Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Вернувшись, он обнаружил, что Джек раскладывает на пюпитрах партитуру следующего дуэта. Как и многие люди крупного сложения, Джек иногда мог быть чувствительным, как кошка; он понял, что задел какую-то болевую точку – при том, что Стивен всегда ненавидел вопросы – и теперь был особенно предупредителен, раскладывая листы, наливая Стивену ещё вина; а когда они начали играть, старался сделать так, чтобы скрипка помогала виолончели, уступая ей в мелочах, заметных людям, погружённым в свою музыку, как мало кому ещё. Они продолжали играть, и только один раз Джек поднял голову от партитуры: корабль накренился на полпояса, и сквозь звучание струн стал слегка пробиваться шум такелажа. В конце аллегро он заметил, переворачивая страницу смычком:
– Мы делаем четыре узла.
– Я думаю, мы можем сразу пойти на приступ адажио, – сказал Стивен. – Ветер попутный, и у нас получается хорошо как никогда.
Они перешли к следующей части – виолончель благородно гудела – и продолжали без пауз, то разделяясь, то соединяясь, то отвечая друг другу, без единой помарки или фальшивой ноты до полного удовлетворения в финале.
– Прекрасно, прекрасно, – сказал Дютур; они с Мартином стояли в тёплой темноте позади светового люка, одни на квартердеке, не считая Грейнджера и матросов у штурвала. – Я и не подозревал, что они могут играть так хорошо – никакого соперничества и стремления к превосходству; скажите, кто из них виолончель?
– Доктор Мэтьюрин.
– А капитан Обри, конечно, скрипка; восхитительный тон, восхитительный смычок.
Мартину не нравился Дютур в кают-компании: он считал, что француз слишком разговорчив и склонен разглагольствовать на публике, и что его идеи, пусть и преисполненные благих намерений, на самом деле губительны. Но тет-а-тет Дютур был приятным собеседником, и Мартин довольно часто выходил с ним на палубу.
– Вы сами играете, сэр, я правильно понимаю? – спросил он.
– Да. Можно сказать, что играю. Мне далеко до капитана, но, немного попрактиковавшись, думаю, я смог бы сыграть при нём вторую скрипку и не слишком опозориться.
– У вас есть с собой скрипка?
– Да, да. Она в моем рундуке. Человек, который чинил ваш альт, обновил колки как раз перед нашим отправлением с Молокаи. Вы часто играете у капитана?
– Играл, хотя я посредственный исполнитель. Я принимал участие в квартетах.
– Квартеты! Вот счастье! Это как жизнь в самом сердце музыки.
Глава 4
На следующее утро Джек Обри вернулся с совещания – казначейского совещания с мистером Адамсом. Джек так же, как Кук и многие капитаны дальнего плавания до него, номинально был сам себе казначеем, так же как Адамс номинально числился капитанским клерком; но, разделив эту работу между собой, они неплохо справлялись и с ней, и со своими прямыми обязанностями, в особенности благодаря своеобразному статусу «Сюрприза», означавшему, что его счета не подлежат неспешному и подозрительному рассмотрению со стороны Продовольственного департамента, для которого все лица, ответственные за припасы Его Величества, считались виновными в хищении, пока с помощью всевозможных заверенных отчётов не докажут обратное. По ходу совещания они взвесили несколько мешков сушёного гороха, и Джек, воспользовавшись закреплёнными на бимсе весами, заодно взвесился и сам; к своему стыду он обнаружил, что прибавил полстоуна, и теперь намеревался поскорее сбросить вес. Он не желал больше слышать никаких острот об ожирении, никаких шутливых замечаний о том, что ему придется расставить жилеты, никаких серьёзных профессиональных предупреждений о том, какую цену крупным и грузным сангвиникам столь часто приходится платить за то, что они слишком мало двигаются, слишком много едят и слишком много пьют: апоплексия, размягчение мозга, импотенция.
