафеты, выпрашивали жир у коков, чтобы смазать блоки, расставляли снасти и пирамиды с ядрами именно так, как было нужно, в то время как мичманы и офицеры, отвечающие за свои подразделения, также суетились, проверяя пороховые рожки, пыжи, картузы, замки, механизмы и тому подобное; и все это каждый расчет делал на батареях как правого, так и левого борта, ибо, хотя на борту "Беллоны" находилось более пятисот человек, этого было недостаточно, чтобы обеспечить людьми каждую бортовую батарею, и одному расчету приходилось обслуживать два орудия.
Орудийные расчеты, часто возглавляемые ветеранам "Сюрприза", привыкшими к Джеку Обри, или, во всяком случае, людьми, побывавшими во многих боях, были сформированы, как только Джек принял командование эскадрой, и с тех пор они тренировались вместе. Казалось, они должны были быть уверены в себе, но это было не так. Они повязали головы платками, подтянули штаны, поплевали на руки и смотрели вперед, на ярко освещенное, плавно вздымающееся море, а их черные, коричневые или белые, но сильно загорелые тела бессознательно покачивались в такт движению палубы, пока они ждали выстрела сигнальной пушки со шканцев и появления мишеней.
– Начинайте, мистер Мирз, – сказал капитан Пуллингс, и раздался пронзительный выстрел пушки; дым едва успело унести за корму, как по правому борту появилась цель – три группы бочек с изношенной парусиной, развевающейся на поставленных вертикально шестах, каждая из которых представляла собой бак, шкафут и шканцы линейного корабля, и все это буксировалось на длинном тросе шлюпками эскадры. Через две минуты появилась цель и по левому борту, части которой также двигались с небольшой скоростью с интервалом в триста метров.
– От носа к корме, стрелять по готовности, – скомандовал Пуллингс со шканцев, и на орудийной палубе второй лейтенант повторил его приказ. Джек пустил секундомер.
Прошли две долгих волны, на которых корабль накренялся градусов на семь, показывая все свои зубы, и на следующем подъеме носовое тридцатидвухфунтовое орудие на орудийной палубе издало оглушительный рев, выбросив сноп пламени, который осветил всю струю дыма, и его ядро попало в бочки мишени; одобрительные крики раздались с обеих палуб, но у его расчета не было времени на восторги: они с бешеной скоростью пробанили откатившуюся пушку, зарядили картуз, а затем ядро и пыж, с грохотом накатили монстра весом в две с половиной тонны обратно и ринулись к левому борту, где второй номер уже приготовил для них все необходимое, чтобы сделать следующий выстрел. К этому времени свой залп уже произвели половина батарей верхней и нижней палуб правого борта. Оглушительные раскаты и клубы дыма уже наполовину оглушили и ослепили Стивена, но теперь грохот удвоился, когда в дело вступили орудия левого борта и еще одна группа целей оказалась в пределах досягаемости. У него создалось впечатление огромного, всепоглощающего шума, на фоне которого яростно, напряженно, сосредоточенно трудились матросы орудийных расчетов, блестящие от пота. Он видел, как на шкафуте они накатывали, наводили и стреляли из своих орудий, прежде чем броситься к другому борту, – слаженно, безошибочно, не мешая друг другу, почти без слов, лишь с минимальными, тут же понятными товарищам жестами и кивками.
Затем, сразу после последнего, тщательно нацеленного выстрела тридцатидвухфунтовой пушки, все было кончено, и на оглушенный мир опустилась тишина. Клубы дыма отнесло в подветренную сторону, подальше от эскадры. Джек посмотрел на встревоженного Тома и сказал:
– Боюсь, эти три бортовых залпа не совсем уложились в пять минут, капитан Пуллингс.
– Боюсь, что нет, сэр, – отозвался Том, покачав головой.
– Тем не менее, мы не так уж и отстали, и скоро, уверен, сможем получить хороший результат, – продолжал Джек. – И в любом случае, мы дали всем общее представление о том, чего нужно ожидать, и довольно хорошее общее представление. А вам понравилось, доктор?
