Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Мой дорогой доктор, – сказал Джек. – никакой шлюпки я вам не выдам, и этого не сделают ни капитан Пуллингс, ни мистер Хардинг, и никто из тех, кто вас любит. Если бы кто-нибудь увидел, как вы сходите на берег в течение получаса после того, как запретили то же самое всей команде корабля, вы стали бы самым ненавидимым человеком в эскадре. Не думаю, что они стали бы прибегать к физическому насилию, но их симпатия к вам погибла бы навсегда.

– Если вас устроит, сэр, – сказал Хьюэлл. – утром я первым делом увижу такого человека, который привезет бумаги на подпись мне и мистеру Адамсу о количестве освобожденных рабов. Это старейшина из кру по имени... Ну, поскольку нам трудно произносить их собственные имена, мы часто называем их Проныра Гарри, или Толстяк, или Граф Хау. А мой друг известен по всему побережью как Квадратный Джон. Он тот, кто вам нужен.

"Квадратный" было, пожалуй, преувеличением, но только педант мог возражать против очевидной прямоугольности фигуры этого приятеля Хьюэлла, который оказался очень широкоплечим, коренастым мужчиной с короткими ногами и длинными руками. Его маленькая круглая голова была покрыта седеющими курчавыми волосами, а на лбу виднелись две синие полоски и еще одна, пошире, прямо от уха до уха, но ни эти татуировки, ни его подпиленные резцы не выглядели более причудливо, чем рубашка с оборками на европейце. Он был настолько черен, или даже иссиня-черен, насколько вообще возможно для человека, что придавало его улыбке еще больший блеск; и все же было ясно, что шутить с ним ни в коем случае не стоило.

Он приплыл на рассвете, гребя в одном из тех гибких, но на вид хрупких каноэ, которые кру использовали для высадки на берег через чудовищный прибой, столь обычный на побережье, проворно, как мальчишка, взобрался по борту, отдал честь шканцам и крикнул оглушающим басом:

– Документы для лейтенанта Хьюэлла, сэр, если угодно.

Он согласился отвезти Стивена на берег и показать ему все, что тот пожелает увидеть во Фритауне; и пока они плыли, то поднимаясь, то опускаясь на длинных, мощных волнах, Стивен расспрашивал его, знает ли он внутренние районы страны, местную природу и животных, которые там обитают. Да, сказал он, в детстве он некоторое время жил в Сино, в стране кру, на побережье, но у него был дядя, который жил далеко вверх по реке, и там он провел несколько лет, когда стал достаточно взрослым, чтобы охотиться; дядя показывал ему различных животных – каких можно было убивать, какие были священными или, по крайней мере, находились под защитой джу-джу[126]126
  Система духовных верований, включающая в себя предметы, такие как амулеты и заклинания, используемые в религиозной практике в Западной Африке.


[Закрыть], какие были нечистыми, какие были неподходящими для молодого неженатого мужчины его положения. Эти знания, восхитительные и необходимые сами по себе, оказались впоследствии чрезвычайно полезными, когда один голландский натуралист пригласил его показать местных змей, и это позволило ему купить свою первую жену, отличную танцовщицу и повариху.

– Его интересовали только змеи?

– О, нет, нет. Боже, нет. Слоны и землеройки, мыши, летучие мыши, птицы, гигантские скорпионы тоже, но сначала змеи, и когда я показал ему питона кру длиной в три сажени, который обвился вокруг своих яиц, он дал мне семь шиллингов, так он был доволен, – семь шиллингов и ярко-красную шерстяную шапочку.

– Надеюсь, он написал книгу. О, как я надеюсь, что он написал книгу. Джон, не скажете ли вы мне, как его зовут, этого достойного джентльмена?

– Мистер Клопшток, сэр, – сказал Квадратный Джон, покачав головой. – Нет книги.

– Как, совсем никакой книги не написал?

Кру снова покачал головой.

