Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

КОММОДОР

ПАТРИК О'БРАЙАН

ГЛАВА I

Погода в проливе Ла-Манш стояла неважная, ночь была пасмурной, с сильным северо-восточным ветром, мчавшим по низкому небу облака, с которых то и дело срывался дождь. Уэсан[1]1
  Остров, расположенный в самой западной точке Бретани, Франция.


[Закрыть] был где-то далеко по правому борту, а острова Силли[2]2
  Небольшой архипелаг в 45 км к юго-западу от полуострова Корнуолл, Англия.


[Закрыть] по левому, но ни огней, ни звезд не было видно, и за последние четыре дня определить точное местоположение не было никакой возможности.

Два возвращавшихся домой корабля – "Сюрприз" Джека Обри, старый двадцативосьмипушечный фрегат, выведенный из состава флота несколько лет назад, но теперь, в качестве "Нанятого Его Величеством судна "Сюрприз", выполнявший длительную конфиденциальную миссию для правительства, и "Береника", под командованием капитана Хинеджа Дандаса, еще более старый, но несколько менее потрепанный шестидесятичетырехпушечный линейный корабль, сопровождаемый американской шхуной "Рингл", еще известной как "балтиморский клипер", – плыли бок о бок с того момента, как встретились к северо-востоку от мыса Горн. С тех пор они преодолели примерно сто градусов широты, или расстояние в девять тысяч километров по прямой, если только прямые линии вообще имели какое-то значение в плавании, полностью подчиненном воле ветра. Первый из кораблей возвращался из Перу, а второй – из Нового Южного Уэльса.

"Береника" обнаружила "Сюрприз" сильно пострадавшим в бою с тяжелым американским фрегатом, а затем от удара молнии, который разрушил грот-мачту и, что гораздо хуже, лишил его руля. Оба капитана были друзьями детства и вместе служили юнгами, мичманами и лейтенантами – очень старые товарищи по плаваниям и по-настоящему близкие друзья. "Береника" снабдила "Сюрприз" рангоутом, такелажем, припасами и удивительно эффективным временным рулем модели Пакенхэма[3]3
  Эдвард Пакенхэм (?-1798) – английский морской офицер, изобретатель руля Пакенхэма, простой замены для утраченного руля, изготовленной из обычных запасных частей рангоута.


[Закрыть], изготовленным из запасного рангоута. Две команды, несмотря на первоначальную скованность, вызванную несколько необычным статусом «Сюрприза», очень хорошо поладили после двух упорных матчей по крикету на острове Вознесения[4]4
  Вулканический остров, расположенный в южной части Атлантического океана, посередине между Африкой и Южной Америкой.


[Закрыть], где был установлен полноценный руль. Поэтому, когда все три судна с обвисшими парусами две недели дрейфовали в полосе штилей возле экватора, где было так жарко, что с рей капала расплавленная смола, состоялось много визитов с корабля на корабль. Несмотря на непозволительно долгую продолжительность этого плавания, оно было в высшей степени приятным, особенно потому, что «Сюрприз» смог устранить создающую неловкость разницу между спасителем и спасенным, предоставив больному и ослабленному экипажу «Береники» помощь своего хирурга, поскольку их собственный погиб вместе со своим единственным помощником, когда их лодка перевернулась в десяти метрах от корабля: ни один из них не умел плавать, и оба вцепились друг в друга с губительной силой. Поэтому команда линейного корабля, сильно пострадавшая от сиднейского сифилиса и цинги мыса Горн, осталась на попечении неграмотного, но бесстрашного санитара. Более того, это были услуги не просто обычного военно-морского хирурга, имеющего лишь сертификат от департамента охраны здоровья флота, а настоящего дипломированного врача в лице Стивена Мэтьюрина, автора образцового труда о болезнях моряков, члена Королевского научного общества с докторскими степенями из Дублина и Парижа, джентльмена, свободно владеющего латынью и греческим (что было немалым утешением для его пациентов), близкого друга капитана Обри и, хотя об этом знали очень немногие, одного из сотрудников Адмиралтейства, а точнее, Министерства иностранных дел, чрезвычайно ценного советника по испанским и испано-американским делам, – короче говоря, агента разведки, хотя и действовавшего на совершенно добровольной основе.

