Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Пригласившему их капитану, пожилому человеку по фамилии Феллоуз, очередное повышение как раз было бы кстати, поскольку он занимал уже столь высокое место в списке капитанов по производству, что в следующем списке адмиралов, который должен был появиться в газетах, он обязательно должен был стать контр-адмиралом синего вымпела, если только не случится какое-нибудь невероятное несчастье, из-за которого он станет "желтым" адмиралом, то есть при этом не будет назначен ни на какую эскадру и не получит никакой другой руководящей должности. Но теперь такое невероятное несчастье становилось для него вполне вероятным. Несчастный сигнальный лейтенант "Громовержца", теперь запертый в своей каюте, вызвал вполне оправданный гнев двух весьма известных людей: во-первых, сына бывшего и брата нынешнего первого лорда Адмиралтейства, а во-вторых, члена палаты представителей от тори от округа Милпорт. Капитан Обри мог представлять интересы не более чем горстки жителей, арендаторов в поместье своего двоюродного брата (это была семейная вотчина), но его голос в палате представителей имел такое же значение, как и голос депутата от округа. Недоброжелательность любого из этих джентльменов могла привести к ужасному пожелтению потенциального кандидата в адмиралы. И еще был этот доктор Мэтьюрин, о котором с такой странной настойчивостью спрашивал чиновник Адмиралтейства, следовавший на "Громовержце" в Гибралтар... разве не его приглашали лечить принца Уильяма?

Капитан Феллоуз встретил своих гостей с предельной доброжелательностью, с извинениями, объяснениями и накрытым к завтраку столом, на котором были все те деликатесы, которые может предложить корабль, покинувший порт всего несколько дней назад: говяжьи стейки, бараньи отбивные, бекон, яйца во всем их удивительном разнообразии, свежий хлеб, грибы, свиные сосиски, пирог с телятиной и ветчиной, свежее масло, свежее молоко, даже свежие сливки, чай и какао – все, кроме кофе, которого сейчас так не хватало Джеку и Стивену.

Мистер Филипс, одетый в черный костюм чиновник Адмиралтейства, сосед Стивена по столу, сказал:

– Полагаю, вы еще не видели последний выпуск журнала Королевского научного общества ? У меня в каюте есть номер, только что из типографии, и я был бы рад показать его вам, – Стивен ответил, что будет очень рад, и Филипс продолжил: – Могу я угостить вас копченой селедкой, сэр? Она необычайно питательная и сытная.

– Вы очень добры, сэр, – сказал Стивен. – но я воздержусь. От нее еще больше захочется пить, – Тихим, доверительным тоном (на самом деле они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы сделать такое замечание) он добавил: – Неужели кофе совсем не будет?

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, – ответил Филипс и обратился к проходящему стюарду.

– О, нет, сэр. Нет. На этом корабле подают какао. Хотя здесь приветствуется и чай.

– Кофе расслабляет мышцы, – безапелляционно заявил хирург "Громовержца". – Я всегда рекомендую пациентам какао.

– Кофе? – крикнул капитан Феллоуз. – Джентльмен желает кофе? Физерстонхау, сбегай и посмотри, есть ли что-нибудь в кают-компании или у мичманов.

– Кофе расслабляет мышцы, – повторил хирург, на этот раз уже громче. – Это медицинский факт.

– Возможно, доктор хотел бы немного расслабить свои мышцы, – сказал капитан Дандас. – Я уверен, что ему это не помешает, ведь он всю ночь глаз не сомкнул.

– Мистер Макабер, – обратился капитан Феллоуз через стол к своему первому лейтенанту. – Примите меры, чтобы Физерстонхау был усерднее в своих поисках.

Но никакое усердие не могло найти то, чего на борту не было. Стивен поспешил заметить, что это не имеет значения, не стоило беспокоиться, он выпьет кофе, даст Бог, в другой раз, и что, если его угостят кружечкой легкого пива, оно прекрасно пойдет с этим маринованным лососем. И когда, наконец, с неприятной трапезой было покончено, он отправился в каюту Филипса, чтобы ознакомиться с новым выпуском научного журнала.

