Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Да, – сказал Гайонгос. – Я тоже так рассуждал; но подумал, что следует рассказать вам. Как прошла встреча?

– Было решено не привлекать Кастро.

Гайонгос кивнул, но когда он снова садился в седло, его лицо выражало некоторое сомнение.

– Что мне делать с Дютуром? – спросил он. – Прижать его? От него столько шума.

– Нет. Донесите на него инквизиции, – ответил Стивен с улыбкой. – Он самый что ни на есть дьявольский еретик.

Однако Гайонгос не был склонен к веселью и не улыбнулся в ответ, направляясь в облаке пыли и разлетающихся мелких камешков в Сан-Пабло, чтобы придать своей поездке иной смысл. Пыль уносило на запад заметно медленнее, чем несколько часов назад.

– Их гнездо сделано из грязи, – сказал Эдуардо; и пока Стивен обдумывал это, скатал шарик из листьев коки, передал Стивену мягкий кожаный мешочек и заметил:

– Ветер немного стихает.

– Действительно, так и есть, – согласился Стивен, взглянув на группу людей, только что вошедших в ворота: в оба монастыря начали прибывать первые с утра паломники. – Надеюсь, путь до фермы с ламами не покажется тебе слишком трудным.

– О, вовсе нет; но спасибо вам за заботу. Я привычен к горам, даже к пуне, а это очень высоко; хотя должен признать, что такой ветер в это время года и по эту сторону Кордильер – дело почти неслыханное. Мне бы очень хотелось, чтобы он поутих ещё немного – а судя по небу, думаю, так и будет – чтобы вы согласились доехать хотя бы до Уальпо, где у нас больше всего лам.

– Подкрепившись листьями коки, я буду готов без колебаний отправиться в путь в пределах четверти часа, – заявил Стивен. – Как только их магическая первооснова проникнет во всё моё существо, я смогу подставить раскрытую грудь порывам ветра с полнейшим спокойствием. Это не займёт много времени; я уже чувствую, как приятное онемение охватывает мою глотку. Но сначала, прошу, расскажи мне о ламах. Я пребываю в прискорбном неведении относительно всего их племени – никогда не видел живого представителя, лишь несколько невыразительных костей.

– Ну, сеньор, диких видов всего два: викунья, маленькое рыжее существо с длинной шелковистой шерстью, которое живёт высоко, рядом со снегами, хотя иногда мы видим некоторых над Уальпо, и гуанако. Они нам тоже иногда попадаются – где была бы пума, не будь гуанако? – но более обычны в Чили и дальше вплоть до Патагонии. Их легче приручить, чем викунью, и они являются предками ламы и альпаки – лам разводят для верховой езды и перевозки тяжестей, а альпак только ради шерсти, они мельче, и их мы держим выше. И те и другие, разумеется, дают довольно хорошее мясо, хотя некоторые утверждают, что ему далеко до баранины. По моему мнению, баранина... – Он кашлянул, высморкался и скатал ещё шарик из листьев коки; но внимательному и сочувствующему слушателю было ясно, что инки – а Эдуардо был чистокровным инкой – считают овец нежелательным испанским нововведением.

Это стало ещё заметнее позже в тот же день, когда они ехали на восток через плато и, обогнув пригорок, обросший самыми высокими ветвистыми кактусами из тех, что случалось видеть Стивену, наткнулись на отару, собравшуюся в укрытой низине – овцы паслись, стоя вплотную друг к другу и повернувшись все в одну сторону. Последние несколько миль Эдуардо оживлённо болтал, рассказывая Стивену о медведе с белой мордой, которого он однажды встретил в зарослях коки, и указывая на множество мелких птиц (эта местность, хоть и голая, была далеко не так пустынна, как прибрежная равнина), но веселье исчезло с его лица, когда он увидел дружно убегающее в одном направлении стадо.

– Овцы. Что ж, глупцов не зря называют баранами, – сказал он с раздражением и, сунув пальцы в рот, пронзительно свистнул, отчего они побежали ещё быстрее. Из-за скал на шум вышли индейцы-пастухи, и пока один из них с собаками загонял овец обратно, остальные бросились к лошадям, выкрикивая что-то примирительное. Но Эдуардо поехал дальше, и прошло несколько минут, прежде чем он снова оживился, описывая озеро Чинчайкоча, расположенное совсем недалеко на востоке, но довольно высоко, на высоте тринадцати тысяч футов: оно окружено тростниковыми зарослями и его населяют многочисленные водоплавающие птицы.

– Но, к сожалению, – заметил он, – я знаю их названия только на кечуа, языке моего народа; я не нашёл никаких научных описаний с латинскими названиями, родами и видами. Например, есть великолепный гусь, которого мы называем уачуа, у него крылья тёмно-зелёные с переходом в фиолетовый...