Однако хирург, даже если он дипломированный врач в парике и с тростью с золотым набалдашником, которого приглашали лечить самого принца Уильяма, герцога Кларенса, – это не грот-мачта и тем более не руль. Он может поддерживать дух людей и облегчать их боль, но он не может ни двигать корабль, ни управлять им. Таким образом, у команды "Сюрприза" были все основания испытывать искреннюю благодарность к экипажу "Береники", и, зная разницу между добром и злом в море, они полностью осознавали эти свои моральные обязательства, пока совершали переход поочередно через места с холодным, умеренным и жарким климатом, а затем и воды с влажной и неприятной погодой, так характерной для родной Англии. Но их ни в коем случае нельзя было заставить полюбить саму "Беренику".

Их чувства разделяла и команда "Рингла", и это было ожидаемо, ведь и фрегат, и шхуна были судами c исключительными мореходными качествами, быстроходными, способными плыть очень близко к ветру, – шхуна могла идти удивительно круто к ветру, – и их почти почти не сносило под ветер, в то время как гораздо более крупный и мощный двухдечный корабль при таком ветре превращался в настоящее корыто. Он развивал неплохой ход, когда ветер дул за траверзом, особенно в полный бакштаг, но когда ветер поворачивал с носа, его матросы обменивались тревожными взглядами; и когда, наконец, лисели больше не выдерживали, и корабль приводили круто к ветру, а такелаж дрожал от напряжения, все их усилия не могли ни вести судно круче, чем на шесть румбов к ветру, ни помешать ему самым позорным образом заваливаться под ветер, подобно пьяному крабу.

К величайшему сожалению, линейный корабль вел себя подобным образом вот уже несколько дней, – с тех пор, как первое точное наблюдение подсказало им, что можно приступать к покраске корабля, чернению рей и полировке до блеска всего, до чего можно было дотянуться, так чтобы к тому моменту, когда лот начнет доставать дно, они были полностью готовы в надлежащем виде прийти в родной порт. Но все эти дни дул встречный ветер, и хотя "Сюрприз" и шхуна могли бы хорошо лавировать против ветра, продвижение сдерживал их спутник, ходовые качества которого в этом случае оставляли желать лучшего. И вот теперь была середина этой штормовой ночи, проклятой, мерзкой ночи, когда вид их заново выкрашенных бортов портился под напором брызг, хотя они могли бы уже напиваться на берегу, – или, по крайней мере, это могла бы делать команда "Сюрприза", поскольку они были из Шелмерстона, маленького городка, расположенного гораздо ближе, чем Портсмут, порт назначения "Береники".

Эмоции били через край, особенно на шканцах "Сюрприза", где необычайно сильный, порывистый ветер, дувший против сменяющегося приливно-отливного течения, вымочил всех до нитки; но внизу, в большой каюте, оба капитана сидели спокойно, пока "Береника" шла под марселями и нижними парусами, черпая немало воды и сваливаясь под ветер со своей обычной ужасающей скоростью, в то время как "Сюрприз" держался точно на своем месте за ее кормой, подняв только марсели с двойным рифом и наполовину выпущенный кливер, а "Рингл" нес и того меньше. Оба капитана знали, что все, что мог бы сделать самый умелый моряк, было уже сделано, а долгая служба в море научила их не только принимать неизбежное, но и не переживать по этому поводу. Еще до того, как они вошли в прибрежные воды, Хинедж Дандас предложил "Сюрпризу" проигнорировать военно-морские обычаи и разделиться, чтобы он продвигался вперед так быстро, как пожелает.

– Мы не везем срочных депеш, – нахмурившись, ответил Джек. Ведь судно, перевозившее срочные депеши, могло не соблюдать все обычные правила приличия и вежливости, ведь ему запрещено было задерживаться даже на минуту. На этом вопрос был закрыт. И вот теперь, когда Дандас пообедал на борту фрегата, они сидели в каюте, поставив перед собой графин портвейна с широким дном, и вполуха прислушивались к плеску волн о левый борт, а затем и о правый, когда судно сделало поворот на очередной длинный галс и подвесная лампа качнулась над рундуком, освещая доску для игры в нарды, – набор для использования в море, где шашки, удерживаемые особыми колышками, стояли в невероятно выигрышной для Джека Обри позиции.