– Мистер Клопшток, он мертв, – Удерживая каноэ на гребне небольшой волны, он съежился, конвульсивно задрожал и изобразил человека, страдающего рвотой на последней стадии желтой лихорадки, и все это совершенно убедительно и в течение нескольких секунд, необходимых для того, чтобы волна промчалась дальше, с ревом накатила на берег и опустила каноэ на песок. Квадратный Джон вышел из лодки, едва замочив ноги, подал Стивену руку и подтащил каноэ выше границы прибоя, крикнув на своем необычайно правильном английском парнишке из кру, чтобы тот следил за лодкой и веслом. Однако мальчишка ничего не понял, и ему пришлось повторить на местном диалекте.

– Так что нет книги, сэр, – серьезно сказал кру, когда они шли по берегу. – Но он был очень хорошим человеком и добр ко мне. Он меня научил английскому, как говорят в Лондоне.

– Мне казалось, что ты сказал, что он был голландцем.

– Да, сэр, но он хорошо говорил на английском, и он был рад сюда приехать, потому что думал, что мы тоже на нем говорим. Английский, как в Лондоне. Но он показывал мне гравюры с изображением кобр, панголинов и землероек или рисовал их сам и говорил мне их названия на лондонском английском. Так я и привык так же говорить, как миссионеры. Ну, сэр, куда вы хотите пойти?

– Я бы хотел немного осмотреть город, проехав мимо дома губернатора, форта и рынка. А потом я хотел бы увидеть мистера Хумузиоса, менялу.

Это был растянутый, раскинувшийся на значительной площади город, в котором большинство домов стояли на большом расстоянии друг от друга, окруженные своими собственными оградами, часто с пальмами, высоко поднимающимися над стенами. По пути им встретилось мало людей, и Квадратный Джон, видя, что Стивен расположен к разговору, продолжил:

– А еще в детстве я был знаком с другим натуралистом, сэр, мистером Афцелиусом[127]127
  Адам Афцелиус (1750-1837) – шведский ботаник, ученик Карла Линнея.


[Закрыть], шведом, и он тоже говорил на правильном английском, как в Лондоне. Он был ботаником. Но книгу тоже не написал, хотя провел здесь немало лет.

– Никакой книги, увы?

– Нет, сэр. Когда в девяносто четвертом году французы захватили город, они сожгли его дом вместе с остальными, а также все его бумаги и образцы. Это так ему разбило сердце, что он так и не написал свою книгу.

Они оба покачали головами и некоторое время шли молча, пока не добрались до рынка. А тут, завернув за угол, они попали в другой мир – многолюдный, оживленный, шумный, веселый, пестрый; прилавки с фруктами и овощами всех видов, сверкающими в лучах восходящего солнца: бананы, плантаны, папайя, гуава, апельсины, лаймы, дыни, ананасы, голубиный горох, абельмош, сахарный горошек, сулейник, кокосовые орехи; плетеные корзинки, полные риса, кукурузы, проса, малегеты, а также ямса, маниоки и сахарного тростника. Рыбы тоже было в изобилии: тарпон, ставрида, кефаль, окунь, сериола, треска, морской лещ (довольно грубоватый, по словам его проводника, но сытный) и, конечно, огромное количество устриц. Вокруг прогуливались степенные арабы, закутанные в белое, и несколько человек в красных мундирах из форта, а в большинстве лавок были собаки или кошки; но в целом остальной мир был черным. Однако можно было увидеть разные степени черноты – от блестящего черного дерева, характерного для кру, до молочно-шоколадного.

– Вот занди из Велле, это в Конго … – сказал Квадратный Джон, незаметно кивая на одну покупательницу, которая на местном варианте английского торговалась за морского леща, который, по ее словам, весил меньше четырех килограмм:

– Да в нем совсем нечего есть, одни кости, – восклицала она.

– … а там несколько йоруба. Агбосоми всегда можно узнать по их татуировкам: они говорят на ю, так же, как и аттакпами. Видите, у этих на щеках надрезы племени кондо: совсем как у гребо. А это кпвеси разговаривает с махи из Дагомеи[128]128
  Африканское государство, существовавшее на территории современного Бенина и Конго.


[Закрыть], – Он указал на многих других и сказал: – Здесь живут представители всех народов, которых когда-либо продавали на побережье, и даже из Мозамбика, а также, сэр, несколько чернокожих из Новой Шотландии. Но вы, сэр, все знаете про Новую Шотландию.

– Нет, не знаю, – сказал Стивен.