Вперёд и назад, вперёд и назад; он расхаживал по наветренной стороне квартердека, своему личному владению, узкой свободной тропе, по которой уже прошёл сотни, даже тысячи миль с тех пор, как впервые вступил в командование «Сюрпризом»; досконально знакомая местность, где он мог позволить мыслям течь свободно. Ветер был слишком далеко впереди траверза для кораблей, идущих курсом зюйд-ост, чтобы поставить лисели, но они несли все имеющиеся паруса, включая и такой необычный, как мидель-стаксель, и делали четыре узла. Они являли собой поистине изысканное зрелище с любого расстояния; но вблизи глаз моряка мог заметить множественные признаки избиения, которому они подверглись: кое-где узлы вместо сплесней или новых тросов; поверхность палуб ещё не приведена в порядок – в некоторых местах то, что обычно походило на пол бального зала, больше напоминало скотобойню; а облака горячего вулканического пепла и шлака ободрали краску и чернение с реев, не говоря уже о тире на снастях. Везде на корабле шла мелкая, незаметная, но тонкая работа, и прогулка капитана Обри сопровождалась ровным стуком молотков конопатчиков. Стояло раннее утро, и хотя погода была – лучше и желать нельзя, за исключением недостаточной силы ветра – все присутствующие на квартердеке находились там только по долгу службы: Видаль и Рид – вахтенные офицер и мичман; матросы у штурвала; плотник и двое его помощников у гакаборта поправляли скромные украшения фрегата, его декоративную резьбу. Обычная ежедневная процессия из Джемми-птичника, Сары и Эмили с курятниками и козой Амальтеей пришла и ушла; и как обычно Джек, размышляя о том, как быстро растут девочки, думал о своих дочерях, об их нынешнем росте, весе и благополучии, об их возможном, но маловероятном прогрессе в манерах, французском и игре на фортепиано под руководством мисс О'Мара. Однако ни Стивен, ни Мартин, ни кто-либо из бывших заложников не появлялся. После воспоминаний о доме Джек размеренным шагом прошёл ещё полторы мили, и у него появились две отдельные мысли: «Надо спросить Уилкинса, хочет ли он исполнять обязанности третьего лейтенанта, пока мы не доберёмся до Кальяо: говорят, он был штурманским помощником на "Агамемноне"». Эта вторая мысль перешла в размышления о тех молодых людях, которые, сдав экзамен на лейтенанта, так и остались старшими мичманами или штурманскими помощниками, потому что не смогли пройти негласный, неписаный и официально не признанный «экзамен на джентльмена», результат которого становился известен только в силу отсутствия назначения – подобная практика встречалась всё чаще. Он обдумал преимущества, которые обычно выдвигались на первый план – более однородный состав кают-компании, меньше трений, матросы больше уважают джентльменов, чем себе подобных, а также недостатки – исключение таких людей, как Кук, неопределённость критериев и отсутствие единых стандартов у тех, кто делал выбор, невозможность апелляции. Всё ещё погружённый в размышления, он дошёл до гакаборта, развернулся и заметил, что молодой человек, о котором он думал – подшкипер из бывших заложников – теперь появился на квартердеке вместе с некоторыми другими из тех, кому было разрешено там находиться.
Ещё через четыре поворота он услышал пронзительный вопль Рида:
– О нет, сэр, нет. Вы не можете говорить с капитаном, – и увидел, как Дютуру преградили путь, сделали замечание и решительно отвели его к группе на подветренной стороне.
– Но что я сделал? – вскричал он, обращаясь к Стивену, только что поднявшемуся по трапу. – Я лишь хотел выразить восхищение его игрой.
– Мой дорогой сэр, вам не следует обращаться к капитану, – сказал Стивен.
– Вам нельзя переходить на наветренную сторону без приглашения, – добавил Уилкинс.
– Даже я не могу разговаривать с ним, кроме как по служебным делам, – закончил Рид.
– Что ж, – сказал Дютур, оправившись от удивления и вполне успешно скрывая некоторую досаду. – Вы, как я вижу, представляете собой подчеркнуто формальное, иерархическое сообщество. Но я надеюсь, сэр, – обращаясь к Мэтьюрину, – что вам-то я могу без греха сказать, как сильно мне понравилась ваша музыка? Я считаю, что адажио Боккерини было исполнено виртуозно, просто виртуозно...