– Что ж, она будет вашей, – сказал Дандас, опустошая свой бокал. – Причем со всем ее снаряжением и якорями.

– Ну, это очень любезно с вашей стороны, Хинедж, – ответил Джек. – Сердечно вас благодарю.

– Но должен сказать, Джек: вам чертовски везет. Вы не должны были даже завести все шашки в дом.

– Должен признать, что мне действительно очень повезло, – скромно сказал Джек, а затем, помолчав, рассмеялся и добавил: – Я помню, как вы сказали те же самые слова на старом "Беллерофонте" перед нашей битвой.

– Верно! – воскликнул Дандас. – Я так и сказал! Боже, как давно это было.

– У меня до сих пор есть шрам, – сказал Джек. Он закатал рукав, открыв длинную белую полосу на смуглом предплечье.

– Как приятно бывает вспоминать старые времена, – сказал Дандас, и, попивая портвейн, они пересказали друг другу эту историю, поднимая из глубин памяти мельчайшие подробности. В юности, когда они служили под руководством канонира на семидесятичетырехпушечном "Беллерофонте" в Вест-Индии, они играли в ту же самую игру. Джек, с его чертовским везением, выиграл и в тот раз; Дандас попросил реванш и снова проиграл, причем опять из-за дубля шестерок. Последовал обмен грубостями с использованием таких слов, как "мошенник", "лжец", "содомит", "болван" и "проклятая сухопутная крыса"; и поскольку драки над сундуком – обычный способ разрешения подобных разногласий на многих кораблях, – были строго запрещены на "Беллерофонте", было решено, что, поскольку джентльмены не могут стерпеть в свой адрес таких выражений, им следует драться на дуэли. Во время дневной вахты первый лейтенант, который очень любил белоснежную палубу, обнаружил, что на судне почти закончился самый лучший песок, и он отправил мистера Обри на голубом катере за отличным мелкозернистым песком, которого было полно на острове на слиянии двух течений. Мистер Дандас сопровождал его, неся в свертке из парусины две только что заточенные абордажные сабли, и, когда матросы взялись за лопаты, два юных джентльмена отошли за дюну, развернули сверток, торжественно отсалютовали друг другу и принялись за дело. Полдюжина ударов, скрежет клинков, и когда Джек вскрикнул: "О, Хинедж, что вы наделали?", Дандас на мгновение уставился на льющуюся кровь, разрыдался, сорвал с себя рубашку и перевязал рану, как мог. Когда они пробрались на борт дрейфовавшего в штиле "Беллерофонта", команда которого, к несчастью, бездействовала и пристально наблюдала за происходящим, их объяснения, совершенно разные и в обоих случаях настолько слабые, что в них даже не пытались поверить, были отвергнуты, а капитан жестоко выпорол их по голой заднице.

– Как мы ревели, – сказал Дандас.

– Вы завывали еще пронзительнее меня, – отозвался Джек. – Совсем как гиена.

Киллик, его стюард, давно ушел спать, поэтому Джек сам принес еще портвейна; и после того, как они выпили его, он заметил, что Дандас стал странно молчаливым. На палубе раздались приказы и звуки боцманских дудок, и "Сюрприз" плавно, силами всего одной вахты, сделал поворот и лег на правый галс.

– Джек, – сказал наконец Дандас тоном, который Джек уже слышал раньше. – возможно, сейчас неподходящий момент, когда я потягиваю ваше превосходное вино... Но вы говорили о каких-то прекрасных призах, которые взяли в Тихом океане.

– Все верно. Как вы знаете, от нас требовалось действовать в качестве капера, и, поскольку я не мог ослушаться приказа, мы захватили не только нескольких китобоев, которых продали на побережье, но и одного мерзкого пирата, – большое судно, изрядно набитое добычей с десятка других кораблей, а может, и с двух десятков.

– Ну, скажу вам прямо, Джек. Как вы, наверное, заметили, барометр поднимается, – Джек кивнул, глядя на смущенное лицо своего друга с неподдельным сочувствием. – То есть, скорее всего, погода прояснится, ветер будет западный и даже юго-западный, и завтра или послезавтра мы пройдем вверх по Ла-Маншу, а затем наконец расстанемся. Вы зайдете в Шелмерстон, а я направлюсь прямо в Помпи[5]5
  Военно-морская база в Портсмуте.