– Я понятия не имел, что стрельба с обеих бортов требует столько сил, – сказал Стивен тем довольно громким голосом, которым обычно говорят после сильной артиллерийской канонады. – и что она требует столько умений и так опасна, ведь орудия откатываются с обеих сторон с такой страшной силой. Я достаточно часто видел обычный бортовой залп, и он требовал от матросов удивительной ловкости, но это превосходит всякое воображение. Я наблюдал за их ужасающей работой на шкафуте, – Он кивнул туда, где за барьером шканцев, стояли восемнадцатифунтовые орудия верхней палубы, которые теперь закрепляли, а все приспособления возвращали на место. – но внизу, на главной орудийной палубе, где выстрелы этих огромных пушек гремели в ушах с обеих сторон и был весь этот дым, – должно быть, это было очень похоже на ад.
– Удивительно, к чему можно привыкнуть, – заметил Джек. – Все относительно: немногие могут выносить ваши пилы и ведра крови, но вы же бровью не поведете.
Он повернулся, чтобы вернуться в каюту, и Стивен уже собирался последовать за ним, когда к нему подошел старший помощник хирурга.
– Простите меня, сэр, – сказал он. – но мы очень обеспокоены состоянием мистера Грея, первого лейтенанта; Маколей считает, что это может быть очень внезапный и острый приступ камня в мочевом пузыре, и я с ним полностью согласен.
– Я сейчас же иду с вами, мистер Смит, – сказал Стивен, и по мере того, как они спускались с палубы на палубу, сдавленные крики пациента становились все более слышными. Приход Стивена принес некоторое облегчение, и Грей немного успокоился, что позволило провести короткий осмотр, – короткий, поскольку сомнений в причине его страданий уже не было, – но как только он откинулся назад, стоны возобновились, и он изо всех сил вцепился в простыню и одеяло, а его тело выгнулось дугой и дрожало от ужасной боли. Стивен кивнул, пошел в аптечный склад, достал нетронутую настойку лауданума (которая когда-то была его утешением и радостью и едва не погубила его, поскольку это была жидкая форма опиума) и несколько пиявок, отмерил такую дозу, что его помощники молча вытаращили глаза, дал им инструкции насчет инструментов и бинтов, поставил несколько пиявок и сказал молодым людям на латыни, что полностью согласен и что, как только пациент будет к этому готов, – если вообще сможет продержаться так долго, – он будет оперировать, вероятно, ранним утром, а плотнику пока следует приготовить необходимый стул: в пособии Арчболда[102]102
Невыясненный источник. Возможно, Арчибальд Арнотт (1772–1855) – британский военный хирург, или Арчибальд Мензис (1754-1842) – шотландский судовой хирург и ботаник.
[Закрыть] имелся чертеж с размерами.
Он вернулся на шканцы и некоторое время расхаживал там; вечер был чудесным. Эскадра шла на юго-юго-восток под всеми парусами, и с бака "Великолепного", следовавшего за кормой, доносились звуки музыки: там матросы танцевали во время второй собачьей вахты. В какой-то момент доктор увидел в полутьме Киллика, который ласковым, покровительственным тоном сказал ему, что сегодня на ужин будет "отличная утка, сэр", а потом прошел вдоль борта на бак; оттуда он по вантам добрался до фор-марса, этой широкой, удобной платформы высоко над палубой, со сложенными лиселями вместо подушек и великолепным видом на идущие впереди корабли, направляющиеся к Африке под нижними парусами и марселями с одним рифом под небом, на котором уже выступали звезды. Но Киллик был так же равнодушен к звездам, как и к красоте "Лавра", прелестного легкого двадцатидвухпушечного фрегата, шедшего прямо впереди. Он поднялся наверх для назначенной встречи, – в одно из немногих мест на корабле (где пятьсот человек занимали пространство длиной пятьдесят два и шириной не более четырнадцати метров, почти полностью забитое припасами, провизией, водой, пушками, порохом и ядрами), где моряки могли поговорить наедине, – чтобы повидаться со своим старым другом Барретом Бонденом, с которым он едва ли обменялся парой слов с тех пор, как прибыл "Рингл". Киллик с большим неудовольствием посмотрел на молодых матросов, которые тоже сидели там и играли в шашки.
– Свалите-ка, парни, – сказал им Бонден вполне доброжелательно, и они тут же ушли, ведь его авторитет рулевого самого коммодора не оставлял им выбора.
– Ну, как дела? – спросил Киллик, пожимая Бондену руку.