– Ну, сэр, в Америке были рабы, которые сражались на стороне короля; и когда армия короля потерпела поражение, их перевезли в Новую Шотландию, а затем, примерно через двадцать лет, тех, кто еще был жив после всего этого снега и мороза, привезли сюда. Некоторые в тех краях даже выучили гэльский.

– Да пребудет с ними Бог, – сказал Стивен. – А теперь я хотел бы поговорить с мистером Хумузиосом, пожалуйста.

– Да, сэр, сию минуту, – ответил кру. – Его место вон там, в дальнем углу, под навесом, или тентом, как его еще называют.

Мистер Хумузиос был греком из какой-то далекой африканской диаспоры; он сидел под навесом за столом, уставленным блюдцами с самыми разнообразными деньгами, от мелких медных монет до португальских джо стоимостью четыре фунта за штуку, а также изящными весами и счетами. Слева от него сидел маленький чернокожий мальчик, а справа – лысый пес, такой огромный, что вполне мог принадлежать к другой расе; собака ни на кого не обращала внимания – кроме тех, кто пытался дотронуться до стола.

– Месье Хумузиос, – сказал Стивен по-французски, как было давно условлено. – Добрый день. У меня есть для вас переводной вексель.

Хумузиос мягко посмотрел на него поверх очков и, отвечая на странно старомодном, но совершенно беглом левантийском варианте того же языка, поприветствовал его в Сьерра-Леоне, взглянул на документ, сказал, что никогда не приносит на рынок такие суммы, и на местном английском велел мальчику позвать Сократеса, пожилого клерка. Как только тот пришел, Хумузиос повел Стивена в необыкновенно красивый дом арабской архитектуры с резными ставнями и фонтаном во внутреннем дворике и, попросив его присесть на покрытое ковром возвышение, заметил, что для таких сделок требуется определенная степень подтверждения личности контрагента; доктор простит его за соблюдение этой ненужной формальности, но такие суеверия были обычны среди людей его профессии.

Стивен улыбнулся, сказав "Конечно", и стал рыться в карманах в поисках монет. Он ничего не нашел и был вынужден одолжить шесть английских пенни, которые разложил в два ряда, а затем изменил положение трех так, чтобы они, всегда соприкасаясь с двумя другими, образовывали круг при третьем перемещении.

– Очень хорошо, – сказал Хумузиос. Он вытащил из-под рубашки кошелек, отсчитал пятьдесят гиней и продолжил: – Я слышал от своего начальника, что, возможно, буду иметь честь время от времени получать для вас сообщения. Будьте уверены, что их я тоже буду хранить у сердца.

– У меня есть еще одна просьба, – сказал Стивен. – Не могли бы вы порекомендовать какого-нибудь коммерсанта во Фритауне, у которого есть партнеры в Бразилии или Буэнос-Айресе?

– Теперь, когда работорговля стала незаконной, контактов мало, но я веду определенные финансовые дела с экспортными фирмами в Баие – хинин, каучук, шоколад, ваниль и тому подобное.

– Листья коки?

– Разумеется.

– Тогда, пожалуйста, будьте так добры, закажите мне десять килограмм лучших горных листьев из Перу. Вот вам пять гиней в качестве задатка.

– С большим удовольствием. Я пошлю заказ при первой же возможности, и это займет от месяца до шести недель.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал Стивен и, выпив чашку кофе, откланялся, довольный встречей со связным. Очень часто такие связные, эти живые почтовые ящики, имели более чем неприглядную сторону; иногда жизнь сотрудника разведки действительно была очень опасной, но еще более утомительным было то, что это почти всегда приводило его к вынужденному общению с сомнительными, часто полукриминальными личностями, чье дружеское отношение и понимающие улыбки были крайне неприятны. И все же подобные связи, которые так часто напоминали о сомнительных финансовых сделках или переписке, связанной с супружеской изменой, были необходимы: даже в хорошо организованном посольстве, дипломатической миссии или консульстве неосторожная болтовня была настолько обычным делом, что альтернативные средства связи были абсолютно необходимым злом; и Мэтьюрин, конечно же, не собирался подвергать опасности успех нынешней экспедиции (вероятность которого он оценивал очень высоко), доверив предприимчивому губернатору или его сотрудникам что-либо хотя бы в малейшей степени конфиденциальное.