[Закрыть], – Все сказанное, хотя и было в высшей степени верным, требовало дальнейших объяснений, но Дандас, казалось, был не в состоянии продолжать. Он опустил голову, приняв довольно жалкий для столь выдающегося офицера вид.

– У вас что, на борту есть женщина, которую нужно высадить где-нибудь в другом месте? – предположил Джек.

– Не в этот раз, – сказал Дандас. – Нет. Джек, дело в том, что, как только "Береника" поднимет свой сигнал и в городе станет известно, что она на подходе, приставы повылезают из своих нор, и в тот момент, когда я ступлю на берег, меня арестуют и отправят в долговую тюрьму. Как думаете, не могли бы вы мне одолжить тысячу гиней? Я понимаю, что это ужасно большая сумма. Мне стыдно, что приходится вас просить об этом.

– Конечно, могу. Как я уже сказал, я при деньгах, мне бы сейчас и сам Крокус[6]6
  В греческой мифологии Крокус – смертный юноша, который из-за несчастной любви превратился в цветок крокус. Обри, по обыкновению, путает Креза («богат, как Крез» ) и Крокуса.


[Закрыть] позавидовал. Но будет ли тысячи достаточно? Какой у вас был долг? Было бы глупо в такой ситуации мелочиться...

– О, я уверен, этого было бы вполне достаточно, и я чрезвычайно признателен вам, Джек. Я не смею сейчас просить об этом Мелвилла; все было бы по-другому, если бы он любил меня так же сильно, как любит вас, но в последний раз, когда он выставил меня за дверь, он назвал меня проклятым распутником и подонком и обрек на это гнусное плавание в Новую Голландию на "Беренике", – Старший брат Хинеджа, лорд Мелвилл, возглавлял Адмиралтейство и мог себе такое позволить. – Нет. Решение было вынесено на пятьсот с лишним, – в пользу той же молодой особы, к сожалению, или, скорее, ее печально известного адвоката, – но даже с учетом судебных издержек и процентов, уверен, тысячи хватило бы с лихвой.

Некоторое время они говорили об арестах за долги, приставах, долговых тюрьмах и тому подобном, демонстрируя глубокие и приобретенные горьким опытом знания в этой области, и вскоре Джек согласился, что тысяча поможет его другу продержаться до тех пор, пока он не получит свое давно не выплачивавшееся жалованье и не встретится с управляющим своим шотландским поместьем, ведь с таким медленным, громоздким и невезучим судном, как "Береника", не могло быть и речи о призовых деньгах, особенно в таком бесперспективном плавании.

– Я чувствую себя таким счастливым, Джек, – сказал Дандас. – Чек в банке Хоара – ведь это ваш банк, насколько я помню, – будет подобен щиту самого Аякса, когда я сойду на берег.

– Нет ничего лучше золота, чтобы сразу удовлетворить требования любого стряпчего.

– Вы глаголете истину, любезный Джек. Но даже если бы у вас было золото, – вы же не скажете, что у вас есть золото, английское золото, Джек? – чтобы отсчитать тысячу гиней, потребовались бы часы.

– Господь с вами, Хинедж. Все это утро и большую часть дня Том, Адамс и я считали и взвешивали, как банда ростовщиков, собирая мешки денег, чтобы произвести окончательный расчет команды, когда мы бросим якорь в Шелмерстоне. Доктор тоже помогал, роясь в наших кучах и вытаскивая все древние монеты, – кажется, среди них было несколько с изображением Юлия Цезаря и Навуходоносора, и он прижимал к груди ирландскую монету под названием "инчикинский пистоль"[7]7
  Очень редкая золотая монета 17 века, еще называемая «ормондский пистоль». Названа в честь Мурроу МакДермода О’Брайена, 1-й графа Инчикина (1614-1674), крупного ирландского аристократа и военачальника.