Они отошли в сторону, беседуя о Боккерини, причём Дютур показал себя настоящим знатоком и всячески выражал признательность. Стивен, которого и так нельзя было назвать открытым человеком, из общих соображений обычно старался избегать француза; но теперь он охотно остался бы в его компании, если бы не пробило шесть склянок. За шестым ударом последовало вавилонское столпотворение по всему кораблю – баркас, буксируемый за кормой, подтянули к борту, чтобы погрузить на него мистера Рида, гребцов, бочки с водой для измученного жаждой «Франклина» и две карронады. Драгоценную воду, к счастью, можно было перекачать из трюма прямо в бочки в шлюпке, но с карронадами в силу природы вещей такого сделать было нельзя; их спускали с укреплённого нока грота-рея, спускали с бесконечными предосторожностями, будто они были из стекла, а не из металла, а принимали ещё более трепетно. Это были уродливые, короткие и толстые штуковины, но они имели свои преимущества, поскольку весили втрое меньше обычных двенадцатифунтовых пушек «Сюрприза», но стреляли ядрами вдвое тяжелее; кроме того, с ними мог управиться гораздо меньший расчёт – в крайнем случае хватило бы двух усердных матросов, в отличие от семи или восьми, окружавших длинную двенадцатифунтовку. С другой стороны, они посылали свои тяжёлые ядра не слишком далеко и не очень точно, поэтому Джек, который любил меткую стрельбу, позволявшую вывести противника из строя издали, прежде чем приблизиться и взять его на абордаж, возил их в основном в качестве балласта, извлекая лишь тогда, когда предполагалась операция по захвату судна в порту, с вторжением в гавань и пальбой по близлежащим батареям и прочему, пока шлюпки подходят к своей добыче. Или как теперь, когда обезоруженный «Франклин» мог обрести бортовой залп в двести сорок фунтов весом.
– Если сохранится такая погода, – заметил Джек, – а барометр совершенно неподвижен – «Франклин» вскоре станет очень полезным консортом: в конце концов, мы приближаемся к маршрутам торговцев, не говоря уже о странствующих китобоях.
– Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше, – сказал Стивен. – Температура в раю, должно быть, была подобна нынешней.
И это продолжилось – золотые дни один за другим; и в послеполуденные часы Мартин с Дютуром часто играли, иногда явно репетируя, так как снова и снова повторяли один и тот же пассаж.
Тем не менее, несмотря на музыку и на то, что играть с французом получалось гораздо лучше, чем у капитана, Мартин не был счастлив. Стивен редко бывал в кают-компании – помимо всего прочего, Дютур, частый гость там, был любопытен и любил задавать вопросы, отнюдь не отличавшиеся деликатностью; а уклонение от вопросов зачастую потенциально было хуже, чем ответы на них – так что помимо совместных прогулок на квартердеке Стивен и его помощник встречались по большей части либо в лазарете, либо в каюте Стивена, где хранились их журналы. Оба очень переживали за результаты своего лечения; в течение долгого времени они вели точные записи, и в настоящее время именно изучение и сравнение этих историй болезни составляло основную часть их профессиональной деятельности.
На одной из таких встреч Стивен сказал:
– За весь день мы опять не превысили пяти узлов, невзирая на свист и царапанье бакштагов. И уже очень давно не разрешается стирать в пресной воде ничего, кроме одежды больных, несмотря на наши молитвы о дожде. И всё же, если мы не умрём от жажды, я утешаю себя мыслью, что даже этот неспешный ход приближает нас почти на сотню миль к моим листьям коки – на сотню миль ближе к возможности погрузиться в какой-нибудь чистый тёплый ручей и смыть с себя въевшуюся соль, попутно жуя листья коки; какая отрада.