Он нашел своего проводника сидящим на камне снаружи, и, когда они возвращались на берег, он сказал:

– Квадратный Джон, если ты не занят в течение следующих нескольких недель, я бы хотел, чтобы ты плавал со мной и показал мне растения, птиц и животных, которых ты сможешь увидеть, когда мы будем сходить на берег. Я буду платить тебе жалование умелого матроса и попрошу капитана Пуллингса внести тебя в список команды как сверхштатную единицу.

– Буду очень, очень рад, сэр, – сказал кру, и они пожали руки. Пройдя еще сотню метров и немного поразмыслив, доктор Мэтьюрин сказал:

– Мне показалось, что на другой стороне города есть отличное болото. Если я смогу закончить свой обход достаточно рано, мы могли бы отправиться туда сегодня после обеда, а в последующие дни мы, возможно, поднимемся на высокий холм за городом.

Капитан Пуллингс легко согласился взять Джона на борт в качестве сверхштатного матроса с выдачей обычного рациона (кроме табака, иначе казначей стал бы хныкать и стонать до конца плавания), и он сказал, что может оставить свое каноэ в ялике, поскольку оно больше подходит для высадки доктора на берег, учитывая такой сильный прибой.

Это было в высшей степени приятно, как и почти всеобщее веселье, когда к борту подошли шлюпки, чтобы доставить матросов в увольнение на берег. Раздалось несколько анонимных возгласов "Как дела, старина Сатурнино[129]129
  Saturnino – грустный, печальный (ит.).


[Закрыть]?" – прозвище, данное ему какими-то беспутными мальтийскими матросами, – но в основном вокруг были улыбки и кивки, вчерашнее бурное негодование совершенно забылось, в то время как многие из его старших товарищей по кораблю спрашивали, что они могли бы привезти ему с берега.

Однако обход пациентов лазарета радости ему не принес. Та оглушительная канонада, возможно, и не убила всех работорговцев на борту "Нэнси" (в это верили во всем Фритауне), но она, несомненно, покалечила нескольких наиболее торопливых и наименее проворных новичков в команде, несмотря на предыдущие частые учения; и хотя лазарет "Беллоны" был, возможно, наиболее чистым и хорошо проветриваемым, чем на любом линейном корабле флота, необычайно влажная, гнетущая жара не очень подходила для тех, кому приходилось там лежать. Там были виндзейли, правильно установленные и эффективные, но они не могли сделать воздух, который они приносили вниз, более свежим, чем он был на палубе, где матросы ходили, тяжело дыша и утирая пот. Некоторые раны и ожоги грозили дать осложнения, и после обеда, который был съеден в душной кают-компании, потому что губернатор пригласил Джека и его капитанов к себе, и состоял из мясного пудинга с почками, Стивен повторил обход со своими помощниками – любезными, но медлительными молодыми людьми, которым не хватало опыта. Они продолжали работу до тех пор, пока, как раз когда он готовил последнюю порцию успокаивающей микстуры из чемерицы, Стивен не услышал шум возвращающейся капитанской шлюпки, свист боцманской дудки, когда коммодор и капитан поднимались на борт, стук и лязг оружия морских пехотинцев.

– Итак, господа, – сказал он. – теперь, я полагаю, мы можем позволить лазарету немного отдохнуть. Эванс, – обратился он к санитару, пожилому коновалу, который сбежал в море, спасаясь от сварливой жены. – В случае затруднений зови мистера Смита. А я пока, – добавил он. – собираюсь осмотреть болото за городом.

– Ну что ж, любезный, я вижу, вы вернулись, – сказал он, входя в каюту, где у кормового окна сидел Джек в рубашке с короткими рукавами и расстегнутыми на коленях и талии брюками. – Надеюсь, вам понравился обед?

– Джеймс Вуд принял нас не хуже Помпезного Пилата, благослови его Господь, – сказал Джек. – Четыре часа, и ни разу без стакана в руке. Хотя, Боже, иногда я чувствую, что мне уже не двадцать. Может, это из-за жары. Разве вы не находите, что здесь жарко, как в аду? Воздух сырой, душный, спертый? Похоже, что нет, раз вы надели сюртук?