[Закрыть], смеясь от удовольствия, – но он сбил нас со счета, и мне пришлось попросить его уйти, очень убедительно попросить. Когда он ушел, мы снова принялись сортировать и считать, сортировать, считать и взвешивать, закончив только перед самым обедом. В тех больших мешках, что стоят слева от рундука у кормового окна, по тысяче гиней в каждом, – это часть доли самого корабля, – в то время как в мешках поменьше – мохуры, дукаты, луидоры, джо и всевозможное иностранное золото на вес по пятьсот гиней в каждом; а в сундуках вдоль борта и внизу, в хлебной кладовой, хранятся мешочки с сотнями серебром, тоже по весу; их так много, что корабль оседает на корму, и я буду рад, когда их уложат получше. Возьмите один мешок с тысячей слева. Я мог бы в мгновение ока отсчитать вам ту же сумму из остального, но серебро было бы слишком тяжелым для вас.

– Да благословит вас Бог, Джек, – сказал Дандас, подбрасывая удобный мешочек в руке. – Даже этот весит килограмм семь, ха-ха-ха!

В этот момент пробило четыре склянки на кладбищенской вахте, и за этим почти сразу послышались приказы и отдаленные голоса на палубе; однако это не были обычные звуки, которые предшествуют повороту, и оба капитана внимательно прислушались, а Хинедж все еще бережно держал мешочек в руке, как рождественский пудинг. Через несколько мгновений в каюту ворвался вымокший однорукий мичман и закричал:

– Прошу прощения, сэр, но мистер Уилкинс просит передать наилучшие пожелания и доложить, что в трех километрах с наветренной стороны находится судно, – кажется, что семидесятичетырехпушечное, во всяком случае, двухдечный корабль, – и ему не совсем понравился их ответ на опознавательный сигнал.

– Благодарю вас, мистер Рид, – ответил Джек. – Я сейчас же поднимусь на палубу.

– И, пожалуйста, будьте так добры, разбудите моих гребцов, – крикнул Дандас, засовывая мешочек за пазуху и застегивая поверх него жилет, и, когда Рид ушел, добавил: – Джек, премного вам благодарен, я должен вернуться на свой корабль. Пробейте боевую тревогу и подойдите на расстояние окрика, – Он был старше в производстве в капитаны. – и хотя у "Береники" некомплект матросов, я полагаю, что вместе мы сможем справиться с любым из семидесятичетырехпушечных кораблей, что бороздят моря.

Пока на холодных и сырых шканцах глаза Джека привыкали к относительной темноте, Дандас неуклюже, на ощупь спустился в раскачивающуюся шлюпку, осторожно придерживая живот. Темнота была относительной, потому что теперь убывающая горбатая луна посылала достаточно света сквозь низкие облака, чтобы он смог разглядеть белое пятно в наветренной стороне, в котором, когда он навел свою подзорную трубу, можно было различить марсели и нижние паруса и двойной ряд освещенных орудийных портов. Но почти все его внимание было приковано к ответу на опознавательный сигнал, который отличал друга от врага. Это была цепочка из трех фонарей, самый верхний из которых постоянно мигал. Их должно было быть четыре.

– Я повторил, что не понял сигнал, сэр, – сказал Рид. – Но они так и оставили свой ответ без изменений.

Джек кивнул.

– Бейте боевую тревогу и прибавьте парусов, чтобы подойти ближе к "Беренике".

– Свистать всех наверх и бить боевую тревогу! – заревел Уилкинс застывшему на мгновение помощнику боцмана. – Эй там, на баке, фока-стаксель и полный кливер!

"Сюрприз" был в полном порядке: он повидал много сражений, и его экипаж постоянно готовили к новым боям. По команде фрегат мог превратиться из корабля с погашенными огнями, где три четверти экипажа спали, в ярко освещенное военное судно с выкаченными из портов орудиями, натянутыми вдоль бортов койками и закрытыми экранами зарядными ящиками, где каждый матрос находился на своем привычном, заранее назначенном месте, со всеми своими товарищами, готовый вступить в бой. Но сделать это в тишине было невозможно, и именно грохот барабана, приглушенный топот четырехсот ног и скрип лафетов вывели Стивена Мэтьюрина из глубокого и безмятежного сна.

