Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
– А где ты был?
– У себя в каюте внизу, размышлял о меркурии.
– Упоительное занятие. Но сейчас его не видно, знаешь ли: он слишком близко к солнцу. И, честно говоря, он не особо зрелищен и не слишком полезен для навигации, хотя и очарователен с чисто астрономической точки зрения.
– Я имел в виду mercurius, или ртуть – химический элемент, металл. В чистом виде она совершенно нейтральна; можно проглотить полпинты без вреда для себя. Что же касается её соединений, то они иногда бывают безвредны – что бы вы, дородные мужчины, делали без синей пилюли? – а иногда, особенно в неопытных руках, могут быть смертельны даже в невообразимо малых дозах.
– То есть что происходит – ты не знаешь?
– Брат, каким же ты иногда можешь быть нудным. Я слышал крики: «Весёлый Роджер, весёлый Роджер – мы натянем их на роджер». Но кстати, Джек, расскажи мне, что такое «роджер». Я часто слышал это слово на борту, но не постиг его чёткого морского значения.
– О, это не морской термин. Оно больше в ходу на берегу, чем у нас – это грубое жаргонное обозначение органа для спаривания.
Стивен задумался на мгновение, а затем сказал:
– Выходит, «роджер» в одной компании с «содомитом» и ещё более грубым словом; и все они имеют оттенок пренебрежения и презрения, как при обращении к врагу, и это как будто представляет в необычном свете подспудные эмоции любовника. Завоевание, насилие, подчинение; интересно, есть ли у женщин собственный язык подобного рода?
Джек заметил:
– В некоторых местах на западе Англии баранов называют «роджерами», так же как кошек «кисками»; потому что этим они исполняют своё назначение. Хотя что было первым – слово или дело, курица или яйцо – я недостаточно учён, чтобы сказать наверняка.
– А это не могла быть сова?
– Никогда в жизни, бедный мой Стивен. Кто-нибудь слышал о сове, несущей золотые яйца? Но позволь рассказать тебе, почему мы так гоним в ночь, которая обещает быть крайне ненастной. В команде китобоя оказался англичанин по имени Шелтон, он служил матросом на «Эвриале», когда им командовал Хинидж Дандас; он рассказал нам о французском четырёхмачтовом судне, оснащённом как военный корабль. Оно называется «Аластор» и нападает на всех, кого может одолеть, независимо от национальной принадлежности; настоящий пират под чёрным флагом, Весёлым Роджером, что означает «стой и сдавайся, а то убьём всех мужчин и мальчиков на борту. Мы пощады сами не просим и другим не даём». Мы проверили рассказ Шелтона, просмотрели все отметки на карте китобоя от выхода из Кальяо до вчерашнего заката и знаем, где должен быть «Аластор». Он собирается вернуться к побережью и ждать у островов Чинча ливерпульское судно, которое сейчас стоит в доке в Кальяо, готовясь к плаванию домой. О, слышишь?
В световом люке над их головами полыхнули три необычайно яркие вспышки; гром прогремел и раскатился на высоте топа мачты; а потом всё заглушил шум невероятно сильного дождя – не совсем грохот, но настолько громкий, что Джеку пришлось перегнуться через стол и повысить свой мощный голос, дабы сказать Стивену, что тот теперь может «обтирать своих пациентов, да, и мыть их вместе с одеждой – воды хватит на всю команду – за первые десять минут смоется вся грязь, а потом они сдёрнут парусиновые чехлы и наполнят шлюпки и бочонки».
Дождь не особо подействовал на зыбь, накатывающую с северо-запада, но сгладил поверхность моря подобно жиру, так что она больше не издавала звуков; громкий голос дождя доносился до самого лазарета, и Стивену во время вечернего обхода пришлось ещё раз воскликнуть:
– Я удивлён, что вижу вас здесь, мистер Мартин: вы едва держитесь на ногах и должны немедленно вернуться в постель.
Тот и впрямь едва держался на ногах. Глаза глубоко запали, а губы были едва различимы на пергаментном лице; и хотя он сказал: «Это было всего лишь временное недомогание, как я и говорил; всё уже прошло», – ему пришлось схватиться за медицинский ящик, чтобы удержаться в вертикальном положении.