– Как поживает сэр Джозеф? – спросил он, когда они остались одни, имея в виду своего близкого друга и вышестоящего начальника, главу военно-морской разведки.

– Физически он здоров, – сказал Филипс, – и, возможно, немного пополнел с тех пор, как вы видели его в последний раз, но он обеспокоен. Я не рискну говорить, по какому поводу: вы знаете, насколько у нас все это, как бы это выразиться, конфиденциально.

– На флоте мы обычно говорим, что переборки тонкие, – заметил Стивен.

– Переборки? Благодарю вас сэр, очень точное сравнение. Но из этого письма, – Он достал его из внутреннего кармана. – вы, без сомнения, все сами узнаете.

– Я вам очень признателен, – сказал Стивен, взглянув на черную печать Адмиралтейства с якорем. – А теперь, пожалуйста, будьте так добры, расскажите мне подробно о событиях, произошедших с февраля прошлого года, когда я получил отчет от испанцев.

Филипс опустил глаза, немного подумал и сказал:

– Боюсь, порадовать вас нечем. В Испании, безусловно, есть некий прогресс, но по остальным фронтам дипломатические неудачи, и везде он продолжает находить ресурсы в виде союзников, солдат, денег, кораблей и запасов, чего мы не можем сделать или делаем с огромным трудом и непосильными затратами. Мы на пределе сил и можем сломаться в любой момент, а он кажется несокрушимым. Дела идут настолько плохо, что, если он нанесет еще один сокрушительный удар, нам, возможно, придется просить мира. Давайте я расскажу о странах Европы по очереди...

Он как раз разбирал успехи агентов Бонапарта в Валахии, когда появился лейтенант с известием, что, как только доктор окажется в катере "Береники", капитаны отправятся обратно: в эту самую минуту они уже прощаются. – И ветер поворачивает, – добавил он. – Вас теперь так мочить не будет.

Поездка назад действительно была посуше, но не для того, кто обычно задерживался на самой нижней ступеньке на борту корабля, держась за ванты и размышляя, пока судно не качнется и волна не окатит его, на этот раз выше пояса. Стивен, как обычно, поднялся на борт "Сюрприза" весь мокрый; и, как обычно, Киллик – исхудавший, постаревший и сверхъестественно сварливый из-за того, что ему приходилось присматривать за капитаном и доктором, которые были ужасно беспечны со своей одеждой и внешним видом, – схватил его и буквально втолкнул в каюту, причитая:

– Ваши лучшие бриджи тоже, ваши единственные приличные бриджи! Снимите, пожалуйста, и подштанники, сэр, мы же не хотим, чтобы у вас началась простуда. Все мокрое, все просто насквозь, а теперь наденьте вот этот халат и вытрите ноги вот этим полотенцем, и я найду вам что-нибудь более-менее теплое. Боже нас помилуй, а где ваш парик?

– У меня за пазухой, Киллик, – примирительным тоном ответил Стивен. – Он защищает мои часы, в свою очередь завернутые в носовой платок.

– Парик у него за пазухой – за пазухой! – бормотал Киллик, собирая одежду доктора. – Скоро меня в сумасшедший дом отправят.

Джек справился с подъемом на борт гораздо быстрее, чем его корабельный хирург, и теперь крикнул из большой каюты:

– Стивен, а вы разве... – но затем, вспомнив, что его друг не любит, когда его спрашивают, не промок ли он, кашлянул и продолжил очень бодрым, неуместно веселым голосом: ...можете припомнить такой отвратительный завтрак, черт их возьми? Пиво и жирные бараньи отбивные на холодной тарелке. На холодной тарелке, будь я проклят! Меня лучше угощали на голландской рыболовной шхуне у острова Тексель. И ни одного письма, черт возьми, ни записки, ни даже счета от портного! Но не будем расстраиваться. Ветер поворачивает. Он уже дует с северо-северо-востока, и если он повернет еще на пару румбов или около того, мы будем в Шелмерстоне к среде, несмотря на "Беренику".

– А вы разве ожидали писем, брат мой?