– Я не нахожу жару чрезмерной или неприятной, хотя и допускаю, что здесь сыро. Такие полные люди, как вы, чувствуют это сильнее, чем мы, мужчины с более элегантной фигурой. Но утешьтесь: мне сказали, что приближается сухой сезон, когда воздух, хотя иногда и становится намного жарче, совершенно сух, настолько сух, что чернокожие смазывают себя пальмовым маслом, чтобы кожа не трескалась, а за неимением пальмового масла – жиром. Это сухое время года иногда сопровождается интересным ветром, харматтаном, хотя это также может быть и названием самого сезона. Что касается моего сюртука, то я надел его, потому что собираюсь полюбоваться болотом за городом и не хочу рисковать из-за сырого тумана.

– Мой дорогой Стивен, о чем вы думаете? Разве вы забыли свой собственный приказ, что никто не должен сходить на берег после заката? Хотя вы так и не объяснили нам, почему. Это точно не из-за сырых туманов, потому что в тавернах и борделях не бывает сырых туманов, а именно туда моряки инстинктивно направляются, как лань к потокам воды[130]130
  Псалом 41, строка 2: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!»


[Закрыть].

– Всему виной опасные миазмы.

– Это что, вредные испарения?

– Да, что-то вроде этого, и я могу заверить вас, Джек, что после заката они особенно опасны.

– Посмотрите туда, – сказал Джек, кивая на запад, где через кормовые окна было видно краснеющее солнце, и его сияние уже было приглушено густым и тяжелым воздухом. – Оно зайдет раньше, чем вы успеете полюбоваться своим болотом в течение пяти минут. Нет, Стивен. Все должно быть справедливо. Вы не можете отказывать матросам в увольнениях, если сами будете путаться среди сов и других ночных птиц.

Абсолютная искренность и убежденность Джека преодолели протесты Стивена, его восклицания об особых случаях, о неизбежных исключениях, которые следует понимать, о некоторых оговорках, которые следует принимать как должное, и в конце концов он сказал:

– Ну, в любом случае, я бы многого не увидел, и всегда есть завтра.

– Стивен, – сказал Джек. – мне горько это говорить, но что касается так манящего вас унылого болота, то никакого завтра не будет. Мы снимаемся с якоря во время отлива: губернатор говорит, что при таком ветре новости о нашем прибытии и о наших успехах могли еще не дойти до острова Филиппа, что несколько работорговых судов должны прибыть туда, чтобы завершить погрузку, и что мы можем застать их за этим занятием.

– Ах, вот как, – сказал Стивен, застигнутый врасплох.

– Мы должны использовать все возможные преимущества, прежде чем все побережье об этом узнает. Нельзя терять ни минуты, и как только начнется отлив, мы сможем пойти против течения и выйти из бухты.

Стивен был вынужден согласиться, и, послав самому себе несколько проклятий за глупую, опрометчивую, неосторожную болтливость, отсутствие вдумчивости и подобающей сдержанности, которые помогли бы добиться некоторых исключений ради общего блага, он вышел на палубу, где его утешил вид необычайно многочисленного косяка летучих рыб, которые в сумерках проносились высоко над поверхностью, где их хватали фрегаты, снующие и мелькающие среди них с захватывающей дух быстротой. Затем он с удовольствием узнал, что река возле острова Филиппа была хорошо известна Квадратному Джону, который сказал, что, хотя в разгар сезона дождей она разливалась широко и текла быстро, затапливая лес и образуя в устье водопад и огромную отмель, но когда сильные дожди заканчивались, она начала сужаться и открывался берег, по которому можно было пройти через лес, где часто встречались шимпанзе, и дальше, в более открытую местность, нередко посещаемую слонами. Он также рассказал о небольшой равнине за вторым рядом водопадов, почти полностью покрытой баобабами, на которой обитало четырнадцать различных видов летучих мышей, и некоторые из них были огромными, с жуткими мордами.