– Чепуха, – отрезал Стивен. – Вы должны немедленно вернуться в постель. Это приказ, мой дорогой сэр. Падин, проводи мистера Мартина до каюты, хорошо?
Закончив работу, Стивен поднялся по трапу и вошёл в кают-компанию; походка его не была моряцкой – своей неуверенностью она напоминала движения краба – но ни один сухопутный не смог бы повторить этот путь, не обращая внимания на качку, когда судно мчится под марселями при штормовом ветре в три румба от раковины, а его корма поднимается всё выше и выше с каждой следующей волной; и ни один сухопутный не стал бы стоять, почти не замечая качки, в помещении, которое считалось жилищем его сотрапезников.
Это была длинная тёмная комната, похожая на коридор, около восемнадцати футов шириной и двадцати восьми длиной; посередине её почти на всю длину тянулся стол, а в узкое пространство по обе стороны от него выходили двери офицерских кают – открывавшиеся наружу, ибо в противном случае они непременно придавили бы того, кто внутри. В настоящее время в кают-компании не было никого, кроме матроса, который наводил блеск на стол и основание бизань-мачты, величественно возвышавшейся посередине, а в самой дальней конуре по левому борту храпел Уилкинс, только что сменившийся с вахты; однако в четыре склянки стол заполнится людьми, нетерпеливо ждущими ужина. Вероятно, пригласят Дютура, и он, конечно, будет болтать; бывшие заложники почти всегда создают много шума; это неподходящее место для больного. Стивен вошёл в каюту Мартина и сел у его койки. Поскольку Мартин был отстранён приказом, их отношения теперь стали отношениями между врачом и пациентом, причём неограниченная власть врача опиралась на Свод законов военного времени. В любом случае, определённый рубеж был перейдён, и в настоящее время Стивен более не колебался по поводу того, как вести себя в этом случае – как если бы, например, Мартин внезапно сошёл с ума, и его пришлось бы изолировать.
Мартин теперь дышал легко и, казалось, погрузился в глубокий, почти коматозный сон; но его пульс чрезвычайно беспокоил Стивена. Вскоре, покачав головой, он вышел из каюты и у подножия трапа увидел промокшего до нитки молодого Уэделла, спускающегося вниз.
– Будьте добры, мистер Уэделл, – заговорил он. – Капитан на палубе?
– Да, сэр. Он на форкастеле, смотрит вперёд.
Стивен схватился было за перила, но Уэделл воскликнул:
– Мне передать ему сообщение, сэр? Я уже и так мокрый как кит.
– Это будет очень любезно. Пожалуйста, передайте ему, с моими наилучшими пожеланиями, что мистер Мартин далеко не здоров, и я хотел бы перевести его в мичманскую берлогу левого борта; и что я буду признателен, если мне пришлют двух сильных и сообразительных матросов.
Эти матросы, Бонден и здоровенный баковый, который мог бы сойти за его старшего брата, быстро и по-моряцки оценили обстановку и со словами «За изголовье, приятель, а теперь осторожненько», вытащили койку с Мартином и, мягко ступая босыми ногами, рысью перенесли её в пустое помещение по левому борту, где Падин очистил палубу и повесил фонарь. Они придерживались мнения, что «докторов помощник пьян, что та свинья» – и действительно, полное расслабление, безразличие и ставшее хриплым дыхание создавали подобную видимость.
Однако это было не так. Натаниэль Мартин лёг одетым, и теперь, когда Стивен и Падин раздели его, обмякшего и почти лишённого чувств, то увидели, что его тело покрыто множеством язв, в том числе совсем свежих.
– Это проказа, ваша честь? – робко спросил Падин, заикаясь ещё больше обычного от испуга.
– Нет, не проказа, – ответил Стивен. – Это безжалостная соль на очень чувствительной коже при общей скверной конституции тела. Пойди принеси пресной воды – её теперь достаточно – тёплой, если камбузная печь топится, две губки, два полотенца и чистые простыни из рундука у моей койки. Попроси у Киллика те, что ещё стирались в пресной воде.
