Текст книги "Коммодор (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Боже мой, Стивен, – воскликнул Джек. – я думал, вы уже спите. А я тут ходил на цыпочках и старался пить свой херес как можно тише.

– Я сидел со своей потто на нижней палубе, – сказал Стивен. – она ведь ведет ночной образ жизни. Какие дружелюбные молодые люди обитают в каюте мичманов!

– Разумеется. Сейчас они остепеняются, становятся гораздо менее несносными, и пара из них может даже стать моряками, лет через пятьдесят. Но какой подвиг вы совершили, поднявшись с нижней палубы в таком состоянии. Надеюсь, они вам помогли?

– Пожалуй, мы скорее поддерживали друг друга, – сказал Стивен. – Силы возвращаются ко мне на всех парусах. На всех парусах, – повторил он морское выражение с некоторым самодовольством.

Хотя он бесстыдно преувеличил свою собственную роль в успешном подъеме с нижней палубы, в отношении остального доктор говорил чистую правду. День за днем дул этот прекрасный благословенный ветер, унося корабли из проклятого залива под всеми парусами; на "Темзе" однажды даже поднимали трюмсели, после того как им три раза подали сигнал прибавить парусов, причем третье повторение было подчеркнуто выстрелом из пушки с наветренной стороны; и день ото дня Стивен становился бодрее и проворнее, а аппетит у него (как и у потто) становился все лучше.

Многие больные с прибрежной флотилии теперь находились на борту "Беллоны" и других кораблей эскадры, у большинства из них была лихорадка того или иного рода, – трехдневная малярия, включая ее двойные варианты, перемежающаяся и четырехдневная малярия, хотя было и три случая желтой лихорадки, – и очень скоро доктор Мэтьюрин уже совершал, по крайней мере, утренний обход, сопровождаемый Квадратным Джоном, который после этого помогал ему подняться на палубу, где он простаивал примерно полсклянки, наслаждаясь с Джеком, Томом и всеми присутствовавшими матросами тем отличным ходом, который набирала эскадра, когда ветер забирал то с правого борта, то с левого; хоть теперь бриз уже не дул прямо в корму, как в первый день, когда берег скрылся из виду, но он и не был встречным, так что они неуклонно приближались к экватору, по целой вахте следуя одним галсом.

– Такого не припомнят и ветераны плаваний в Гвинейском заливе, – сказал штурман, мистер Вудбайн. – и некоторые матросы говорят, что ваш потто принес кораблю удачу.

Офицер морской пехоты на шканцах добавил:

– Мой слуга Джо Эндрюс рассказывал, что многие матросы, которые долго ходили в африканских водах, говорят, что нет ничего лучше потто, чтобы принести удачу; и, в конце концов, даже в Библии есть какая-то земля потто, не так ли[147]147
  В английском похоже звучат слова «потто» (potto) и «горшечник» ( potter). Евангелие от Матфея, 27:10: «и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь».


[Закрыть]?

– Это правда, – спросил Джек Стивена за ужином. – что Баркер и Оверли идут на поправку?

– Да, можно так сказать, – ответил Стивен, который просидел с этими пациентами несколько часов, сначала убеждая их соседей, что желтая лихорадка не заразна, – ведь они больше не разговаривали с беднягами, старались не дышать с ними одним воздухом и все время отворачивались, – а потом объясняя самим больным, что у них были отличные шансы поправиться, если только они соберут все свои силы и не будут отчаиваться. В данном случае ни к чьим бы словам не могло быть больше доверия, и хотя третий пациент, чья болезнь зашла уже очень далеко, умер почти сразу, Баркер и Оверли, скорее всего, должны были умереть другой смертью.

– Ага, – сказал Джек, кивая головой. – это был отличный ход – привезти вашего потто на борт.

– Да пропадите вы пропадом, Джек Обри, раз вы такой мерзкий язычник и отъявленный суевер, – воскликнул глубоко оскорбленный Стивен.

– О, прошу прощения, – покраснев, сказал Джек. – Я вовсе не это имел в виду. Совсем не то хотел сказать. Я имел в виду, что матросов это очень подбодрило. Я уверен, что ваши лекарства им очень помогли. Совершенно в этом не сомневаюсь.