– Все хорошо, братишка, – ответил тот. – Все хорошо, спасибо. А что за канитель на корабле?
– Хочешь знать, что на корабле происходит?
– Да, дружище. Все изменилось. Можно подумать, что на борту сам дьявол или старый Джерви: косые взгляды, ни одной улыбки, офицеры нервничают, а матросы все дерганые, будто завтра судный день или адмиральский смотр. Экипаж, конечно, еще не сработался, когда мы покидали Помпи, но на борту было много старых товарищей, настоящих моряков, и в целом это был счастливый корабль. Что случилось?
– Ну, как бы это... – начал Киллик, подыскивая яркий, даже остроумный короткий ответ, но, в конце концов, отказавшись от этих попыток, продолжил: – ...дело не только в Пурпурном Императоре и его несчастливом корабле, который не смог бы и военный бриг янки захватить, если бы этим бригом командовал не полный идиот; и не только в этом "Великолепном" с его бандой голубков на борту, хотя все это тоже играет свою роль. Нет. Всему этому причиной – домашнее неблагополучие. Это домашнее неблагополучие давит на корабль, и так не самый довольный корабль, что бы ты там ни говорил, с таким количеством совсем зеленых новичков, с кучей насильно завербованных сухофруктов и первым лейтенантом, который слишком болен, чтобы выполнять свою работу. Домашнее неблагополучие.
– Что ты имеешь в виду под этим своим "домашним неблагополучием"? – сурово спросил Бонден.
– Я имею в виду, что капи... коммодор и миссис А. разругались. Вот что.
– Боже всемогущий, – прошептал Бонден, откидываясь спиной на мачту, потому что в этот момент слова Киллика звучали совершенно убедительно. Но через какое-то время он спросил: – А откуда ты знаешь?
– Ну, – сказал Киллик. – Так, кое-что замечаешь. Ненароком то услышишь, потом другое, так и начинаешь догадываться. Никто не скажет, что я сую свой нос, куда не следует, – Бонден промолчал. – И никто не может сказать, что я не забочусь прежде всего об интересах капитана.
– Верно, – отозвался Бонден.
– Ну вот, пока мы были в Ост-Индии, и в этом чертовом Ботани-Бей, в Перу и так далее, миссис А. присматривала за всем, что у нас есть здесь – в Эшгроуве, в Гэмпшире, я имею в виду; и она присматривала за поместьем Вулкомб, которое капитан унаследовал от генерала, потому что мистер Крофт, адвокат Крофт, уже плоховато соображает, в его-то возрасте. Так вот, есть там одна семья, по фамилии Пенгелли.
– Пенгелли. Да, я их помню.
– И у этих Пенгелли было две фермы в поместье, и обе пожизненно арендовал старый Фрэнк Пенгелли, и в последний раз, когда капитан был в Дорсете, как раз перед нашим отплытием, старый Пенгелли сказал ему, что беспокоится об аренде, если он умрет до возвращения корабля домой, беспокоится за свою семью, потому что аренда была на два поколения, и он уже был вторым. А первым его отец был, как понимаешь, – Бонден кивнул. Аренда на одно, два или три поколения была обычным делом и в его части Англии. – Ну вот, кажется, когда капитан уже садился на своего коня, – того большого грязно-серого, помнишь? – он сказал, что позаботится о том, чтобы с молодыми Пенгелли все было в порядке, и старый Фрэнк понял его так, что он имел в виду его сыновей. Но когда старый Фрэнк умер, а это случилось, когда мы не пробыли в плавании и года, миссис отдала Уэстон-Хей его старшему сыну Уильяму, а Олтон-Хилл со всеми его пастбищами – младшему Фрэнку, племяннику и крестнику старика, оставив другого брата, Калеба, ни с чем.
– Этот Калеб был ленивый и бестолковый пьяница, а никакой не фермер. Хотя дочка у него красивая была.
– Да. Но когда мы вернулись домой, оказалось, что капитан действительно имел в виду сыновей, когда говорил о молодых Пенгелли, и они с миссис повздорили из-за этого. Не раз ругались, и довольно громко. А еще из-за некоторых других изменений, которые она внесла: в Дорсете, пока нас не было, было немало смертей, – Киллик замолчал, не в силах разглядеть выражение лица Бондена в темноте, но вскоре продолжил: – Да, у Калеба действительно была хорошенькая дочь, и звали ее Нэн, а сейчас Нэн работает горничной в Эшгроуве. Знаешь Неда Харта, который у нас в саду работает?