– Конечно, ожидал. Когда мы заходили на Фаял[12]12
  Один из островов Азорского архипелага.


[Закрыть] за водой, мы обменялись номерами с «Лаской», которая как раз огибала мыс, направляясь домой. Они должны были о нас сообщить, и я наделся хоть на какую-нибудь весточку. Но нет, ни слова, хотя Дандас получил целую стопку. Целый мешок, ха-ха-ха! – Боже мой, Стивен, – сказал он, входя, потому что полуобнаженный Мэтьюрин был так же лишен стыда, как и его предок, безгрешный Адам. – Но прошу прощения, я вас прерываю... – он посмотрел на письмо в руке Стивена.

– Совсем нет, любезнейший. Расскажите, почему вы так веселы, несмотря на неудачу с почтой.

Джек сел рядом с ним и, стараясь говорить так тихо, чтобы это ускользнуло от внимательного слуха Киллика, – тщетные надежды, – сказал:

– В письме Хинеджа был такой очаровательный абзац обо мне. Мелвилл пишет, что он был так рад услышать, что "Сюрприз" уже почти в родных водах; что он всегда считал, что это великодушно с моей стороны, – Стивен, именно так он выразился: великодушно, – принять такое нестандартное назначение, несмотря на то, что со мной так подло обошлись; и что теперь у него появилась возможность выразить свою благодарность за мои заслуги, – за мои заслуги, Стивен, слышите? – предложив мне небольшую эскадру, которая скоро отправится крейсеровать у побережья Западной Африки и будет включать несколько быстроходных кораблей для перехвата судов работорговцев – вы бы это одобрили, Стивен, – и, возможно, три фрегата и пару семидесятичетырехпушечных кораблей на случай, как он выразился, каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. И я буду коммодором первого ранга, Стивен, с брейд-вымпелом, капитаном в моем подчинении и флаг-лейтенантом, а не как в той тяжелой кампании на Маврикии, когда мне чуть ли не самому пришлось поднимать якорь, как простому матросу. О, ха-ха-ха, Стивен! Я не могу передать, как я счастлив, и я смогу позаботиться о Томе: ему ведь иначе никогда не стать капитаном, это его единственный шанс. И большой спешки нет. Мы пробудем дома месяц, а то и больше, и Софи и Диана успеют от нас устать. Ха, ха, в Шелмерстоне сойдем на берег, запрыгнем в почтовую карету от «Короны» и нагрянем в Эшгроув! Что скажете, не выпить ли нам, наконец, кофе?

– С большим удовольствием, Джек, и позвольте мне в высшей степени порадоваться за ваше великолепное назначение, – сказал доктор, пожимая ему руку. – Но что касается Шелмерстона, послушайте, Джек, – продолжал Стивен, который уже расшифровал дважды закодированное послание сэра Джозефа. – я должен быть в Лондоне как можно быстрее. Мне придется пока подождать с Шелмерстоном и остаться на "Беренике". Она идет напрямую, в то время как вам придется повернуть налево и пройти значительное расстояние, и к тому же, только человек без сердца смог бы сойти на берег после такого долгого отсутствия, поцеловать пару щечек и затем запрыгнуть в карету. А в Плимуте я смогу спокойно это сделать, и там в щечку целовать будет некого.

Джек пристально посмотрел на него и, видя, что спорить бесполезно, крикнул:

– Киллик! Эй, Киллик!

– Ну, что еще? – ответил Киллик, появившийся удивительно быстро.

– Свари-ка нам кофе, слышишь?

– Так точно, сэр, есть подать кофе.

Он уже давно ждал этого приказа: котелок стоял с горячей водой, зерна помолоты, и через несколько минут, сияя, появился элегантный кофейник, наполнив ароматом всю каюту. Из всех многочисленных человеческих достоинств почтенный Киллик обладал только двумя – он умел начищать серебро и готовить кофе; но этими качествами он обладал в такой степени, что тем, кто любил, чтобы посуда была блестящей, а кофе чрезвычайно быстро подавался и был из хорошо обжаренных, свежемолотых зерен и обжигающе горячим, стоило смириться с его бесчисленными недостатками.