Они шли все дальше, лавируя круто к ветру, который дул в основном с юго-запада, часто менялся, но никогда не затихал, – ни одного из этих зловещих штилей, обычных в заливе, с густыми, несущими лихорадку туманами, наплывающими от берега, – и к тому времени, когда они увидели Сент-Томас, увенчанную облаками вершину, возвышающуюся над горизонтом примерно в ста километрах на юго-юго-востоке и полрумба к востоку, Стивен набрал шесть килограмм, и его бриджи уже не спадали, если их не заколоть булавкой.

– Вот наше спасение! – воскликнул он, когда его разбудили от мирного сна, чтобы взглянуть на вершину, о которой шла речь.

– Что вы имеете в виду под спасением? – подозрительно спросил Джек. Его часто отвлекали или пытались отвлечь от маршрута плавания ради отдаленных островов, где, по слухам, обитал двоюродный брат птицы феникса, очень любопытный крапивник или примечательные места обитания партеногенетических ящериц (это было в Эгейском море), и он не собирался высаживать доктора Мэтьюрина на острове Сент-Томас для очередной продолжительной прогулки; к тому же, опытный глаз моряка уже мог различить вдали по правому борту особые облака, образованные долгожданными юго-восточными пассатами.

– Мой дорогой коммодор, как вы можете быть таким непонятливым? Разве не я говорил вам всю эту неделю и даже раньше, что у меня в аптеке вообще не осталось коры хинного дерева? Разве мои пациенты с лихорадкой не поглощали ее день и ночь? Разве я не раздавал ее направо и налево на другие корабли? Разве один болван, которого я не буду называть, не разбил целую бутыль? И разве Сент-Томас не является островом, где можно найти лучшую в мире кору высочайшего качества, которая гарантированно очистит весь лазарет от больных? И не только кору, но и полезнейшие овощи и фрукты, недостаток которых уже становится очевидным.

– Нам придется потерять целый день, – заметил Джек. – Хотя, должен признать, я слышал несколько невнятных жалоб по поводу коры – как ее количества, так и качества.

– Кора хинного дерева – единственное средство от лихорадки, – заявил Стивен. – Нам она нужна.

При обстоятельствах, которые он уже не мог точно вспомнить, – вероятно, во время пира в "Голове Кеппела" в Портсмуте, – Джек однажды сказал, что "хинин, конечно, лучше, чем стрихнин", и это остроумнейшее замечание было воспринято окружающими с бесконечным весельем и искренним восхищением. Он улыбнулся при этом воспоминании и, глядя на серьезное, искреннее выражение на лице своего друга, – речь явно не шла ни о каких партеногенетических ящерицах, – сказал:

– Хорошо. Но только на самое короткое время, достаточное, чтобы купить дюжину бутылок коры, и сразу назад. И как бы я хотел, чтобы так оно и было, – добавил он про себя.

Конечно, все случилось не совсем так; другого и не следовало ожидать ни в одном британском порту. Во-первых, нужно было решить вопрос с салютом: ни один из кораблей Его величества не мог отдать честь иностранному форту, губернатору или местному сановнику, не убедившись предварительно, что им будет дан ответ с таким же количеством выстрелов. Для этого надо было отправить офицера в сопровождении переводчика, – к счастью, мистер Адамс немного говорил по-португальски. Затем возник вопрос с посещением берега: после того, как над заливом Чавес прогремели пятнадцать пушечных выстрелов, посланник от капитана порта подошел к ним на красивом вельботе и, услышав, что эскадра прибыла с Невольничего берега, принял серьезный вид и сказал, что с тех пор, как в Уайде три года назад была вспышка чумы, им пришлось ввести карантин, который должны пройти все выходящие на берег. Стивен поговорил с ним наедине, и так убедительно, что правила были немного смягчены: врач и шлюпка с каждого корабля могли провести на берегу несколько часов, но никто не должен был отходить более чем на сто шагов от границы прилива.

Как и ожидало большинство людей в эскадре, второй лейтенант "Темзы" и молодой офицер морской пехоты с "Великолепного", который был соседом Стивена за ужином, воспользовались этой возможностью, чтобы уладить свои разногласия. Они и их секунданты отошли от берега больше, чем на сто шагов, но не ненамного дальше, так как поблизости была удобная кокосовая роща. Здесь было отмерено нужное расстояние, и, когда уронили носовой платок, молодые люди выстрелили друг другу в живот. Каждого из них отнесли обратно в лодку, и вопрос о мужественности и боевых качествах "Великолепного" остался нерешенным.