Мартин собрал бумаги в стопку и через мгновение произнёс:
– Я и знать не желаю о паллиативных средствах, вызывающих столь быстрое привыкание. Посмотрите, что случилось с бедным Падином, отчего нам приходится держать лауданум под замком. Посмотрите на винную кладовую на этом корабле, единственную святая святых, которую необходимо охранять день и ночь. В одном из моих приходов не менее семи пивных, и в некоторых из них продают контрабандное спиртное. Я надеюсь положить конец им всем или хотя бы некоторым. Пьянство – проклятие нации. Иногда я мысленно читаю проповедь, призывая слушателей переносить испытания, полагаясь на собственные силы, на внутреннюю стойкость, а не на мутный эль, табак или выпивку.
– Если человек опустил руку в кипящую воду, разве он не должен её вытащить?
– Разумеется, он должен её вытащить – это разовое действие. Я же осуждаю постоянное потворство.
Стивен с любопытством посмотрел на Мартина. Впервые его помощник заговорил с ним нелюбезно, если не откровенно невежливо, и ему на ум пришло несколько резких ответов. Однако он ничего не сказал, а просто сидел и размышлял о том, что именно подействовало на Натаниэля Мартина – разочарование, ревность, досада? – что вызвало такую перемену не только тона, но даже и голоса и, возможно, самой натуры: слова и манера их произнесения совершенно не соответствовали его характеру.
Несколько минут прошло в тяжёлом молчании, и Мартин заговорил:
– Надеюсь, вы не думаете, что в моих замечаниях есть что-то личное. Просто ваше упоминание о листьях коки заставило мои мысли изменить направление...
Его прервал оглушительный грохот «Франклина», выстрелившего сначала с правого, а затем с левого борта, и голос капитана, приказывавшего своим людям «живее, живее, навались». Залпов было всего два, просто чтобы проверить станки и тали, но выстрелы раздавались один за другим и достаточно долго, так что заглушили последние слова Мартина и даже первые из тех, что проревел появившийся в каюте Нортон; поэтому ему пришлось повторить их – так же громко, как если бы он окликал дозорного на топе:
– Капитан передаёт приветствия мистеру Мартину и будет рад видеть его завтра за обедом.
– Моё почтение и наилучшие пожелания капитану, и я буду счастлив присутствовать, – ответил Мартин.
– А с «Франклина» сообщили, что капитан Фоллингс снова вывихнул челюсть, – это уже доктору Мэтьюрину.
– Буду через минуту, – сказал Стивен. – Прошу вас, мистер Нортон, велите спустить мой ялик. Падин, – крикнул он по-ирландски своему огромному слуге, – давай-ка прыгай в маленькую лодочку и переправь меня.
– Мне принести бинты и, может быть, батавскую мазь? – спросил Мартин.
– Незачем. Не беспокойтесь: я знаю эту рану с тех самых пор, как он её получил.
Это произошло много лет назад, в Ионическом море, когда турок нанёс Пуллингсу ужасный удар по лицу кривой саблей, повредив скулу и сочленение сустава так, что он часто выворачивался, особенно если капитан Пуллингс кричал громче обычного. Стивен в своё время более или менее вправил сустав, и теперь сделал это снова; но это была хоть и маленькая, но тонкая операция, и для неё требовалась рука, знающая рану.
Впервые Стивен оказался на борту «Франклина» достаточно надолго, если не считать тех напряжённых дней, когда его горизонт почти полностью ограничивался стенами операционной и перевязочной – кровь и кости, шины, корпия, жгуты и бинты, пилы, ретракторы, артериальные крючки – и у него не было времени, чтобы осмотреть корабль, разглядеть его изнутри. И, конечно, Том Пуллингс не имел возможности показать доктору своё новое судно, которое уже успел полюбить.
– Я так рад, что вам не пришлось приезжать до того, как мы получили все орудия, – говорил он. – Теперь вы увидите, как ровно и аккуратно они стоят в портах, и как хорошо поворачиваются, особенно те, что на миделе; и я покажу вам наши новые швиц-сарвени, установленные сегодня днём. Они стягивают ванты фок-мачты и бизань-мачты – смею предположить, вы их заметили, когда Падин вёз вас. И есть множество других вещей, которые вас поразят.