Они взяли чашки в большую каюту, там уселись на обитую подушками скамью – на самом деле это был ряд рундуков, которые тянулись по всей длине величественного ряда кормовых окон, – и Джек сказал:

– Я искренне сожалею об этом. Конечно, тогда наше прибытие домой не будет таким приятным, совсем не таким. Но вам, разумеется, виднее. Но когда вы сказали, что вам нужно спешить изо всех сил, вы действительно имели это в виду?

– Да, именно так.

– Тогда почему бы вам не поплыть на "Рингле"? Даже если ветер не повернет еще на румб, шхуна сможет пойти прямо в Помпи и доберется туда, по крайней мере, вдвое быстрее, чем эта бедная старая "Береника", которой уже давно пора на слом, – Затем, заметив удивленный взгляд Стивена, он налил ему еще одну чашку и продолжил: – Я еще вам не говорил, – у меня не было времени ни вчера вечером, ни сегодня утром, когда этот тупой осел, этот баран устроил весь этот переполох, – но я выиграл шхуну у Хинеджа после ужина в нарды: я бросил две шестерки, когда уже был на грани поражения. Он уже завел в дом шесть шашек, но долго не мог снова начать заводить остальные, и я выиграл. Том, Рид и Бонден провезут вас по проливу, – они прекрасно справляются со шхуной, – а я добавлю несколько матросов не из Шелмерстона.

Стивен, как обычно, немного попротестовал, но очень недолго, поскольку он уже давно привык как к щедрости военно-морского флота, так и к его быстроте в принятии решений. Джек выпил еще одну чашку и поспешил на палубу, громко требуя спустить свою гичку.

Оставшись один в каюте, Стивен размышлял над сообщением от сэра Джозефа. Оно требовало от него, не теряя ни минуты, отправиться в Лондон, и даже в более кратких выражениях, чем обычно. Джозеф Блейн ненавидел многословие почти так же сильно, как самого Наполеона Бонапарта, и все же эта крайняя лаконичность озадачивала Стивена, пока, вспомнив о былых временах, он не перевернул лист и там, в левом нижнем углу, не обнаружил едва заметную, написанную карандашом букву "пи", означающую "многие". В данном случае речь шла о комитете, состоящем из ведущих сотрудников разведывательной службы и министерства иностранных дел, который и отправил его в Перу, чтобы предупредить или, скорее, опередить французов в их попытке привлечь на свою сторону лидеров движения за независимость от Испании. Очевидно, они хотели знать, чего он добился, и, по всей вероятности, такая крайняя спешка означала, что им было трудно представить дело в благоприятном или хотя бы приемлемом свете перед своими испанскими союзниками. Он прокручивал в голове длинный ряд запутанных событий, которые нужно будет включить в отчет, пристально глядя на кильватерный след фрегата, который, учитывая все обстоятельства, к тому времени достиг совершенно невероятной длины.

Он все еще размышлял, когда Том Пуллингс, номинальный капитан корабля – номинальный из-за неуклюжей попытки выдать "Сюрприз" за каперское судно под командованием офицера запаса на половинном жалованье, чтобы обмануть испанцев, – вошел и крикнул:

– Вот вы где, доктор. Отличные новости! "Береника" легла в дрейф и нащупала лотом дно примерно полчаса назад, и "Рингл" сейчас подойдет к нам. Киллик, эй, Киллик! Собери сундук доктора как можно скорее.

Не успел он уйти, чтобы заняться своим сундуком, как Джек снова вбежал на борт по кормовому трапу.

– Вот и вы, Стивен! – воскликнул он. – Хинедж остановил свой корабль и смог сделать промер глубины, – белый песок и мелкие ракушки, – и на шхуне все готово. Киллик! Эй, Киллик! Собери сундук доктора...

– Я уже его собрал, разве не видите? – Голос Киллика дрожал от негодования. – Все уложено: ночная рубашка сверху; домашние туфли; обычная клетчатая рубашка и брюки, чтобы добраться до Южного Форленда[13]13
  Мыс на побережье Ла-Манша, в районе Дувра.