– Вы знали об этом рандеву, Стивен? – спросил Джек в тот вечер, когда Сент-Томас уже почти скрылся далеко на юге, а "Беллона" наверстывала упущенное время, подняв верхние и нижние стаксели, чтобы лучше использовать юго-восточный пассат.

– Право, я же был свидетелем самой ссоры.

– Если бы вы мне сказали, я бы мог это предотвратить.

– Ерунда. Было нанесено прямое оскорбление, и у морского пехотинца с "Великолепного" было полное право требовать удовлетворения. Не было принесено никаких извинений, никто не отказался; и это был необходимый результат, как вы прекрасно знаете.

Джек не мог этого отрицать. Он покачал головой.

– Как я надеюсь, что молодой человек не умрет. В противном случае Дафф может повеситься. Как вы думаете, он выживет? Я имею в виду офицера с "Великолепного".

– Одному Богу известно. Я его еще не осматривал. Все закончилось до того, как я завершил свои дела с аптекарем, и я видел только кровь на песке. Но раны в живот часто бывают смертельны, если задеты внутренности.

В конце концов, оба молодых человека умерли, но не раньше, чем второй лейтенант, по настоянию капеллана "Темзы", признал, что был неправ, и отправил соответствующее сообщение Уиллоуби, морскому пехотинцу, который поблагодарил его и пожелал скорейшего выздоровления. Однако это примирение не распространилось на экипажи соответствующих кораблей. Враждебность между двумя кораблями усилилась, и это проявлялось при каждом удобном случае криками "Как дела, голубки?" или "Эй, вижу фрегат с педерастами!" с борта "Темзы" и "Опоздали с поворотом" или "Поднять больше парусов" с "Великолепного". Не то чтобы возможностей для оскорблений было много, потому что, хотя прекрасный пассат то усиливался, то утихал, он никогда не ослабевал настолько, чтобы привести к одному из тех штилей, которые так часты в этих водах, когда было возможно обычное посещение матросами других кораблей или взаимные визиты между офицерами; коммодор тоже никогда не создавал искусственных штилей, ложась в дрейф, даже по воскресеньям. Он очень боялся опоздать; и хотя в те дни, когда ветер был слабее, чем обычно, он вызывал "Рингл" и проходил вдоль колонны, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у его капитанов, он неизменно придерживался своего принципа "Не терять ни минуты – нельзя терять ни минуты" и сам подчинялся ему до такой степени, что запретил кораблям, которые он посещал, убавлять парусов, чтобы ему было легче подняться на борт.

Однажды он обедал на "Великолепном" и, хотя назначил ее первого лейтенанта, наиболее ярого противника капитана Даффа, который хотел его арестовать, командиром брига, с сожалением обнаружил за капитанским столом заметную напряженность: офицеры чувствовали себя не в своей тарелке, а Дафф, хотя и был радушным хозяином, был встревожен и явно не обладал нужным авторитетом.

– Он хороший, добрый человек и управляет своим кораблем как первоклассный моряк, но, похоже, не способен понять намеков, – сказал Джек, вернувшись.

И все же это был единственный неудачный день из десяти, – десяти, не больше, и если бы не неуклюжая "Темза", им потребовалось бы всего восемь, чтобы добраться до Фритауна; а в остальное время плавание было восхитительным, – таким же, к какому они так привыкли за то время, когда бороздили обширные просторы Тихого океана, и к которому они вернулись как к естественному образу жизни, со всеми корабельными церемониями и распорядком дня на борту, отмеченным звоном колокола, будто в монастыре. Восемь склянок утренней вахты, когда те, в чьи обязанности входило демонстрировать солнцу безупречно чистую палубу, должны были покинуть свои койки за два часа до его восхода; восемь склянок дневной вахты, когда офицеры определяют высоту солнца в полдень и раздается сигнал матросам к обеду; колокол и дудки слышны весь день, а также звучит музыка: барабан отбивает "Сердце из дуба"[148]148
  Гимн британского флота.


[Закрыть], возвещая время обеда в кают-компании (хотя на «Авроре», офицер морской пехоты которой организовал оркестр среди своих людей, исполняли это произведение в более изящном стиле); снова барабан, бьющий боевую тревогу и отбой, и почти каждый вечер скрипки, волынки или маленькая пронзительная флейта играли для матросов, когда они танцевали на баке; а потом колокол звонил и всю ночь напролет, хотя и несколько приглушенно. Этот формальный распорядок, конечно, существовал и во время утомительного плавания вдоль берегов залива, в котором «Беллона» часто лежала в дрейфе, ничего не делая; но только сейчас он обрел свою полную значимость, и через удивительно короткое время стало казаться, что эта часть путешествия уже длится вечно.