Он довольно рано покинул общество Джека и Дандаса, поскольку был чем-то вроде сдерживающего фактора для их воспоминаний; и в любом случае после первого часа очень подробные рассказы о войне на море доводили его чуть ли не до слез. Они произнесли обычный субботний тост за жен и возлюбленных, а Дандас сказал особые комплименты в адрес Софи и Дианы, потребовав, чтобы все осушили полные бокалы до дна. Поэтому Стивен, человек обычно воздержанный и худощавый, весивший всего килограмм шестьдесят, выпил гораздо больше своих обычных двух-трех стаканов и решил удалиться в свою редко используемую каюту внизу, на которую он имел право как судовой врач, а не в более просторное и светлое помещение, которое обычно делил с Джеком, и там, после вечернего обхода, полежать и почитать. Вино, хотя и не опьянило его, но в какой-то степени повлияло на его внимательность, а книга, которую он читал, "О скептицизме" Клуза[8]8
  «Examen du pyrrhonisme ancien et moderne» Жана-Пьера Клуза (1663-1750).


[Закрыть], требовала значительной концентрации, поэтому он отложил ее в конце главы, осознавая, что ничего не понял из последнего абзаца, откинулся в своей качающейся койке и сразу же вернулся к мыслям о жене и дочери – энергичной молодой женщине по имени Диана, черноволосой и голубоглазой, великолепной наезднице, и Бригите, ребенке, о котором он мечтал столько лет, но которого еще не видел. Подобные размышления были для него обычным делом и не требовали никакой концентрации, а скорее наоборот, потому что были лишь чередой образов – иногда смутных, иногда очень четких, – разговоров, реальных или воображаемых, и неопределенного ощущения подлинного счастья. И все же сегодня, впервые за все время этой очень долгой разлуки, – ни много ни мало, а полного кругосветного плавания, с множеством событий в море и на суше, – в них произошло неуловимое изменение, некая смена тональности. Как он узнал, теперь в любой момент они могли войти в прибрежные воды, где лот уже доставал до дна, и уже сам этот факт бросал его в дрожь, превращая то, что так долго было смутным будущим, уже почти в настоящее. Теперь уже некогда было наслаждаться прошлым блаженством, нужно было думать о реальности, с которой он столкнется через несколько дней или даже раньше, если ветер будет попутным.

Конечно, он с нетерпением ждал встречи с Дианой и Бригитой, как и на протяжении всех этих тысяч и тысяч километров, но теперь к этому нетерпению примешивалось дурное предчувствие, в котором он не мог или не хотел себе признаться. Почти все время этого долгого путешествия они не общались; ему было известно, что у него родилась дочь и что Диана купила Бархэм-Даун, большое поместье в отдаленной местности, с отличными конюшнями, хорошими пастбищами и огромными лугами, где арабским скакунам, которых она намеревалась разводить, было где разгуляться. Но, кроме этого, он практически ничего не знал.

Прошли годы, а у лет была дурная слава, и в памяти у него всплыл стих Горация:

Singula de nobis anni praedantur euntes;

eripuere jocos, Venerem, convivia, ludum...

На мгновение он попытался составить сносный английский перевод, но его

"Годы по очереди отнимают у нас радость, веселье и плотскую любовь,

И все одно за другим уходит..." [9]9
  Гораций, «Послания», II, 2, 55: «Годы бегут, и у нас одно за другим похищают: Отняли шутки, румянец, пирушки, любви шаловливость» (Пер. Н. С. Гинцбурга)


[Закрыть]

ему не понравилось, и он оставил попытки.

В любом случае, его положение было еще не таким отчаянным: хотя Венера, возможно, и была уже несколько отдаленной и мерцающей планетой, он по-прежнему любил веселый ужин в кругу друзей и серьезную игру в вист или в пятерки. И все же в какой-то степени он сам изменился, в этом не было никаких сомнений: например, ему все больше и больше казалось, что человечеству следует изучать именно человека, а не жуков или птиц.