«Соль, но хуже того – чувствительная душа; несчастная душа», – добавил он про себя. Проказу он видел достаточно часто, как и, разумеется, экземы и крайне запущенную потницу, но никогда ничего подобного. В состоянии Мартина было много такого, чего он не мог понять; и хотя в мозгу мелькали аналогии, которые могли бы стать ключами к решению головоломки, ни одна из них не вставала на место и не цеплялась за другие.
Падин вернулся, и они дважды целиком вымыли Мартина тёплой пресной водой, затем обмазали в нужных местах прованским маслом, и в конце обернули голое тело чистой простынёй: в таком постоянном тепле ночная рубашка не требовалась. Время от времени больной стонал или бормотал что-то несвязное; дважды он открывал глаза, поднимал голову и бессмысленно озирался; один раз выпил немного воды со сгущённым лимонным соком; но в целом он оставался неподвижен, и привычное выражение беспокойства покинуло его лицо.
Стивен отправил Падина спать, а сам сел. Обтирая Мартина, он самым внимательным образом искал признаки венерического заболевания, которое подозревал прежде: их не было. Будучи флотским хирургом, он имел большой опыт в этом вопросе, но никаких признаков не было вообще. Как и любой врач, он знал, что разум может творить с телом удивительные вещи – ложные беременности, например, с очевидной и осязаемой лактацией и всеми другими признаками – но язвы, которые он сейчас увидел, были другого рода и куда более угрожающего вида. Мартин мог уверить себя, что заражён сифилисом, и эта вера могла вызвать проблемы с кожей, какие-то формы паралича, запор или безудержный понос, а у такого человека, как Мартин, ещё и последствия в виде крайней тревоги, чувства вины и ненависти к себе – но не эти конкретные проявления; нечто подобное он видел у пациента, чья жена понемногу его отравляла. Больше благодаря предчувствию, нежели чётким умозаключениям, он ожидал кризиса либо около трёх часов ночи, во время вахты, которую на флоте как раз называют кладбищенской – тогда многие люди умирают – либо на рассвете.
Стивен продолжал сидеть, и хотя корабль был полон звуков – журчание воды у борта, хоровое пение снастей под напором парусов, стук помп, ибо при таком ветре и таком волнении швы расходились и судно набирало изрядное количество воды, а время от времени барабанная дробь очередного ливня – он уже настолько привык к этому, что сквозь общий гул улавливал удары колокола фрегата, отбивавшего склянки, и они часто совпадали с тихим серебристым звоном часов у него в кармане.
Привычно ему было и это помещение. Когда-то фрегат, как любой военный корабль, имел в команде несколько мичманов, помощников штурмана и прочих, и для них требовались две «берлоги». Теперь же на «Сюрпризе», в его нынешнем двусмысленном положении наёмного судна Его Величества, выполняющего негласную разведывательную миссию, но при этом в качестве прикрытия действующего под личиной приватира, из мичманов наличествовали только трое, и одной берлоги по правому борту было достаточно. Как-то после стоянки в Сиднейской бухте на борту обнаружилась беглянка Кларисса, которая немедля вышла замуж за прятавшего её молодого джентльмена; пара получила в своё распоряжение эту самую берлогу по левому борту, и Стивен часто сидел тут с Клариссой в плохую погоду, когда невозможно было находиться на палубе; хотя как пациентку он всегда принимал её в своей каюте, где было больше света.