Для Джека и Стивена вечер тоже проходил по старой привычной схеме: ужин и музыка, иногда шахматы или карты, если волнение на море было настолько сильным, что Стивену было трудно удержать виолончель, или долгие разговоры об общих друзьях, о прежних плаваниях, но редко о будущем, о тревожных перспективах для обоих, о которых они избегали упоминать.

– Джек, – сказал Стивен, когда из-за сильной качки корабля ему пришлось положить смычок; он говорил довольно неуверенно, зная, как Джек не любит любые темы, которые могут дискредитировать флот. – вас не огорчит, если вы расскажете мне еще немного о содомии на флоте? О ней часто приходится слышать, а постоянное повторение военно-морского устава с его упоминанием "противоестественного и отвратительного греха педерастии” делает ее частью морской жизни. Но, кроме вашего первого корабля, брига "Софи"...

– Это был шлюп, – сказал Джек довольно резко.

– Но у нее же было две мачты. Я прекрасно помню их: одна впереди, а другая, если вы меня понимаете, сзади, тогда как на шлюпе, как вы не устаете повторять, есть только одна, более или менее посередине судна.

– Будь у нее вообще ни одной мачты или все пятьдесят, она все равно стала бы шлюпом с того момента, как на его борту зачитали приказ о моем назначении, потому что я был командиром, командиром и штурманом, а любое судно, которым руководит командир, мгновенно становится военным шлюпом.

– Так вот, на том судне был матрос, который не мог совладать со своей страстью – к козе, насколько я помню. Но, кроме этого, я не помню ни одного случая, а я ведь уже очень старый и опытный морской волк.

– Полагаю, что нет. Но если учесть, что на нижней палубе битком набиты три-четыре сотни человек, и есть облако свидетелей[149]149
  Послание апостола Павла к евреям, 12:1: «Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще».


[Закрыть], когда натягивают койки, а также очень большую посещаемость отхожих мест, то трудно представить себе более неподходящее место для подобных выходок. И все же иногда такое случается в тех немногих уголках и закоулках, которые есть на военном корабле, а также в каютах. Я помню жуткий случай на Корсике в 96-м. «Бланш», капитан Сойер, и «Мелеагр», капитан Кокберн, Джордж Кокберн, – оба тридцатидвухпушечные фрегаты, с двенадцатифунтовыми, – они ходили там вместе годом ранее, и произошло нечто неприятное в этом роде, с участием Сойера. Вы же помните Джорджа Кокберна, Стивен?

– Разумеется, очень хороший человек и отличный моряк.

– Он вызвал с обоих кораблей всех тех, кто знал об этом, и заставил их поклясться, что они будут держать все это в секрете. Да, так вот. На следующий год Сойер опять начал вызывать матросов в свою каюту и гасить свет. И, конечно, он благоволил к этим парням и не позволял офицерам заставлять их выполнять свой долг, и, само собой, дисциплина начала рушиться. И это продолжалось, и наконец его первый лейтенант потребовал военного трибунала, который и провели, а Сойер стал защищаться, выдвинув обвинения почти против всего командного состава. Бедняга Джордж Кокберн оказался в ужасной ситуации. У него были определенные доказательства вины этого человека в частных письмах, которые Сойер писал Кокберну. Но они были частными, то есть конфиденциальными. Но, с другой стороны, если бы Сойера оправдали, карьера всех его офицеров была бы разрушена, и человек, который не должен был командовать, остался бы на своем посту. Так что ради пользы флота он их показал, и при этом был бледный, как смерть, и еще долго после этого не мог оправиться. Судьи долго крутили и вертели все эти улики и признали Сойера виновным не в самом деянии, а только в грубой непристойности, поэтому его не повесили, а уволили со службы. Д'Арси Престон, ваш соотечественник, полагаю...

– Из рода Горманстонов. Когда-нибудь я вам расскажу о том, как они умирали[150]150
  По легенде, после смерти главы рода, местные лисы собирались у поместья Горманстонов и лаяли.


[Закрыть]. Прошу вас, продолжайте.