Он размышлял о восхитительных возможностях: западноафриканском филине, голубом бананоеде, множестве великолепных ткачиков и нектарниц, возможно, даже о потто, когда услышал крик "Всем поднять якорь", – ожидаемый приказ, за которым немедленно последовал свисток боцмана, после чего послышались громкие крики его помощников во все люки "Всем поднять якорь", – и поспешил убраться подальше: ведь он хорошо знал, что после этой команды толпа людей с невероятным рвением побежит по палубе, не обращая внимания на тех, кто может оказаться у них на пути, крича во все горло и натягивая всевозможные канаты. Войдя в каюту, он обнаружил Джека, спокойно сидящего на рундуке и перебирающего струны на скрипке.

– Что ж, Стивен, – сказал он, поднимая глаза. – мне было так жаль расстраивать вас из-за этого зловонного болота, но, осмелюсь сказать, эти миазмы причинили бы вам не меньше вреда, чем обычному необразованному матросу.

– Я ничуть не был расстроен, любезный друг – ответил Стивен. – Я размышлял о прелестях Синона, – реки, которая впадает в море у острова Филиппа. Я думал о разнообразии растений и животных, о вполне реальной возможности увидеть потто, и вскоре ко мне вернулся привычный энтузиазм.

– Что это за потто?

– Это маленькое пушистое существо, которое весь день спит, свернувшись калачиком и спрятав голову между ног, а потом всю ночь очень-очень медленно лазит высоко на деревьях, неторопливо объедая листья, подкрадываясь к птицам, когда те усаживаются на ночлег, и поедая их тоже. У него огромные глаза, что вполне логично. Кто-то называет его байбаком, кто-то медлительным лемуром, кто-то ленивцем, но совершенно ошибочно, потому что у них нет ничего общего, кроме скромного поведения и безобидного образа жизни. Потто – самый интересный из приматов с анатомической точки зрения. Адансон[131]131
  Мишель Адансон (1727–1806) – французский ботаник и натуралист XVIII века, который путешествовал по Сенегалу.


[Закрыть] видел и даже препарировал потто, и я очень хочу испытать такое же счастье.

– Адамсон, который командует "Тетисом"?

– Нет, нет, Адансон, через "н". Француз, хотя по происхождению он был шотландцем. Я ведь рассказывал вам об Адансоне, Джек?

– Мне кажется, вы упоминали имя этого джентльмена, – сказал Джек, сосредоточившись на колке своей струны "ре", которая на этом старом, грубой работы инструменте всегда была капризной и своенравной, особенно в сырую погоду.

– Он был великим натуралистом, столь же ревностным, плодовитым и трудолюбивым, сколь и неудачливым. Я знал его в Париже, когда был молод, и восхищался им чрезвычайно, Кювье[132]132
  Жорж Леопольд де Кювье (1769-1832) – французский естествоиспытатель, натуралист. Считается основателем сравнительной анатомии и палеонтологии.


[Закрыть] тоже. В то время он уже был членом Академии наук, но был очень добр к нам. Когда Адансон был еще совсем молодым человеком, он отправился в Сенегал и пробыл там пять или шесть лет, наблюдая, собирая, препарируя, описывая и классифицируя; и он обобщил все это в краткой, но заслуживающей всяческих похвал книге о природе этой страны, из которой я почерпнул почти все, что знаю об африканской флоре и фауне. Это по-настоящему ценная книга, ставшая результатом напряженных и длительных усилий; но я едва ли осмелюсь поставить ее в один ряд с его главным творением – двадцатью семью большими томами, посвященными систематическому описанию всех живых существ и субстанций и отношений между ними, со ста пятьюдесятью томами указателей, точных научных описаний, отдельных трактатов и словарей. Сто пятьдесят томов, Джек, включая сорок тысяч рисунков и тридцать тысяч образцов! Он все это показывал Академии. Его работу очень хвалили, но не напечатали. Тем не менее, он продолжал работать над этим в бедности и старости, и мне нравится думать, что он был счастлив своим грандиозным творением и пользовался восхищением таких людей, как Жюссье[133]133
  Антуан Лоран де Жюссье (1748-1836) – французский ботаник, создатель первой естественной системы классификации растений.


[Закрыть], и Института[134]134
  Институт Франции – основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее пять национальных академий.


[Закрыть] в целом.