Доктор Мэтьюрин, как хирург фрегата, официально принадлежал к кают-компании; на деле же он почти всегда обитал в капитанской каюте со своим близким другом Джеком Обри, спал в одной из смежных с ней небольших кают; но он оставался членом кают-компании – единственным, к кому бедный рогоносец Оукс не испытывал ревности. При этом он же был единственным, кто чувствовал глубокую привязанность к Клариссе как к личности, а не как к средству для удовлетворения похоти, и единственным, кто мог бы отнять её привязанность у Оукса – если, конечно, молодой человек ценил именно привязанность. Конечно, Стивен прекрасно осознавал, что желает её; в плане чувственности он был обычным мужчиной, и хотя в течение долгого периода употребления опиума его пыл настолько угасал, что воздержание уже не являлось добродетелью, с тех пор он возродился с большей против обычного силой. Однако, по его мнению, заводить разговоры о любви разумно только в том случае, если желание и влечение взаимны; но в самом начале их знакомства ему стало ясно, что акт физической любви для Клариссы лишён всякого смысла и не имеет никакого значения. Она не получала от этого ни малейшего удовольствия, и хотя из доброты душевной или желания понравиться могла удовлетворить «любовника», можно сказать, что она была нецеломудренно целомудренной. При этом дело было не в морали. И не какие-то плотские отклонения, а опыт детства – одиночество в отдалённом загородном доме, рано пережитое насилие и полное незнание окружающего мира – определил склад её характера. Но это не было написано у неё на лбу, а доверяться кому-то помимо своего врача она не стремилась, так что отправилась вместе с мужем в Батавию на призовом судне среди всеобщего неодобрения. Оттуда они собирались вернуться домой на ост-индийце, и там, возможно, миссис Оукс останется с Дианой, а её муж вернётся в море: он страстно желал сделать карьеру в военном флоте.
Стивен думал о ней с исключительной нежностью; больше всего он восхищался её мужеством – у неё была очень тяжёлая жизнь в Лондоне и ужасающая в ссылке в Новом Южном Уэльсе, но она держалась с достоинством, оставаясь цельной натурой, не жалея себя и не жалуясь. И даже зная, что это мужество может быть связано с некоторой жестокостью (её сослали за то, что она отстрелила человеку голову), он не находил, что это как-то влияет на его уважение.
Что касается её внешности, то и она ему нравилась: Кларисса не поражала с первого взгляда, но имела стройную, привлекательную фигуру и очень изящную осанку. Она была не так красива, как Диана с её чёрными волосами и синими глазами, но обе отличались прямой спиной, породистой грацией движений и гордой посадкой маленькой головы; разве что Кларисса была русоволосой. И обе отличались определённой смелостью; он надеялся, что они подружатся. Правда, с Дианой жила Бриджит, их дочь, которую Стивен ещё не видел, а Кларисса детей в целом не любила; однако Кларисса была благовоспитанной женщиной, по-своему способной к привязанности, и если только дитя или, скорее, уже маленькая девочка не окажется какой-то исключительно неприятной, во что он не верил, то она, вероятно, сделает исключение.
Склянки, склянки, склянки и продолжительные блуждающие мысли между ними; Мартин затих.
Восемь склянок, и мокрая вахта правого борта после четырёх изнурительных часов с частой брасопкой реев, взятием и отдачей рифов, тяжёлой и беспокойной работой по сбору дождевой воды – с отделением грязной от чистой – поспешила вниз сквозь ливень, чтобы более или менее обсохнуть в своих гамаках.
Джек остался на палубе. Ветер немного ослабел и теперь дул с раковины фрегата; море поуспокоилось; если так пойдёт и дальше – а похоже, что да – то вскоре можно будет поставить брамсели. Но главной заботой капитана сейчас было не состояние моря и не ветер. Ночью они потеряли из виду «Франклин», и если его не удастся найти, то прочёсывание моря будет уже не так эффективно; кроме того, даже при отдалённой перспективе сражения его целью всегда было иметь под рукой все имеющиеся силы. Его едва ли можно было назвать робким человеком, но он всегда предпочитал бескровный бой; множество раз он рисковал своими людьми и своим кораблём, но не в тех случаях, когда имелась реальная возможность оказаться на расстоянии выстрела и продемонстрировать такую огневую мощь, что ни один враг в здравом уме не станет сопротивляться – в итоге флаг спущен, кровь не пролилась, вред не причинён, ценный порох возвращается в пороховой погреб, и честь не пострадала. В конце концов, он профессиональный военный, а не герой. Однако говорили, что этот тип – пират. Шелтон видел чёрный флаг. А если он пират, то, скорее всего, будет сопротивляться или попробует бежать. Но разве не бывало, что «Весёлый Роджер» поднимали в качестве уловки, или для запугивания законной добычи приватира, чтобы принудить её сдаться? Джеку о таком было известно. О настоящем пиратстве в этих водах почти не слышали, что бы ни творилось в других морях; хотя некоторые каперы, далеко-далеко от суши, иногда могли переступить черту. И, конечно, разве настоящий пират позволит уйти загруженному китобою? «Сюрпризу» привычны и погоня, и сражение; но его капитан всё же не хотел, чтобы судно повредили, или чтобы пострадали драгоценные паруса и снасти, так что желание найти «Франклин» было крайне сильным.