– Его на короткое время сменил Д'Арси Престон, а затем Нельсон, в то время бывший коммодором, назначил Генри Хотэма, настоящего сторонника строгой дисциплины, поскольку "Бланш" все еще находилась в самом плачевном состоянии. Действительно, ее матросы зашли так далеко в своем непослушании и любви к комфорту, что отказались повиноваться. Они сказали, что он проклятый изверг, и не пожелали ни принять его на борт, ни выслушать, как зачитывают приказ о его назначении; они развернули носовые орудия в сторону кормы и просто выгнали его с корабля. В конце концов, прибыл сам Нельсон, взяв с собой Хотэма; он сказал матросам с "Бланш", что у них лучшая репутация среди команд фрегатов во флоте, они же захватили два более сильных фрегата в честном бою, и что, теперь они собираются бунтовать? Если капитан Хотэм поступит с ними несправедливо, они должны написать ему письмо, и он поддержит их. После этого они трижды прокричали "ура" и вернулись к своим обязанностям, а он вернулся на флагман, оставив Хотэма командовать. Но это продолжалось недолго: ведь как команда они были безнадежны, настолько глубоко зашло разложение; и как только они добрались до Портсмута, они подали прошение, чтобы им дали другого капитана или другой корабль.

– И что, им дали то или другое?

– Конечно же, нет. Их раскидали малыми партиями по разным кораблям, где был некомплект. Что касается нашего дела, или того, что чем-то похоже на наше дело, я посоветуюсь с Джеймсом Вудом, когда мы доберемся до Фритауна, и посмотрю, что можно сделать, хорошенько перетряхнув экипажи и сделав несколько переводов. А пока давайте выпьем еще по бокалу вина – портвейн отлично пьется в такую жару, вы не находите? – и вернемся к нашему Боккерини.

Они так и сделали, но Джек играл равнодушно, музыка больше не была ему по душе, и Стивен недоумевал, как он мог быть таким недогадливым и поднять эту тему, зная преданность своего друга флоту и несмотря на собственные опасения. Он утешал себя мыслью, что соленая вода все смоет, что еще пара сотен километров этого прекрасного плавания поднимут Джеку настроение и что во Фритауне его трудности разрешатся.

Прекрасным ясным днем во Фритауне огромная гавань была усеяна кораблями Королевского военно-морского флота и несколькими торговыми судами, которые с подобающей расторопностью начали отдавать салюты вымпелу коммодора Обри. "Рингл" был послан вперед с сообщением губернатору, и как только "Беллона" удобно встала на якорь и вся эскадра привела себя в порядок, выровняв реи с помощью брасов и топенантов, Джек в сопровождении подчиненных ему командиров торжественно сошел на берег, чтобы посетить его превосходительство. На нем был парадный мундир, наградная шпага, шляпа с золотым шитьем и медаль за битву на Ниле, потому что как только корабль подал свой сигнал, дом губернатора ответил, пригласив его вместе с капитанами на обед. Адмиральский катер "Беллоны" являл собой прекрасное зрелище: свежевыкрашенная шлюпка, управляемая самой аккуратной командой гребцов на флоте, большинство из которых были товарищами Джека по многим плаваниям, а управлял ей Бонден, серьезный, полный подобающей случаю торжественности, в точно таком же наряде, как у Тома Аллена, рулевого Нельсона, на которого он был похож, а рядом с ним был мистер Уэзерби, мичман, которому нужно было показать, как вести себя на подобных церемониях.

Катер "Беллоны" (на самом деле это была обычная капитанская шлюпка, но, поскольку ею управляли гребцы Джека и она действовала как адмиральский катер, она получила более громкое название) имел четырнадцать весел, и когда эти четырнадцать матросов не были полностью поглощены равномерными гребками, они с некоторым неодобрением поглядывали на корму: их хирург и его проводник тоже были на борту, и они всех подвели – потрепанные, непричесанные, со старым зеленым зонтом, к тому же плохо сложенным.

– Ума не приложу, почему этот бездельник Киллик вообще выпустил его в таком виде, как какого-то бродягу, – прошептал матрос на носовом весле.

– Не беспокойся, – ответил его товарищ уголком рта. – Во дворец он не поедет.