Действительно множество: доктор Мэтьюрин и предположить не мог, что на судне в море может оказаться столько всего. Давным-давно, в начале флотской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда ещё долговязый и худой мичман, показывал ему корабль Его Величества «Софи», крошечный бриг, первое судно, отданное под команду Джеку Обри; он проделал это любезно, добросовестно, но как младший офицер, которому надо объяснить самое основное одному из сухопутных. Теперь же капитан показывал свой новый корабль человеку с многолетним опытом мореплавания, и для Стивена не жалели вообще ничего: анапути, оснащённой по новым принципам; разумеется, тех самых швиц-сарвеней; чертежей улучшенных рулевых крюков, которые поставят, когда они придут в Кальяо. Но хотя теперь проводник Стивена стал массивнее и изменился почти до неузнаваемости из-за ужасной раны, в нём было то же самое искреннее открытое дружелюбие, неизменная радость жизни, жизни в море, и Стивен следовал за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: «Боже мой, как прекрасно!», пока солнце не село, и сумерки, набежавшие на небосвод с обычной для тропиков быстротой, не лишили Пуллингса всякой возможности продемонстрировать что-нибудь ещё.
– Спасибо, что показали мне ваш корабль, – сказал Стивен, перебираясь через борт. – Это самое красивое в мире судно таких размеров.
– Вовсе нет, – сказал Том, самодовольно улыбаясь. – Но, боюсь, я был слишком многословен.
– Ничего подобного, мой дорогой. Да благословит вас Бог. Падин, отваливай. Отходим.
– Спокойной ночи, сэр, – сказали семеро сифиан, их улыбки сверкали в густых бородах, пока они отталкивали шлюпку шестом.
– Спокойной ночи, доктор, – крикнул Пуллингс. – Я забыл про чертёж новых кофель-планок, но обещаю показать вам его завтра: капитан пригласил меня на обед.
«Рад слышать», – подумал Стивен, махая шляпой. – «Это несколько сгладит неловкость в течение вечера».
В тот вечер он больше не видел Мартина, но время от времени думал о нём; и когда отправился спать, то, лёжа в своей койке, которая едва качалась благодаря притихшему морю, размышлял не столько о вспышке, имевшей место днём, сколько о признаках изменения характера. Он слышал о подобном нередко. Очаровательный ребёнок, даже очаровательный подросток, любознательный, живой, приветливый, превращается в толстое, унылое, тупое животное – и безвозвратно; мужчины, старея, могут становиться эгоистичными, равнодушными к тем, кто был их друзьями, скаредными. Однако, за исключением очень сильных и особо безобразных страстей, вспыхивавших из-за наследства или политических разногласий, ему такое пока не встречалось ни среди молодых, ни среди стариков. Он покачивался и думал, мысли свободно блуждали, иногда переходя на близкую, но всё же самостоятельную тему непостоянства в любви; и вскоре Стивен осознал, что эта ночь тоже пройдёт без сна.
Когда он вышел на палубу, луна стояла высоко, и всё было сплошь покрыто росой.
– Почему же, – спросил он, чувствуя под рукой мокрый поручень, – при такой обильной росе луна не скрыта туманом? И звёзды тоже?
– Вышли на палубу, сэр? – спросил Видаль, который нёс ночную вахту.
– Вышел, да, – откликнулся Мэтьюрин. – И буду признателен, если вы расскажете мне о росе. Говорят, что она падает: но падает ли она на самом деле? И если падает, то откуда? И почему, падая, она не закрывает луну?