– Я уверен, что так оно и было, – сказал Джек. – Отплываем! – крикнул он, когда корабль набрал ход, и Стивен, проследив его взгляд за корму, увидел, как "Темза", "Лавр" и "Камилла" подняли марсели и встали в кильватер за "Беллоной", и колонна, возглавляемая "Великолепным", двинулась на юго-восток, в наступающую ночь и внезапный сильный шквал с дождем. Джек настраивал свою скрипку с перетянутыми струнами; они немного поговорили о высоте звука и о том, как некоторые люди считают, что "ля" должно звучать именно так. Джек сыграл ноту и сказал: – Я этого не вынесу. Мне неприятно думать, что наши предки были такими тугоухими, – Через мгновение он усмехнулся, размышляя о двойном значении этого слова, и сказал: – А это довольно неплохо, Стивен, вам не кажется? Тугоухими, а у меня просто струны натянуты слишком туго. Ну, поняли, а? Но можете ли вы представить себе Корелли, играющего в этой заунывной, унылой манере? – Затем, полностью изменив тон, он продолжил: – Вот что я вам скажу, Стивен: быть командиром эскадры – это очень тяжело, бесконечное одиночество и тяжкий труд, и если ваша экспедиция не оправдает ожиданий нескольких странных людей, которые никогда в жизни не были в море, то они вас забьют до смерти и похоронят на перекрестке дорог, забив осиновый кол в сердце. Но есть и свои плюсы. На борту есть Том и все остальные; все на кораблях и судах Его Величества, находящихся под моим командованием, мечутся по палубе, мокнут под дождем. "О, глядите, вот шквал идет! Выбирай! Крепи и обтягивай! Поднимай, опускай, брасопь, на гитовы!" А мы сидим здесь, как благородные джентльмены, ха-ха-ха! Вот, теперь она ровно пошла; давайте я прикажу зажечь свет, принесем вашу виолончель, и мы сыграем немного.

В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, марсовый, вахта правого борта, у которого была самая обыкновенная трещина в малоберцовой кости (в темноте споткнулся о неправильно поставленное ведро), вот-вот лопнет. С тех пор как его перевели в лазарет, у него наблюдалась задержка мочи, но по совершенно другой причине – из-за обычного образования камней; но он был застенчивым человеком и, находясь вдали от своих товарищей, лежа между двумя неизвестными матросами из ютовой команды левого борта, сначала не стал упоминать об этом, а во время ночных вахт он не любил беспокоить врачей, и теперь эта скромность привела его к поистине неудобной ситуации. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопутствующее другим типичным недугам моряков; он также привык иметь дело с удивительно непоследовательными и сложными предрассудками моряков; и, справившись с ситуацией на некоторое время, он вернулся в постель. Но уснуть не смог, потому что как раз в тот момент, когда он уже забрался в свою койку, которая легко покачивалась, какой-то грозный голос внутри него произнес: "Мэтьюрин, Мэтьюрин, ты уже один раз изрядно надоел бедному Джеку Обри своим скучным рассказом о Мишеле Адансоне много лет назад, полчаса болтая с таким же серьезным, даже восторженным видом, пока он сидел там, улыбаясь, вежливо кивая и приговаривая: "О, в самом деле?" и "Подумать только". Как тебе не стыдно! Можешь теперь краснеть, но это делу не поможет. Твою совесть это не успокоит".

Он не мог вспомнить, на какой долготе или широте это было, и даже в каком океане, но как наяву слышал звук своего собственного увлеченного голоса, который звучал все громче и громче, и вежливые ответы Джека[135]135
  Стивен вспоминает эпизод, произошедший в романе «Обратная сторона медали».


[Закрыть].

– Часто ли я так делаю? – спросил он сам себя в темноте. – Это привычка, Боже упаси, или только мой преклонный возраст? Он такой милый, хорошо воспитанный человек, просто душка; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?