Доктор с Квадратным Джоном действительно направлялись на рыночную площадь, чтобы при первой же возможности найти Хумузиоса, а затем поспешить на болото, чтобы посидеть там под тем самым зонтиком, разглядывая в трубу длинноногих болотных птиц и, возможно, даже стервятника-рыболова; и доктор был неожиданно сильно разочарован, когда, подойдя к киоску менялы, они застали там только Сократеса, который сказал, что мистер Хумузиос отправился вглубь страны и вернется в пятницу.

Стивен был как-то необычно поражен и растерян, услышав эту новость; но, поразмыслив немного, он велел Джону идти и побыть с семьей, а сам медленно побрел в направлении зловонного болота, – сильно уменьшившегося в размерах в этот сухой сезон, но все еще зловонного, все еще болота, где то же количество птиц собиралось на меньшей площади. А чего еще стоило желать? Адансон работал чрезвычайно усердно, но он был дальше к северу, на берегах Сенегала, и даже он не мог найти и описать все виды.

– Доктор, доктор! – послышались крики позади него.

– Кто-то там зовет доктора, бедняги, – заметил он. – И как бы им хотелось его найти. Интересно, залетает ли певчий ястреб так далеко на юг?

– Доктор, доктор! – крики продолжались уже довольно охрипшим и запыхавшимся голосом, и наконец он остановился.

– Коммодор просит вас прийти немедленно, – выдохнул мичман. – Его превосходительство приглашает вас на обед.

– Мои наилучшие пожелания и благодарности его превосходительству, – ответил Стивен. – но, к сожалению, я не могу принять его предложение, – И он двинулся дальше, к своему зловонному болоту.

– Послушайте, сэр, так не пойдет, – сказал высокий сержант. – Вы навлечете на нас серьезные неприятности. У нас приказ препроводить вас обратно, иначе нас привяжут к столбу и выпорют. Пожалуйста, пройдемте, сэр.

Стивен посмотрел на трех запыхавшихся, но решительных помощников штурмана и на могучего морского пехотинца и сдался.

– Мой дорогой сэр, – воскликнул губернатор. – я прошу вас не обижаться на столь позднее уведомление и бесцеремонное приглашение, но в прошлый раз, когда вы были здесь, я не имел ни удовольствия, ни чести встретиться с вами; и когда моя жена услышала, что доктор Мэтьюрин, сам доктор Стивен Мэтьюрин, был в Сьерра-Леоне и не пообедал у нас, она была бесконечно огорчена, расстроена и совершенно убита горем. Позвольте мне вас представить, – Он подвел Стивена к очень привлекательной молодой женщине, высокой, светловолосой, приятно пухленькой, которая улыбалась ему с предельной доброжелательностью.

– Прошу прощения, мэм, за то, что вынужден предстать перед вами в таком неприглядном...

– О, не стоит, – вскричала она, взяв его за руки. – Вы же с ног до головы покрыты лаврами. Я сестра Эдварда Хизерли, и я прочитала все ваши замечательные книги и статьи, включая ваш доклад Институту, который месье Кювье прислал Эдварду.

Эдвард Хизерли, очень застенчивый молодой человек, натуралист и член Королевского научного общества (хотя и редко посещавший заседания), владел небольшим поместьем на севере Англии, где он жил очень скромно со своей сестрой, и оба они занимались коллекционированием, ботаникой, рисованием, препарированием и, прежде всего, сравнением. У них были сочлененные скелеты всех британских млекопитающих, и Эдвард сказал Стивену, одному из своих немногих близких друзей, что его сестра разбирается в костях гораздо лучше, чем он, а по части летучих мышей ей нет равных. Это промелькнуло или, скорее, возникло в его сознании так быстро, что перед его ответом не возникло никакой заметной паузы:

– Мисс Кристина! Я так счастлив вас видеть, мэм, и теперь меня совсем не беспокоит мой внешний вид.

У капитана Джеймса Вуда, губернатора, была незамужняя сестра, которая до его женитьбы занималась всеми его официальными приемами, и это было к лучшему, потому что, хотя миссис губернатор помнила о своих обязанностях и выполняла их, немногие моряки могли по-настоящему привлечь ее внимание, когда рядом находился знаменитый ученый.

– Вы непременно должны прийти завтра, – сказала она, когда они расставались. – и я покажу вам сад и моих питомцев – у меня есть певчий ястреб и кистехвостый дикобраз! Возможно, вы захотите увидеть и мои кости.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – сказал Стивен, пожимая ей руку. – И, возможно, мы могли бы прогуляться к болоту.