Его топовый огонь исчезал ночью во время первых трёх шквалов, появляясь снова на своём месте на правом траверзе, когда немного прояснялось – насколько это слово уместно при подобном ненастье. Однако после продолжительного четвёртого шквала этого не произошло. Ветер тогда дул прямо в корму, и это был единственный курс, при котором «Франклин», замечательно хорошо построенное маленькое судно, мог уйти от «Сюрприза». Том Пуллингс, праведная душа, никогда не поступил бы так умышленно, но при нынешних попутных волнах лаг мог ввести в заблуждение, и поэтому Джек пристально смотрел сквозь мрак вперёд, поверх правого борта.
Мрак тоже понемногу рассеивался; и хотя юго-восток был непроницаемо чёрным из-за последнего пролетевшего шквала, в облаках за кормой появились заметные разрывы, и звёзды были отчётливо видны. Джек мельком увидел Ригель прямо над бегин-реем; а раз Ригель так высоко, то рассвет уже не за горами.
Он также заметил у нактоуза Киллика с ненужной салфеткой в руках.
– Мистер Уилкинс, – сказал он вахтенному офицеру. – Я иду вниз. Позовите меня, если переменится ветер или появится парус.
Он сбежал по трапу к желанному аромату кофе; кофейник висел на кардановом подвесе под фонарём. Джек занялся волосами; как и большинство моряков, он носил их длинными, но у матросов косицы висели прямо, а он свои волосы сворачивал в пучок и стягивал лентой. Сейчас все, кроме немногих стриженых, распустили косы, чтобы промыть просоленные волосы дождевой водой, и являли собой весьма неприглядное зрелище из-за длинных мокрых прядей, облепивших голые торсы под тёплым дождём. Джек собрал волосы, отжал их, небрежно завязал платком, с наслаждением выпил три чашки кофе, съел древний сухарь и потребовал полотенца. Подложив их под мокрую голову, он растянулся на кормовом рундуке, спросил, есть ли новости о докторе, услышал от Киллика «Тихо, как в могиле, сэр», кивнул и тут же уснул, несмотря на крепкий кофе и грохот волн, раздираемых ветром и бьющих в ставни, которыми были закрыты кормовые окна в шести дюймах от его левого уха.
– Сэр, сэр, – послышался в правом ухе дрожащий голос, принадлежавший высокому застенчивому здоровяку Нортону, присланному разбудить капитана.
– Что случилось, мистер Нортон?
– Мистер Уилкинс полагает, что слышал пушечную пальбу, сэр.
– Спасибо. Скажите ему, что я сейчас поднимусь на палубу.
Джек вскочил. Он опустошал остывший кофейник, когда Нортон снова просунул голову в дверь и добавил:
– Так это, он ещё передавал свои наилучшие пожелания и почтение, сэр.
«Сюрприз» едва успел разок качнуться вперёд и чуть вбок, как Джек уже поднялся по трапу в тусклый полумрак.
– Доброе утро, мистер Уилкинс, – сказал он. – Где?
– Справа по носу, сэр. Возможно, это гром, но я подумал...
Вполне возможно, что и гром – черноту вдали пронзали молнии.
– Эй, на топе. Что видно?
– Ничего, сэр, – крикнул дозорный. – Там адская темень.
По левому борту двадцать минут назад взошло солнце. Над головой летели серые тучи, и сквозь просветы в них виднелись более светлые облака и даже белёсое небо. Впереди и по правому борту всё действительно было чёрным; а далеко за кормой ещё чернее. Ветер сместился вперёд на полрумба, дуя почти с той же силой; поверхность моря немного сгладилась – волны ещё высокие, но без поперечного течения.