– Само собой. Конечно, знаю. На одном корабле ходили. Он ступню потерял на "Ворчестере".
– Ну, Нед и Нэн хотят пожениться. И Калеб говорит, что если сможет получить эту аренду, то устроит их дела. Вот так я все и узнал: Нэн рассказывает Неду про Калеба, а Нед рассказывает мне, как человеку, знающему, что у капитана на уме.
– Ясно. Но с чего бы им ругаться из-за такого дела?
– Не только из-за этого, но одно, потом другое, слово за слово, и каждый раз разногласия, вот и разругались. Помнишь пастора Хинкси?
– Того джентльмена, что много лет назад ухаживал за мисс Софи, он еще в крикет играл?
– Он самый, так вот, оказалось, что это пастор Хинкси ей насоветовал по поводу аренды и всего остального, по поводу всего, из-за чего они ругались. Он приезжал в Эшгроув, по крайней мере, раз в неделю, пока нас не было, говорит Нед, и даже сидел в кресле капитана.
– Вот черт, – сказал Бонден.
– И его уважают миссис Уильямс со своей подружкой, и детям он тоже нравится. Такой он популярный, – Бонден мрачно кивнул: крайне неудачные обстоятельства. – И вот, они ссорились, и постоянно всплывало, что пастор то, пастор се. А сам пастор что ни день, так в гости припрется. Но это все ничто, сущая ерунда по сравнению с тем, что случилось, когда капитан был в Лондоне, а она поехала на ужин в Бархэм, где миссис Оукс присматривает за отпрыском бедняги доктора.
– Никакой она не отпрыск... Она самая хорошенькая девчушка, какую я когда-либо видел: разговаривает с Падином на их языке и на самом настоящем христианском английском с нами. Смеется, когда шхуна плывет по морю, поднимается на мачты на плечах старины Моулда, ее никогда не укачивает, а море она просто обожает. Мы только что отвезли ее и миссис Оукс в Гройн на шхуне. Прелестная маленькая девочка, а доктор счастлив, как... – Прежде чем он смог подобрать уместное сравнение, Киллик продолжил:
– Что именно произошло, Нэн не могла сказать, но это было связано с тем шелком, который капитан купил на Яве и из которого мы сшили свадебное платье для миссис Оукс.
– Я сам лиф шил, – сказал Бонден.
– Ну вот, на платье ушла только часть отреза, а остальное было доставлено домой, как и планировалось изначально. И вот миссис А. надела его на обед, где были пастор Хинкси и еще какой-то джентльмен, а когда вернулась, то сорвала его, сказав, что никогда больше не наденет эту тряпку, и отдала своей горничной, которая показала Нэн, и та говорит, что никогда не видела такой красивой ткани.
– Ума не приложу, что все это значит, – произнес Бонден.
– Я тоже не понимал, – сказал Киллик. – пока все это не дошло до Нэн через Клэптон, горничную миссис А., и ее подружек. Но, похоже, когда капитан вернулся через день или около того после этого обеда, его ждало письмо о той аренде, которое его рассердило, и он упрекнул миссис А. в том, что она слишком часто видит пастора Хинкси и больше прислушивается к его советам, чем к советам своего мужа, и, возможно, он сказал кое-что еще, как бы увлекся, смекаешь? В любом случае, этого она не смогла вынести и набросилась на него, прямо как дикарка, крича, что если он может так обращаться с ней и обвинять ее, в то время как она носит шмотки его потаскухи и ведет себя с ней вежливо, то будь она проклята, если еще хоть слово с ним скажет, и она сняла свое кольцо и сказала ему, что он может... Нет, так она не говорила, а просто выбросила его в окно. Но она могла бы так сказать, а то и похуже: никто никогда бы не подумал, что в ней столько храбрости и злости, что она способна так с ним разговаривать, хотя при этом она ни разу не проронила ни слезинки, не сказала ни одного бранного слова, не сломала ничего. Ну, вот, это было как раз перед тем, как мы отплыли. Последние несколько дней он спал в летнем домике, а она – в будуаре с запертой дверью; и на прощание они и слова не сказали, хотя дети проводили его до лодки и помахали рукой, и…