– Что ж, Стивен, честное слово, вы везунчик, – сказал Джек, когда они шли к шлюпке. – Единственная хорошенькая женщина на приеме, и вы полностью завладели ее вниманием. А в гостиной она села рядом с вами и часами ни с кем больше не разговаривала.

– Нам было о чем поговорить. Она знает о костях и их вариациях от вида к виду больше, чем любая женщина, с которой я знаком, даже гораздо больше, чем большинство профессиональных анатомов-мужчин. Она сестра Эдварда Хизерли, которого вы могли видеть на заседаниях общества. Прекрасная молодая женщина.

– Вот это прелестно. Обожаю общаться с такими женщинами. Мы с Каролиной Гершель не раз до поздней ночи болтали о померанской глине и последних этапах шлифовки зеркала для телескопа. Но красивая и умная одновременно – что за удача! Хотя я ума не приложу, как она могла выйти за Джеймса Вуда. Он отличный, опытный моряк и прекрасный человек, но звезд с неба не хватает, и он по меньшей мере вдвое старше ее.

– Брачные союзы других людей не перестают нас удивлять, – отозвался Стивен.

Они пошли дальше, отказавшись сначала от паланкина, а затем от гамака, подвешенного на шесте и переносимого двумя мужчинами, обычного средства передвижения в тех краях.

– Кажется, вы тоже отлично провели время на своем конце стола, – сказал Стивен через некоторое время.

– Так и было. Там был кое-то из суда вице-адмиралтейства и секретарь администрации, и они говорили, как хорошо мы справились, насколько лучше, чем кто-либо другой, и насколько богаче мы станем, когда уладятся все процедуры, особенно если никто из так называемых американских или испанских судов не выиграет апелляцию против их решений, что крайне маловероятно, и какие большие нашим матросам достанутся призовые, которые уже лежат в холщовых мешочках в казначействе и готовы к выплате. И еще, Стивен, раз сейчас сухой сезон, вы ведь не будете держать их на борту всю ночь?

– Нет, не буду, хотя вы очень хорошо знаете, к чему это приведет. Но, брат мой, вы прямо светитесь от радости, которой никогда не вызывали призовые деньги, как бы вы их ни любили. Вы что, получили известия из Адмиралтейства?

– О, нет. Я пока ничего не ожидаю, если вообще что-либо ожидаю: на последнем этапе мы сэкономили много времени. Нет. У меня письма из дома, – он постучал по карману. – а у вас – из Испании.

Письмо Стивену было из Авилы. Кларисса сообщала, что они ведут спокойную, приятную жизнь, рассказывала о здоровом, ласковом и послушном ребенке, который теперь стал разговорчивым и сносно говорит по-английски, немного по-испански, но предпочитает ирландский, на котором она говорила с Падином. Она довольно хорошо выучила буквы, но пока не могла определиться, какой рукой их писать. Тетя Стивена, Петронилла, была очень добра к Бригите – к ним обеим. У некоторых женщин, живших в монастыре, были экипажи, и они ездили с ними на прогулки, закутавшись в меха: стояла суровая зима, и двое двоюродных братьев Стивена, один из которых приехал из Сеговии, а другой из Мадрида, в полдень слышали, как неподалеку от дороги завывали волки. Сама она чувствовала себя хорошо, в меру счастливой, читала столько, сколько не читала уже много лет, и ей нравилось пение монахинь: иногда она ходила с Падином (который посылал свое почтение) в бенедиктинскую церковь послушать молитвы.

К письму был приложен небольшой квадратный листок бумаги, не слишком чистый, с изображением зубастого волка и несколькими словами, которые Стивен не мог разобрать, пока не понял, что они написаны по-ирландски так, как слышатся: "О, мой отец, здравствуйте, Бригита".

Он долго сидел в каюте, наслаждаясь этим посланием и попивая сок лайма, пока с кормового балкона не появился Джек, выглядевший таким же счастливым. Он сказал:

– Я получил такие восхитительные письма от Софи, которая шлет вам привет, и я собираюсь ответить на них сию минуту: в Саутгемптон отправляется торговое судно. Стивен, как по-латыни пишется "грешен"?

Кристина Хизерли совершенно очаровала доктора Мэтьюрина: в ту ночь он лежал в своей койке, покачиваясь на длинных волнах Атлантического океана и размышляя о том, как провел день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.

– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.

Утром, встав пораньше, он сказал:

– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.

Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.