Он изменился, конечно, он стал другим, и, вероятно, больше, чем сам думал. Это было неизбежно. А какую Диану он встретит, и как они поладят? Она вышла за него замуж главным образом из симпатии – он ей очень нравился, – и, возможно, в какой-то степени из жалости, ведь он так долго любил ее. А внешность у него была далеко не самая приятная, и с физической точки зрения он никогда не был хорошим любовником, чему к тому же совсем не способствовало его многолетнее пристрастие к опиуму, который он не курил, а пил в виде спиртовой настойки, лауданума, – иногда, в отчаянии из-за неразделенной любви к Диане, доходя до огромных доз. А Диана, напротив, никогда не принимала ни грана, ни капли опиума, и совсем ничего такого, что могло бы ослабить ее природный темперамент.

По мере того, как тянулась ночь, его охватывало нерациональное беспокойство, как это бывает во мраке, когда жизненные силы и мужество, способность рассуждать и здравый смысл покидают человека; временами он утешал себя мыслью, что есть ведь Бригита и что она теперь их свяжет, а иногда ему казалось, что Диана совершенно не подходила на роль матери, и ему хотелось выпить когда-то так любимой настойки, чтобы облегчить душевные муки. Конечно, теперь у него был заменитель в виде листьев растения кока, которые очень ценились в Перу за спокойную эйфорию, вызываемую их жеванием; но у них был большой недостаток – они полностью прогоняли сон, а сон был тем, чего он сейчас хотел больше всего на свете.

Но в какой-то момент он все же, очевидно, заснул, поскольку гулкая дробь барабана боевой тревоги вырвала его из сладостных глубин. Несмотря на долгие годы, проведенные в море, он во многих отношениях оставался совершенно сухопутным жителем, но у него было несколько навыков, выработанных на военно-морской службе. Почти все они были связаны с его работой судового хирурга, и теперь, еще до того, как его разум полностью осознал, что происходит, ноги сами понесли его к лазарету, находившемуся на нижней палубе в носовой части корабля. Поскольку в душном, зловонном треугольном закутке, который он занимал, было холодно и сыро, он лег в одежде, так что ему оставалось только надеть фартук, чтобы быть готовым к работе. В лазарете он застал своего санитара, крупного и очень сильного уроженца Манстера[10]10
  Историческая область на юге Ирландии.


[Закрыть] по имени Падин, который говорил почти исключительно по-ирландски, за перетаскиванием двух сундуков под большим фонарем, служивших в качестве операционного стола.

– Да пребудут с тобой Бог и Дева Мария, Падин, – сказал он по-ирландски.

– Да пребудут с вашей честью Бог, Дева Мария и святой Патрик, – ответил Падин. – Будет ли вообще битва?

– Одному Богу известно. Как Уильямс и Эллис?

Это были два пациента на койках у правого борта, с которыми сидел Падин. Они в шутку устроили дуэль на массивных железных ядрах с длинными ручками, которые, раскалив докрасна, матросы опускали в ведра с дегтем или смолой, чтобы расплавить их без риска возгорания.

– Теперь они трезвы, сэр, и раскаиваются в содеянном.

– Я осмотрю их, когда мы все подготовим, – сказал Стивен, начиная раскладывать пилы, скальпели, лигатуры и жгуты. К ним присоединился Фабьен, его ассистент, а за ним две маленькие девочки, Эмили и Сара, которые только что проснулись и были бы сонно-розовыми, если бы их кожа не была очень черной. Давным-давно их нашли на острове в Меланезии, все остальные обитатели которого погибли от оспы, занесенной китобойным судном, и поскольку они были тогда слишком больны и несчастны, чтобы самим позаботиться о себе в этой превратившейся в склеп деревне, Стивен забрал их с собой. Они не присутствовали при самых страшных операциях, которые ему иногда приходилось проводить, но их маленькие, нежные руки были удивительно подходящими для перевязок. Они ухаживали за теми, кто был прооперирован, и за выздоравливающими; они также очень помогали доктору Мэтьюрину в его частых вскрытиях животных, поскольку не проявляли ни малейшей брезгливости. Они совершенно забыли язык родного острова Свитинг, если не считать нескольких считалочек, но прекрасно говорили по-английски, причем на шканцах использовали изящные и правильные фразы, а на нижней палубе употребляли гораздо более приземленные выражения.