На палубе все застыли – кто-то со швабрами наготове, кто-то с вёдрами и кусками песчаника; не замечая никого вокруг, каждый обратил неотрывный и предельно сосредоточенный взор на иссиня-чёрный ост-зюйд-ост.
Там крест-накрест сверкнули молнии; затем раздался басовитый грохот, сопровождаемый резким треском. Все переглянулись, а Уилкинс посмотрел на своего капитана.
– Весьма возможно, – сказал Джек. – В любом случае, ящики с оружием на галфдек.
Минуты неопределённости прошли, уборка палубы возобновилась с ещё бóльшим усердием, чем того требовал долг. Уилкинс отправил ещё двух человек к штурвалу, потому что шквал за кормой быстро догонял судно.
– Должно быть, это последний, – заметил Джек, увидев пятно синевы прямо над головой. Он прошёл на корму, перегнулся через вздымающийся гакаборт и наблюдал за приближением шквала, тёмного почти до черноты и освещаемого изнутри бесчисленными вспышками, как и все те, что проносились над ними ночью. Синева пропала, день потемнел.
– Трави шкоты, – крикнул он.
Последнюю четверть мили шквал был отчётливо виден – мрачно-фиолетовый, высотой до неба, загибающийся вверху и с пеной у подножия, он теперь закрывал половину горизонта и нёсся с немыслимой для такой громады скоростью.
Наконец он обрушился на них. Ослепляющий ливень, струи из огромных тяжёлых капель, настолько частые, что едва можно было дышать; и корабль, словно получив чудовищный толчок, рванулся вперёд в тёмном беспорядочном водовороте.
Пока их окутывал передний край шквала и ещё довольно долго после того, как его ядро ушло вперёд, время как будто остановилось; но когда грандиозный поток ослаб до простого ливня, а ветер с прежней силой опять устойчиво задул в сторону юго-востока, люди у штурвала ослабили хватку и вздохнули свободнее, кивая друг другу и промокшему рулевому старшине; шкоты выбрали, и корабль, извергая дождевую воду из шпигатов, пошёл дальше. Некоторое время его сопровождали низкие облака; они редели и редели, а затем внезапно открылось высокое залитое солнцем синее небо; несколько минут спустя и само солнце поднялось из свинцовой облачной гряды по левому борту. Шквал действительно оказался последним; он мчался на юго-восток, заволакивая тьмой огромное пространство моря, и «Сюрприз» следовал за ним.
Вперёд и вперёд, и теперь благодаря солнцу стало возможно ясно отличить сумрачный фронт шквала от его серого, более тонкого хвоста, за которым следовала кристальная прозрачность; и в какой-то момент пронзительный крик дозорного на фок-мачте: «Парус! Два паруса, корабли справа но носу. Эй, на палубе, два паруса, корабли справа по носу» не стал новостью, потому что как только их миновала тьма, они внезапно появились, ясно видимые вплоть до корпусов всем на борту.
Дозорный не успел повторить свой доклад, как Джек уже был на пути к фор-марсу. Он навёл подзорную трубу, чтобы рассмотреть детали, хотя уже с первого взгляда стало ясно, что происходит. Ближайшим судном был четырёхмачтовый «Аластор» под чёрным флагом; он прочно сцепился с «Франклином», на палубах и между ними шёл рукопашный бой, так что теперь, конечно, канонада прекратилась. Стрелковое оружие, но не пушки.
– Всем внимание, – заорал он. – Брамсели.
Он оценил их воздействие; фрегат определённо может нести и больше. Спустившись на квартердек, он распорядился поставить лисели сверху донизу, а потом и бом-брамсели.
– Бросьте лаг, мистер Рид, – велел Джек. Он вёл корабль прямо к «Аластору», чтобы встать борт к борту, и видел в подзорную трубу, как тот пытается отвалить, а «Франклин» препятствует этому.
– Десять и один фатом, сэр, с вашего позволения, – доложил Рид рядом с ним. Джек кивнул. До сцепленных кораблей примерно две мили. Если не сорвёт какой-нибудь парус, он будет рядом через десять минут – «Сюрприз» набирал скорость. Десять минут Том продержится, даже если ему придётся вцепиться зубами.