– Я мало знаю о росе, сэр, – ответил Видаль. – Всё, что я могу сказать, – она любит ясную ночь и как можно более неподвижный воздух; и каждый моряк знает, что она сильно натягивает такелаж, так что снасти следует прослабить, если вы не хотите, чтобы вам сломало мачты. Нынешней ночью, конечно, роса очень обильная, – продолжал он, поразмыслив. – И мы нацепили на мачты водосборные кольца, чтобы собирать её, пока она стекает: если прислушаться, можно услышать, как она льётся в бочонки. Воды получится не так много, и на вкус она не особо хороша, поскольку мачты покрыты жиром; но я не раз бывал в таких плаваниях, когда и этому были весьма рады. И в любом случае она пресная и отстирает соль с рубахи; а что ещё лучше, – он понизил голос, – с исподнего. Соль дьявольски разъедает определённые части тела. Это напомнило мне, сэр, что надо попросить ещё немного вашей мази.
– Конечно. Загляните в лазарет, когда я буду делать утренний обход, и Падин быстренько смешает вам баночку.
Тишина; вокруг огромное освещённое луной пространство, но горизонта не видно. Стивен посмотрел на пропитанные росой паруса, тёмные в лунной тени; брамсели и марсели едва надуты и толкают корабль вперёд так, что вода только чуть шепчет, а нижние паруса бессильно обвисли.
– Что касается росы, – сказал Видаль через некоторое время, – можете спросить мистера Дютура. Вот уж учёный джентльмен! Не в физике, конечно, но больше по философской и нравственной части; хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые проводят опыты с электрическим флюидом, газовыми шарами, весом воздуха – в таком роде – и, возможно, роса там тоже где-то рядом. Но какое удовольствие слушать, когда он говорит о добродетельной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он многие часы просвещал нас своими рассуждениями, даже можно сказать, ораторствовал, по поводу справедливой республики. Вот та колония, что он задумал – никаких привилегий, никакого угнетения; никаких денег, никакой жадности; всё общее, как за столом у добрых товарищей; никаких законов, никаких юристов; глас народа – единственный закон, и он же единственный суд; каждый может поклоняться Всевышнему так, как считает нужным; никакого соперничества, никакого принуждения, полная свобода.
– Похоже на рай на земле.
– Так говорят многие из наших. А некоторые заявляют, что не стали бы так стремиться помешать мистеру Дютуру, если бы знали, что он задумал; возможно, даже присоединились бы к нему.
– А они не думали о том, что он грабил наши китобойные и торговые суда и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?
– О, что касается каперства, то это всё его шкипер-янки, и к нему они, конечно, никогда бы не примкнули – не пошли бы против своих соотечественников, а вот для иностранца такое вполне естественно во время войны. Нет; им понравилась именно эта колония, с её миром и равенством, достойной жизнью без работы до изнеможения и старостью, за которую не надо переживать.
– Мир и равенство, Боже мой, – сказал Стивен.
– Вы качаете головой, сэр, и осмелюсь предположить, что думаете о той войне. Тут случилось прискорбное недопонимание, но мистер Дютур всё разъяснил. Обе стороны с самого начала рвались в бой, и как только Калахуа нанял этих французских негодяев с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже было не удержать. Они не имели никакого отношения к поселенцам мистера Дютура. Нет. Мистер Д. собирался приплыть, продемонстрировать свою силу и встать между ними, а затем основать колонию и склонить и тех и других на свою сторону примером и убеждением. Что же касается убеждения...! Если бы вы его послушали, то сразу бы удостоверились: у него замечательный дар, он прямо-таки елей льёт, даже на чужом языке. Наши люди очень высокого мнения о нём.
– Он, безусловно, говорит по-английски на удивление хорошо.
– Не только это, сэр. Он замечательно добр к своим бывшим подчинённым. Вы знаете, как он сидел с ними ночи подряд в лазарете, пока их не вылечили или не отправили за борт. И хотя шкипер «Франклина» и его помощники были теми ещё шкуродёрами, те люди, что сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вступался за них, чтобы защитить – не хотел, чтобы их пороли.
В эту минуту, как раз перед восемью склянками, на палубу вышел сонный, зевающий Грейнджер, чтобы сменить своего товарища; и вахтенные правого борта, большинство из которых спали на шкафуте, начали шевелиться; корабль подал признаки жизни.