[Закрыть]; белая рубашка и шейный платок для поездки в Лондон и приличные черные бриджи; самый лучший парик лежит в правом ближнем углу, – Он заковылял прочь, и было слышно, как он толкает сундук, говоря своему приятелю: «Давай, Билл, побыстрее».

– Что до моих коллекций, – сказал Стивен, имея в виду многочисленные бочки и ящики в трюме, в которых хранились образцы, собранные на протяжении многих тысяч километров усердным натуралистом, чьи интересы простирались от криптограмм до крупных млекопитающих, насекомых, рептилий и, прежде всего, птиц. – Я полностью на вас полагаюсь. А еще нужно решить, что делать с девочками. У Джемми-птичника ведь есть жена в деревне, не так ли?

– У него есть кто-то вроде жены, или, по крайней мере, была, когда мы отплывали; и я не думаю, что Сара и Эмили поймут, в чем разница. В любом случае, я их пристрою, пока вы вернетесь. Ведь вы же вернетесь, как я полагаю?

– Разумеется, я приеду, как только смогу. Я буду очень расстроен, если моя поганка с озера Титикака будет испорчена.

– Шхуна у борта, сэр, если угодно, – сказал Бонден, рулевой и очень старый друг Джека, которого Стивен когда-то научил читать.

– И, Джек, прошу вас, передайте Диане от меня самый сердечный привет и заверьте ее, что будь моя воля...

– Пойдемте, сэр, прошу вас, – сказал Том Пуллингс. – Шхуна у борта, и нам очень тяжело ее удерживать при этом ужасном волнении.

Они благополучно переправили его, сухого и невредимого, хотя и несколько запыхавшегося от прыжка, который он совершил, вопреки всем советам, в тот момент, когда шхуна поднялась на волне. Он не был на борту "Рингла", когда он был тендером "Береники", потому что, хотя он время от времени и рассматривал его с некоторым интересом, его собственный маленький, выкрашенный в зеленый цвет ялик был гораздо более подходящим для исследования поверхности океана и небольших глубин, до которых он мог дотянуться своей сетью, – в тех случаях, когда корабли попадали в штиль. Теперь он обнаружил, что шхуна двигалась гораздо быстрее "Сюрприза", потому что весила в шесть или семь раз меньше, и он осторожно прошел к главным вантам левого борта, где, казалось, он никому не мешал и где его надежно поддерживала крайняя пара вант. Тем временем матросы на носу свернули кливер, так что шхуна стала уваливаться под ветер, и мгновение спустя подняли фок, а затем и грот; шкоты выбрали, и "Рингл" накренился на подветренный борт, двигаясь все быстрее и быстрее. Стивен вцепился в ванты, испытывая странное волнение; он хотел вытащить носовой платок и помахать друзьям, но, прежде чем он смог дотянуться до него, они промчались мимо "Береники", которая будто бы стояла на месте, хотя она несла довольно много парусов, и ее нос отбрасывал приличную волну.

Хинедж Дандас снял шляпу и крикнул что-то, – без сомнения, доброе и жизнерадостное, – но ветер унес его слова прочь; Стивен помахал ему рукой – опрометчивый поступок, потому что в следующий момент его бросило назад, и он врезался в мощного Баррета Бондена, который сидел у румпеля, ведь у шхуны не было штурвала. Не давая "Ринглу" ни на мгновение отклониться от курса, Бонден поймал доктора левой рукой и передал его Джо Плейсу, который привязал его, оставив достаточную свободу движений, к огболту на одном из бимсов.

Здесь он пришел в себя и довольно скоро устроился с достаточным комфортом, глядя прямо за корму, и, к своему удивлению, увидел, что "Береника" и "Сюрприз" уже довольно далеко. Маленькие люди на носах кораблей уменьшались на глазах, и уже было никого не узнать, если не считать Неуклюжего Дэвиса в его красном жилете. К этому времени "Рингл" уже поставил фор-марсель (в конце концов, это была марсельная шхуна), и шел в очень крутой бейдевинд, поскольку шхуна могла идти круче, чем на пять румбов, к ветру, – тогда как даже такой маневренный корабль, как "Сюрприз", оснащенный прямыми парусами, не мог давать больше шести, в то время как бедная толстая "Береника" едва ли могла справиться с семью, и то ценой сильного сноса под ветер, – так что "Рингл" мчался вперед, вызывая восторг у всех на борту.