– Мистер Грейнджер, – сказал Джек. – Бейте тревогу.
Гром барабана, свистки и крики в люках, низкий рокот и глухой стук выкатываемых орудий, топот торопливых шагов разбудили Мартина.
– Это вы, Мэтьюрин? – прошептал он, бросив в сторону испуганный взгляд.
– Он самый, – сказал Стивен, беря его за запястье. – Доброго вам дня.
– Ох, слава Богу, слава Богу, слава Богу, – забормотал Мартин хриплым от испуга голосом. – Я думал, что умер и попал в ад. Эта ужасная комната. О, эта ужасная, ужасная комната.
Пульс стал лихорадочным. Пациент волновался всё больше и больше.
– Мэтьюрин, я схожу с ума – я едва очнулся от кошмара – простите меня за мои прегрешения перед вами.
– С вашего позволения, сэр, – сказал Рид, входя. – Капитан осведомлялся о мистере Мартине и велел мне передать доктору, что мы приближаемся к крупному пирату, вcтупившему в схватку с «Франклином»; скоро полетят щепки.
– Благодарю вас, мистер Рид; мистер Мартин далеко не здоров. – И крикнул вслед:
– Я скоро отправлюсь на свой пост.
– Можно и мне? – воскликнул Мартин.
– Нельзя, – сказал Стивен. – Вы едва держитесь на ногах, мой бедный коллега, настолько вы больны.
– Умоляю, возьмите меня. Я не могу оставаться в этой комнате: я ненавижу и боюсь её. Я не мог заставить себя даже пройти мимо её двери. Это здесь я... это здесь миссис Оукс... возмездие за грех – смерть... Я гнию здесь в этой жизни, а в следующей... Господи помилуй.
– Господи помилуй, – подхватил Стивен. – Но послушайте меня, Натаниэль, хорошо? Вы не гниёте, как выражаются моряки: вовсе нет. Это язвы от соли и ни от чего более; или разве что вы принимали какое-то неподходящее лекарство. На этом корабле вы не могли подхватить никакой подобной инфекции. Никакого источника заражения не было: ни от поцелуев, ни от прикосновений, ни от питья из одной чашки и так далее; вообще никакого. Я заявляю это как врач.
Ветер немного зашёл, и под горой туго натянутых парусов «Сюрприз» теперь мчался с такой скоростью, что попутные волны едва плескали о борта. С высоты Джек довольно отчётливо рассмотрел непростую ситуацию: корабли всё ещё были прочно сцеплены, люди с «Аластора» захватили шкафут «Франклина», но Том вёл упорный ближний бой – часть его моряков сдерживала нападавших, в то время как другие ворвались на форкастель «Аластора» и сражались с французами там. Некоторые из аласторцев пытались расцепить корабли, а франклинцы мешали им – Джек видел бородатых сифиан, в ходе яростного противоборства сбросивших трёх французов со связанных бушпритов. Другая группа пиратов поворачивала одну из носовых карронад «Франклина» назад, чтобы пробить строй защитников; но толпа их собственных людей и смертоносный мушкетный огонь с их же форкастеля не дали им это сделать, и ничем не удерживаемая карронада теперь каталась по раскачивающейся палубе.
Джек крикнул вниз:
– Расчёты погонных орудий к пушкам. Выкатить их.
Он с глухим стуком приземлился на палубу и пробежал сквозь нетерпеливо ожидающие, сосредоточенные и хорошо вооружённые группы людей к носу, где его собственный медный «Вельзевул» высунулся далеко за пределы порта.
– Фор-марсель, – сказал Джек, и пушку повернули. Они с Бонденом навели её на цель, обходясь возгласами и обрывками слов – весь расчёт работал как один человек. Глядя поверх ствола, Джек потянул за спусковой шнур, отклонился, чтобы пропустить откатывающееся орудие, и сквозь грохот выстрела проревел:
– Ко второй.