– Три узла, сэр, с вашего позволения, – доложил молодой Уэделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И под привычные свистки дудок, приказы, звуки торопливой смены вахты – в четыре часа утра довольно приглушённые – Стивен ускользнул в свою каюту. В доверчивости книппердоллингов есть нечто странно-умилительное – святая простота, размышлял он, растянувшись в койке с заложенными за голову руками; и с улыбкой на лице он заснул.
Спать пришлось недолго. Вскоре вызвали вневахтенных, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале уборки палуб, окатывания их потоками морской воды, надраивания кусками песчаника, протирки швабрами и просушки под восходящим солнцем. Были закалённые моряки, которым всё это не мешало спать – среди них Джек Обри, чей храп был до сих пор слышен – но Стивен к таковым не относился. Впрочем, в этот раз пробуждение не вызвало у него недовольства или раздражения, и он спокойно лежал, думая о множестве приятных вещей. Ему вспомнилась Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на невообразимо тяжёлую жизнь.
– Ты не спишь? – хриплым шёпотом спросил Джек Обри через щель в двери.
– Ничуть, – ответил Стивен. – И плавать тоже не хочу; но выпью с тобой кофе, когда ты вернёшься на корабль. «Бесшумен как зверь», – продолжил он про себя. – «Ни разу не слышал, как он покидает постель». Это было правдой. Джек весил изрядно, но отличался на удивление лёгкой поступью.
После столь замечательно бодрого начала дня доктор Мэтьюрин отправился на утренний обход рано, что было редкостью для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы не имели большого смысла с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена ещё оставались некоторые упорные случаи гонореи и сифилиса. В долгих и спокойных переходах именно они наряду с цингой составляли ежедневные заботы врача; но в то время как Стивен ещё мог заставить моряков пить лимонный сок в составе грога, тем самым избегая цинги, никакая сила на земле не могла помешать им устремляться в публичные дома, едва сойдя на берег. Такие случаи он лечил каломелью и гваяком, и обычно лекарства готовил Мартин. Стивен был недоволен прогрессом двух своих пациентов и уже решил применить к ним гораздо более радикальное лечение по венскому методу, как вдруг увидел на палубе жука как раз со своей стороны полуоткрытой двери – жёлтого жука, ясно видимого в свете фонаря аптечной каюты. Жук-дровосек, разумеется, но какой? Живой, во всяком случае. Он опустился на четвереньки и бесшумно пополз к жуку; завернув его в носовой платок, поднял глаза. Дверь теперь оказалась прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно видима и как будто пребывала в другом мире; там находился Мартин, он сосредоточенно смешал последнюю из череды микстур и на глазах у Стивена поднял стакан и выпил его содержимое.
Стивен поднялся на ноги и кашлянул. Мартин резко повернулся.
– Доброе утро, сэр, – произнёс он, поспешно пряча стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без непроизвольной улыбки. Мартин явно не забыл вчерашнюю размолвку и, казалось, был задет тем, что его не взяли на «Франклин», а также ожидал реакции Стивена на свои оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был человеком с тяжёлым характером, о чём Мартин знал; его даже можно было назвать мстительным, он нелегко прощал обиды. Но помимо этого Мартин как будто только что избежал опасности быть уличённым в поступке, который очень хотел скрыть, и это придавало его поведению лёгкий оттенок какой-то нарочитой враждебности.
Вошёл Падин и, призвав Божье благословение на джентльменов, с некоторым трудом объявил, что лазарет готов к обходу. Врачи переходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого о самочувствии, проверял пульс и осматривал больные места; каждый случай он кратко обсуждал со своим помощником на латыни, и Мартин записывал наблюдения в книгу; как только книга закрывалась, Падин выдавал каждому моряку его микстуру и пилюли.
Закончив обход, они вернулись в аптеку, и пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал:
– Я не удовлетворён состоянием Гранта и Макдаффа, и собираюсь на следующей неделе назначить им венское лечение.
– Я читал о нём у авторитетных авторов, но не припоминаю у них разъяснения, на чём оно основано.