Вскоре на обоих кораблях были видны лишь мачты, белевшие на фоне темно-серых облаков, и только на поднимающейся волне можно было еще разглядеть корпуса. Стивен видел, как они легли на другой галс, двигаясь в сторону Уэсана и становясь все меньше, потому что, если ветер не повернет еще больше, им, в отличие от "Рингла", долго придется лавировать. Он наблюдал за ними со смешанными чувствами: "Береника" была хорошим кораблем, на котором он провел много приятных вечеров с Джеком, Дандасом и Кирни, первым лейтенантом, за азартным, но вполне цивилизованным вистом или просто за неспешными разговорами о портах, местных нравах и военно-морских припасах, от Китая до Перу, причем все сказанное основывалось на личном опыте. Но "Сюрприз" был его домом дольше, чем он мог припомнить. Конечно, он проводил время на берегу и на других кораблях; но на этом судне он, вероятно, прожил дольше, чем в каком-либо другом месте, поскольку долгие годы вел бродячую, неустроенную жизнь.

Прошло три дня, прежде чем бриз, наконец, стих, сменившись на западный и даже юго-западный, – благоприятный для тех, кто направлялся вверх по Ла-Маншу, – и в послеполуденную вахту того дня, когда они достигли траверза Шелмерстона, "Сюрприз" и "Береника" наконец расстались, попрощавшись друг с другом с самой искренней доброжелательностью.

"Сюрприз" шел на запад под брамселями, – начищенный, свежевыкрашенный, местами даже сверкающий, – а вся команда, даже вахта на палубе, была в выходной одежде, настолько приличной, насколько позволяло столь долгое отсутствие: ярко-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые брюки, вышитые рубашки, туфли с бантами, цветные шейные платки. Долгий и скрупулезно точный окончательный раздел призовых денег от каперской части плавания занял все утро и прошел торжественно, как заседание верховного суда, под наблюдением всех старших офицеров, унтер-офицеров и представителей четырех частей корабля. Доля каждого матроса составила 364 фунта, 6 шиллингов и 8 пенсов, и даже девочкам, которым с общего согласия было разрешено разделить между собой половину одной доли, досталось больше песо, чем они могли легко сосчитать, а каждый шел по 4/6 пенсов. Это была серьезная, длительная церемония, но теперь в дело вмешались грог и обед, которые значительно уменьшили скованность, и многие матросы расхаживали по палубе, хлопая себя по карманам, смеясь просто от удовольствия и глядя, как корабль легко плывет, подгоняемый к тому же приливом, к бесконечно знакомому берегу.

Им пришлось сбросить скорость задолго до входа в гавань и подождать на якоре со взятыми на гитовы марселями, пока над отмелью не набралось достаточно воды, чтобы позволить тяжело нагруженному фрегату безопасно проскользнуть в порт, и люди выстроились вдоль борта, глядя в сторону суши. Больше половины из них были из Шелмерстона, и они показывали друг другу, что изменилось, а что осталось таким, каким было всегда.

Некоторые из немногочисленных прихожан англиканской церкви, находившихся на борту, заметили, что флюгеру на их храме, изображающему гигантскую акулу, подновили хвост: старый скрип, возможно, исчез, и они его больше никогда не услышат. Но других успокаивал вид низкой квадратной башни, чья нормандская суровость была смягчена несколькими сотнями лет дождей и юго-западных ветров: даже самый зоркий глаз не мог заметить на ней никаких изменений. Однако большинство жителей городка принадлежали к той или иной из процветавших там нонконформистских сект, из которых самыми богатыми и влиятельными были сетиане. Они испытывали величайшее удовлетворение, глядя на свою часовню на высоком холме, чей белый мрамор, украшенный огромными блестящими медными вставками, теперь отражал солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь просветы в затянутом облаками водянистом небе. Этой часовне явно пошло на пользу предыдущее плавание, в ходе которого капитан Обри захватил, среди прочих призов, корабль, трюм которого был набит большими кожаными бутылями с ртутью, и ей суждено было стать еще роскошнее после этого, гораздо более успешного похода.