Дым унёсся вперёд, и едва он рассеялся, как выпалила другая пушка. Оба выстрела достигли своей цели, пробив фор-марсель, что привело команду «Аластора» в замешательство – немногие корабли могли стрелять столь метко – и воодушевило франклинцев, чьи радостные крики слабо донеслись издали.
Но эти два выстрела, гулко отдавшиеся в пустом чреве корабля, вывели из равновесия ослабевший разум бедного Мартина и ввергли его в бред. Невыносимо страдая, он начал кричать. Стивен быстро привязал его к койке двумя бинтами и побежал к лазарету. По пути он встретил Падина – тот спешил сообщить, что пробили тревогу.
– Я знаю, – ответил Стивен. – Пойди побудь с мистером Мартином. Я сейчас.
Он вернулся с самым здоровым из пациентов, ещё недавно страдавшим от грыжи.
– Проверь, всё ли в порядке внизу, Падин, – распорядился он и, когда тот ушёл, отмерил большую дозу из своего тайного запаса лауданума, настойки опиума, к которой они с Падином когда-то имели сильное пристрастие.
– Ну-ка, Джон, – сказал он матросу. – Поддержи его за плечи. – И через мгновение:
– Натаниэль, Натаниэль, дорогой мой, вот лекарство. Выпейте его одним глотком, прошу вас.
Прошло ещё какое-то время.
– Положи его на спину, осторожно, – сказал Стивен. – Теперь, Бог даст, он затихнет. Но ты посиди с ним, Джон, и успокой, если проснётся.
– Матросы, – крикнул Джек со среза квартердека. – Я собираюсь просто подойти к четырёхмачтовику и встать с ним борт к борту. Некоторые из наших людей находятся на его форкастеле; а некоторые из французов пытаются пробиться на корму «Франклина». Так что как только мы зацепимся, все за мной; очищаем шкафут «Аластора» и тут же идём на помощь капитану Пуллингсу. А отряд мистера Грейнджера пройдёт вдоль орудийной палубы «Аластора», чтобы они не выкинули каких-нибудь фокусов с пушками. И не будет ошибкой, если кто-то из вас разобьёт врагу голову.
Матросы, со всё ещё растрёпанными длинными волосами, которые придавали им дикарский вид, на удивление радостно орали, пока фрегат скользил к сражающимся кораблям; хриплые вопли и шум ожесточённой битвы были слышны всё отчётливее по мере сокращения расстояния.
Сердце Джека колотилось, а лицо сияло; он подошёл к штурвалу и попробовал на остроту лезвие тяжёлой сабли, свисавшей на темляке у него с запястья; наконец реи «Сюрприза» зацепились за ванты «Аластора», и корабли столкнулись.
– За мной, за мной, – крикнул он, перепрыгивая на палубу пирата, а вокруг него роились «сюрпризовцы» с саблями, пистолетами, абордажными топорами. Справа Бонден, слева Неуклюжий Дэвис, уже с пеной на губах. Аласторцы яростно набросились на них, и при первом же столкновении, на полпути через палубу, один из них выстрелом сбил шляпу с головы Джека – пуля вскользь задела череп – а другой, сделав выпад длинной пикой, повалил его на землю.
– Капитан упал, – завопил Дэвис. Он отсёк копейщику ноги, а Бонден расколол голову. Дэвис продолжал рубить тело противника, в то время как франклинцы с рёвом ударили аласторцам во фланг.
Бешеная схватка в тесной толпе – едва хватало места размахнуться – безжалостные удары куда придётся, пистолеты почти касаются лица противника. Сражающиеся смещались то вперёд, то назад, к ним присоединялись всё новые; вперёд, назад, в сторону, топча тела мёртвых и живых, чувство направления утрачено. Бойня на мгновение прервалась от треска выстрела карронады «Франклина», которую наконец повернули, но из-за осечки и неточного прицела она убила многих из тех, кому должна была помочь. Оставшиеся аласторцы хлынули обратно на свой корабль, преследуемые по пятам людьми Пуллингса, которые рубили их сзади, в то время как сюрпризовцы крушили спереди и с обеих сторон, потому что все слышали крик «Капитан упал – капитана убили», и бой достиг крайней степени ожесточения.