– Это murias hydrargi corrosivus[14]14
Раствор сулемы (хлористой ртути) (лат.).
[Закрыть].
– Флакон рядом с миррой? Ни разу не видел, чтобы его использовали.
– Совершенно верно. Я приберегаю его для самых упорных случаев: есть очень серьёзные недостатки... Ну, Падин, что не так?
Заикание Падина, и без того сильное, усугубилось от волнения, но постепенно выяснилось, что час назад, даже меньше часа, в шкафу было десять стаканов, все чистые и блестящие; теперь же их только девять. Он поднял растопыренные ладони с одним загнутым пальцем и повторил: «Девять».
– Прошу прощения, сэр, – сказал Мартин. – Я разбил один, когда смешивал микстуры, и забыл сказать Падину.
И Джек Обри, и Стивен Мэтьюрин были очень привязаны к своим жёнам и писали им довольно часто; но если письма Джека были обязаны своим существованием надежде, что они так или иначе дойдут по адресу – на торговом судне, военном корабле или пакетботе – или же будут доставлены в его собственном рундуке и прочитаны вслух Софи с пояснениями по поводу ветров и течений, то письма Стивена не всегда предназначались для отправки вообще. Иногда он писал их, чтобы установить какую-то связь с Дианой, пусть даже эфемерную и одностороннюю; иногда – чтобы прояснить что-то для самого себя; иногда – ради удовольствия облегчить душу, высказав то, что нельзя было говорить никому, и эти письма, конечно, жили очень недолго.
«Душа моя», – писал он. – «Когда последний элемент загадки, шифра или головоломки встаёт на место, решение иногда кажется настолько очевидным, что хлопаешь себя по лбу и восклицаешь: «Как же ты, глупец, не видел этого раньше». Уже довольно давно – ты бы прекрасно об этом знала, будь у нас возможность мгновенно обмениваться сообщениями – я обеспокоен ухудшением отношений с Натаниэлем Мартином, изменениями в нём самом и тем, что он несчастен. Когда я писал тебе в последний раз, то основательно разобрал причины этого, упомянув его чрезмерную озабоченность деньгами и убеждение, что обладание ими должно по справедливости приносить ему больше почёта и счастья, чем он имеет; а также множество других, таких как ревность, скука от неподходящих товарищей, чьей компании невозможно избежать, тоска по дому, жене, отношениям, уважению, покою и тишине и общая непригодность для жизни в море, особенно долговременной. Но я не назвал действительную причину, потому что не осознавал её до сегодняшнего дня, хотя она должна была стать вполне очевидной из его интенсивного обращения к Астрюку, Бурхааве, Линду, Хантеру и тем немногим другим авторитетам в области венерических недугов, чьими книгами мы располагаем (у нас нет ни Локера, ни ван Свитена), и тем более из его удивительно настойчивых, жадных и подробных расспросов о возможности заражения через пользование общим отхожим местом, питьё из одной чашки, поцелуи, фривольные прикосновения и тому подобное. Без надлежащего обследования я не могу сказать наверняка, болен ли он, хотя сомневаюсь, что болезнь наличествует у него физически; однако метафизически он очень плох. Возлёг он с ней или нет – он безусловно хотел этого, а он достаточно религиозен для осознания того, что само это желание и есть грех; а будучи заодно уверен в своей болезни, он с ужасом смотрит на себя, нечистого и снаружи и внутри. К сожалению, он воспринял нашу вчерашнюю размолвку более серьёзно, чем я – наши отношения свелись в лучшем случае к холодной вежливости, а при таких обстоятельствах он не станет со мной советоваться. А я, разумеется, не могу навязывать свои услуги. Ненависть к себе породит скорее ненависть к окружающим (или, по крайней мере, мрачность и чувство недовольства), чем благодушие. Бедняга, его пригласили отобедать у капитана сегодня днём, и он должен взять с собой альт. Я опасаюсь какой-нибудь вспышки: он в очень нервозном состоянии.»