Как именно стоило сделать ее еще великолепнее, только предстояло решить, и пока они рассматривали берег, то начали обсуждать шпили. Матрос из книппердоллингов, анабаптист, стоявший примерно в метре от сетиан, – один из немногих, чье не самое лучшее пищеварение делало его раздражительным после еды, – высказал мнение, что от шпилей отдает папизмом. Несмотря на общее веселье на борту, это могло бы привести к разногласиям, если бы Уильям Берроуз, пожилой, пользующийся большим авторитетом баковый матрос, не крикнул голосом, который напомнил всем матросам о том, как следует вести себя в торжественных случаях:

– А вот и парусная мастерская старика Сэндби, такая же чертовски нелепая, как всегда, с этим жутким огромным навесом и без подъемного крана.

Все тут же начали вспоминать дома, магазины и гостиницы, оставшиеся на своих местах; однако постепенно приподнятое настроение сменилось некоторым беспокойством: никто не входил в "Корону" и не выходил из нее, что само по себе было противоестественно; все рыбацкие лодки были вытащены на берег; никто не стоял на пляже и не смотрел в их сторону, хотя любой, у кого была подзорная труба, – а таких в Шелмерстоне было хоть отбавляй, – мог не только узнать фрегат, но и увидеть огромный серебряный подсвечник с позолотой, захваченный на пиратском судне в Великом южном океане и теперь водруженный на верхушку мачты. Что же случилось? Беспокойство среди экипажа распространялось медленно, и многие не хотели даже и думать ни о чем плохом, но когда один тупоголовый матрос по имени Харрис ляпнул, что это напоминает ему остров Свитинг в Тихом океане, где все люди внезапно умерли и в живых остались только Сара и Эмили, остальные набросились на него с неожиданной свирепостью: засунул бы он свой язык в задницу, закрыл бы пасть, или, как говорят моряки, отвалил бы к морскому черту на рога, чтобы они больше не видели его уродливую, покрытую черными оспинами тушу и рожу, похожую на грязную койку.

Когда начали падать первые капли дождя, Джек отдал приказ:

– К кабестану!

Они бросили стоп-анкер, с невероятной силой наваливаясь на рукоятки, и как только он зацепился за дно, прилив повел корабль к берегу. Ветер наполнил фор-марсель, и они плавно прошли над банкой, с запасом в целую сажень. В этот момент очень пожилой мужчина с забинтованным лицом оттолкнулся от берега и погреб к фрегату, с мальчишкой у руля.

– Что это за корабль? – окликнул он высоким, пронзительным, скрипучим старческим голосом, приложив ладонь к уху.

– "Сюрприз", – ответил Джек в полной тишине.

– Откуда вы вышли?

– Из Шелмерстона, а последним портом был Фаял.

– "Сюрприз". Ага, "Сюрприз", понятно, – сказал старик, кивая. – У вас на борту есть молодой парень по имени Джон Сомерс?

Некоторое время стояла тишина, ведь Джон Сомерс утонул у мыса Горн.

– Говори, Сомерс-младший, – тихо сказал Джек.

– Дедушка, – сказал брат Джона. – Это Уильям. Джона призвал к себе Господь. Я его младший брат, дедушка.

– Уильям? Уильям?

– Да.

– Я тебя помню, – сказал старик почти без выражения.

– Как мама? – спросил Уильям.

– Умерла, похоронили год тому или больше.

– Отдать якорь, – скомандовал Джек.

Пока корабль вставал на якорь, а шлюпки спускали за борт, кто-то спросил мальчика, кто он такой.

– Арт Комптон, – сказал он.