Вместе они раскладывали все материалы, которые могли понадобиться во время операции и после нее: корпию, бинты, шины, хирургические инструменты – фиксаторы, скальпели и ретракторы, – и мрачные приспособления вроде кляпов и обтянутых кожей цепей. Когда все это было разложено в должном порядке, чтобы самое необходимое оказалось под рукой хирурга в нужный момент, а на него самого надели фартук, они уселись и внимательно прислушались, пытаясь разобраться в общем беспорядочном шуме воды вдоль борта корабля, бурлящего водоворота с наветренной стороны руля и вибрации натянутого такелажа, которая передавалась на корпус, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы подсказать им, что происходит. Но ничего нельзя было понять, и напряженность постепенно начала спадать. Девочки сидели на палубе за пределами круга яркого света от фонаря и молча играли в игру, в которой вытянутая рука изображала лист бумаги, камень или ножницы. Стивен прошел к своим пациентам, осмотрел их и спросил, как у них дела.

– Превосходно, сэр, – ответили они, сердечно поблагодарив его за заботу.

– Что ж, я рад этому, – сказал он. – И все же, хотя это были хорошие, ровные переломы, которые сразу зафиксировали, пройдет много времени, прежде чем вы сможете лазить на мачты или танцевать на лужайке, если мы когда-нибудь милостью Божьей вернемся домой.

– Аминь, аминь, сэр, – ответили они хором.

– Но как вы могли поступить так неосмотрительно и легкомысленно, решив биться этими жуткими орудиями?

– Это была просто игра, сэр, развлечение, мы так иногда делаем. Один бьет, а другой уворачивается, и так по очереди.

– За все время службы в море я никогда не слышал о таких зверских играх.

Пациенты выглядели смущенными, избегая смотреть друг другу в глаза, и вскоре Эллис сказал:

– Все зависит от корабля, сэр. Мы часто так делали на "Агамемноне"; а у моего отца, который был плотником на "Георге", один раз случились серьезные разногласия с матросом, который назвал его...

– Как он его назвал?

– Не смею этого повторять.

– Шепни мне на ухо, – сказал Стивен, наклоняясь.

– Нимфой, – прошептал Эллис.

– О, вот как, презренный пес? И чем все закончилось?

– Ну, сэр, они поссорились, как я уже сказал, и все на баке согласились, что будет правильно биться ядрами, и мой отец так ему треснул, что в тот же вечер ему пришлось отрезать ногу, сильно искалеченную. Но в конце концов, это даже пошло ему на пользу. Так как у него осталась только одна нога, то капитан, почтенный мистер Байрон, который всегда был очень добр к своим людям, сделал ему свидетельство кока, и он служил до тех пор, пока не утонул возле Коромандельского берега[11]11
  Восточное побережье полуострова Индостан к югу от дельты реки Кришна до мыса Коморин.


[Закрыть].

– Сэр, – крикнул Рид, появляясь в дверях с закрытой банкой с кофе в руке. – капитан передает это с наилучшими пожеланиями, чтобы поднять вам настроение. Сражения не будет. Судно, шедшее с наветренной стороны, оказалось тем самым знаменитым линейным кораблем "Громовержец", семьдесят четыре орудия. Когда им не понравился наш вид, они приняли круто к ветру, и при этом некоторые из наиболее блестящих офицеров у них на борту – я имею в виду тех, кто умеет считать больше, чем до трех, – поняли, что у них был поднят неверный сигнал: не хватало одного фонаря.

– Разве их за это не выпорют перед всем флотом?

– Боюсь, нет, сэр. Они говорят, что старше нас по производству, а это так и есть, что сожалеют о любых возможных неудобствах и что капитана Дандаса, капитана Обри и доктора Мэтьюрина приглашают позавтракать на борту. Господи, сэр, не хотел бы я оказаться на месте этого сигнального лейтенанта, не видать ему теперь очередного повышения.

Большинство сообщений, которые описывал Рид, были более или менее вымышленными, и в любом случае они медленно, с большим трудом передавались сквозь густую пелену дождя с помощью различных сочетаний фонарей; но приглашение на завтрак оказалось настоящим, и с первыми лучами солнца его повторили флагами, а потом то же сообщение привез промокший мичман в шлюпке. И вот оба капитана вместе с доктором Мэтьюрином подошли к борту незадолго до восьми склянок утренней вахты – голодные, замерзшие, мокрые и злые.