Наконец он заснул, но, когда проснулся, воспоминание по-прежнему было с ним, ясное и отчетливое. Чтобы развеять его, он с особой тщательностью умылся, побрился – в конце концов, было воскресенье, – и вышел на палубу подышать свежим воздухом. К его удивлению, по левому борту вообще не было видно суши, и небольших судов тоже было не видать. Эскадра теперь состояла из двухдечных линейных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в удивительно четкую линию на равном расстоянии друг от друга, двигаясь на юго-запад под брамселями при ветре на траверзе. Пока он стоял на палубе, мичман доложил о скорости судна:

– Восемь узлов и половина сажени, сэр, с вашего позволения; а мистер Вудбайн считает, что течение движется прямо на восток со скоростью в целый узел.

Вахтенный офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил это мимо ушей, поскольку его внимание было полностью поглощено порывом ветра, донесшим запах тостов, бекона и, возможно, только что зажаренной летучей рыбы.

Он поспешил на корму. Он хотел придать себе важный вид, повторив доклад о скорости корабля и течения, но жадность и волнение пересилили его, и он воскликнул:

– Доброе утро, Джек, да пребудут с вами Бог и Дева Мария, это что, только что поджаренная летучая рыба?

– Добрейшего утра и вам, Стивен. Вы угадали. Давайте я вам положу парочку.

– Джек, – сказал Стивен через некоторое время. – Я был поражен, не увидев ни земли, ни наших меньших судов. Не будет слишком неподобающим спросить вас, как это случилось? Они, наконец, потерялись под покровом ночной темноты? В это легко было бы поверить.

– Боюсь, что так, – сказал Джек. – И все же я уверен, что по крайней мере у одного из них на борту был компас; и в любом случае, если он сломается, они всегда смогут следовать за нашими огнями. У нас на корме три великолепных зеленых фонаря, как вы, без сомнения, заметили, и, осмелюсь сказать, кто-то их зажег, – Он повысил голос. – Киллик! Эй, Киллик! Свари-ка новый кофейник, а?

– Я уже его несу, разве не видите? – пробурчал Киллик из-за двери.

– Еще чашечку, Стивен?

– С удовольствием.

– Мы разделились, когда во время ночной вахты ветер изменился на три румба. Бриги и шхуны, которые могут держать гораздо круче к ветру, плывут прямо вдоль побережья к острову Филиппа, когда могут, а когда не могут, то лавируют против ветра; чуть дальше от берега за ними следуют "Лавр" и "Камилла"; а мы совершаем длинный переход на юго-запад, намереваясь во время дневной вахты сделать поворот, подойти ближе к берегу за островом и поймать всех негодяев, которые, возможно, попытаются сбежать или оказать помощь, если в гавани возникнут какие-нибудь проблемы, в чем я сомневаюсь.

Стивен некоторое время переваривал услышанное, а затем сказал:

– Джек, вчера вечером мне вдруг пришло в голову, что я уже рассказывал вам все об Адансоне раньше, и очень подробно, – о его преданности науке, его бесчисленных книгах, его несчастье. Прошу прощения. Нет ничего более скучного, более печального, чем история, повторенная еще раз.

– Уверен, что в целом вы правы. Но я могу вас заверить, Стивен, что в этом случае я не придал этому значения. По правде говоря, я был так занят своей струной "ре", которая все время соскакивала, что опасался, как бы вы не сочли мою невнимательность невежливой. Но я вам сейчас все объясню, Стивен: я поговорил с Хьюэллом и выработал план кампании. Хотите послушать?

– С большим удовольствием.

– Что ж, мне уже давно казалось, и Хьюэлл, и все офицеры, которые были в Шербро и за ним, подтверждают это, что, по сути, все решается возле берега, и что здесь вообще нет места линейным кораблям или даже фрегатам, если только они не такие быстроходные и маневренные, как "Сюрприз". Для них нет другого места, кроме как на той позиции, что занимают некоторые игроки в крикет, которые находятся на самом краю поля, чтобы подбирать улетевшие далеко мячи, – я имею в виду далеко в море и с наветренной стороны от вероятных путей отхода противника, особенно в сторону Гаваны. Нет смысла находиться в пределах видимости с берега: наши высокие мачты видны издалека, тем более что, когда здесь была предыдущая эскадра, на холмах и очень высоких деревьях размещались наблюдатели, и они появятся снова, как только все узнают о нашем прибытии. В целом, как вы знаете, чернокожие видят гораздо лучше, чем мы.