– Так ты мой племянник! – воскликнул Питер Уиллис. – Я Элис привез ручного попугая. Как там у вас дела, и куда все подевались?

– Все здоровы, думаю, дядя Питер. Они все ушли в Уорсли, смотреть, как будут вешать Джека Синглтона и его дружков. А меня оставили присматривать за стариком Сомерсом. Ну, мы соломинки тащили.

– Спустить красный катер, – крикнул Джек, а потом по очереди перечислил и остальные шлюпки. Они сошли на берег под усиливающимся моросящим дождем, и Джек направился прямиком в "Корону", ведя за руки девочек. Он стучал до тех пор, пока дряхлый конюх не открыл дверь.

Дождь прекратился задолго до захода солнца, и с возвращением жителей Шелмерстона, включая проституток, с повешения, – семеро мужчин и ребенок на одной виселице, зрелище, привлекшее внимание всего графства, – городок заметно повеселел, несмотря на новости о новых смертях, о некоторых совершенно неожиданных рождениях и откровенно брошенных семьях. В большинстве гостиниц и пивных были слышны скрипки, и люди ходили от дома к дому с удивительно богатыми и разнообразными подарками.

Но к тому времени, когда "Корона" и все остальные заведения на берегу наполнились шумом, светом и гулом веселых голосов, Джек, оставив Сару и Эмили с миссис Джемми, – толстой, страдающей одышкой женщиной, – мчался по хорошим дорогам в направлении Эшгроува со всей скоростью, на какую была способна карета, запряженная четверкой.

Его массивный морской сундук, конечно, был пристегнут сзади, но последний подарок Софи, тончайшие кружева с Мадейры, он держал на коленях, опасаясь помять. Из-за этого он сидел довольно скованно, но, несмотря на это, время от времени засыпал – в последний раз после того, как старший почтальон, свернув с главной дороги, спросил у него точное направление. Джек ответил, заставил его повторить инструкции и через пять минут снова заснул, как это делают все моряки, гадая, спят ли уже все дома.

Полчаса спустя стук копыт изменился, а потом затих, карета остановилась, и Джек пришел в себя, пораженный ярким светом в своем доме, точнее не столько в самом доме, сколько на другой стороне конюшни, куда подъехала карета. Одно время Джек был достаточно богат и занимался разведением и дрессировкой скаковых лошадей, в которых он считал себя таким же знатоком, как и любой другой военный моряк, и этот великолепный двор, вымощенный кирпичом, и красивые здания вокруг были построены в то время. В самой красивой постройке, каретном сарае на два экипажа, горел свет, и в ночи были слышны песни, смех и громкие оживленные разговоры – слишком громкие, чтобы кто-то заметил прибытие кареты.

Джек подобрал кружева, которые все же помял за последние несколько километров, рассчитался с почтальонами, попросил их внести его сундук под навес и вошел внутрь. Чей-то голос крикнул: "Это же капитан", веселый гомон стих, если не считать голоса одной женщины, глухой ко всему, кроме собственной истории:

– А я ему и говорю: "Ты, придурок бестолковый, ты разве никогда не видел, как девушка делает...", – а на заднем плане звучала песня "Где бы по свету я не скитался, Всегда я домой, домой возвращался".

Хоукер, конюх, подошел к нему с нервной улыбкой и сказал:

– Добро пожаловать домой, сэр, и, пожалуйста, простите нам эту вольность. У Абеля Кроули был день рождения, и поскольку все дамы были в отъезде, мы подумали, что вы не будете возражать, – Он указал на Абеля Кроули, которому только что исполнилось семьдесят девять, мертвецки пьяного и потерявшего дар речи, с виду и вправду мертвого; когда-то он был матросом на одном из кораблей молодого лейтенанта Обри, "Аретузе". Почти все присутствующие мужчины в то или иное время были товарищами Джека по кораблю, и большинство из них были так или иначе искалечены. Компанию им составляли, как и следовало ожидать, невысокие толстые девушки или молодые женщины, известные как "портсмутские кобылы": повозка, запряженная мулами, на которой они приехали, стояла в дальнем конце двора.