Плато заканчивалось широкими покатыми террасами, спускающимися к ручью далеко внизу, и здесь земля была намного плодороднее, с участками, засеянными зерновой культурой под названием киноа – разновидностью мари, и полями ячменя, ограждёнными сложенными насухо каменными стенами – камни во множестве валялись повсюду разрозненными кучами – и по краю одного из полей бродила заблудившаяся овца.

– Опять овцы, – проворчал Эдуардо. Ниже по ручью, далеко справа, находилась индейская деревня, но он повернул налево, с некоторым беспокойством заметив Стивену, что хотя склон на другой стороне и кажется высоким, в действительности он не особенно крут и не настолько далёк, что ферма с ламами как раз на его вершине – на самом деле низковато для лам – и по этой тропе они доберутся туда быстрее всего.

Они и впрямь добрались, но только Стивену пришлось расплачиваться за это сильной одышкой; ему также потребовалось предельно сосредоточиться, ведя лошадь по крутой тропе из сланца, стараясь не отставать от упругого шага Эдуардо и неизбежно пропуская мимо ушей его пояснения по поводу некоторых мелких птиц, растений и ящериц. Жуки пересекали тропу, но их никто не собирал и не изучал. По ходу подъёма восточный склон прикрывал их от ветра; они слышали его шум высоко над головой, но ощущали разве что лёгкие случайные завихрения; в неподвижном разрежённом чистом воздухе палило солнце. Всякий раз, когда Эдуардо обнаруживал, что опережает Стивена больше, чем на несколько ярдов, он останавливался, чтобы откашляться или высморкаться; впервые Стивен увидел, как уважение к его возрасту заставило молодого человека сбавить темп. Он взял ещё один шарик коки, наклонил голову и посмотрел на свои ноги. Хотя всё, что он сказал Гайонгосу, было вполне обоснованно, чёртов Дютур пробился в мысли Стивена, куда-то в подсознание, вызвав упорную безотчётную тревогу. Физические нагрузки помогали бороться с ней; листья коки оказывали своё обычное магическое действие; но лишь когда Стивена ударил сильный порыв ветра, он осознал, что находится наверху, и тревога уступила место живому интересу к настоящему.

– Вот мы и на месте, – воскликнул Эдуардо. Действительно, то самое место: массивные каменные постройки на очередном высоком плато, загоны для скота, далёкие стада, индейская девушка верхом на ламе – она спрыгнула и подбежала, чтобы поцеловать колено Эдуардо.

Стивена отвели в солидный амбар, усадили на вязанку хвороста, покрытую травой, напоминающей подмаренник, и вручили калебасу мате с серебряной трубочкой. Индейцы были исключительно вежливы и услужливы, но не улыбались ему; так же, как не улыбались все те немногие индейцы, которых ему доводилось встречать: по всем признакам – угрюмый народ, необщительный и довольно замкнутый. Поэтому Стивен с некоторым удивлением наблюдал их радость от присутствия Эдуардо, оживление и даже, несмотря на всю глубокую почтительность – смех, которого он никогда раньше не слышал. Эдуардо говорил с ними только на кечуа, которым владел свободно: он заранее извинился перед Стивеном, сказав, что большинство из них не знает испанского, а некоторые из тех, кто знает, предпочитают это скрывать.

Однако теперь, повернувшись к Стивену, он заговорил по-испански:

– Сеньор, позвольте мне показать вам гуанако там в поле. Он дикий предок ламы, как вы помните, но этот был пойман молодым, и теперь совсем ручной.

– Прекрасное животное, – сказал Стивен, глядя на стройное, грациозное создание палевого цвета с белым брюхом, которое вытягивало вверх длинную шею и совершенно бесстрашно встретило его взгляд. – Примерно двенадцать ладоней, полагаю.

– Ровно двенадцать, сеньор. А вот по тропинке поднимается наша лучшая лама: её имя на языке кечуа означает «чистый снег».

– Это животное ещё прекраснее, – произнёс Стивен, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как лама в сопровождении индейского мальчика переступает по тропинке, изящно покачивая головой из стороны в сторону. Он едва успел сосредоточить своё внимание на ламе, прикидывая её рост и вес, как гуанако, подобравшись, прыгнул вперёд, согнув передние ноги в коленях, и ударил ими Стивена чуть ниже лопаток, отчего тот полетел ничком на землю. Среди общих криков, пока Стивена поднимали и отряхивали, а гуанако уводили за уши, лама стояла неподвижно, всем видом выражая презрение.

– Матерь Божья, – воскликнул Эдуардо. – Простите, мне так стыдно.

– Это ничего, совсем ничего, – возразил Стивен. – Несерьёзное падение на траву, не более. Давайте спросим ламу, как она себя чувствует.

Лама стояла неподвижно, пока они приближались, глядя на Стивена почти таким же взглядом, как и гуанако, а когда тот оказался в пределах досягаемости, плюнула ему в лицо. Прицел был точным, а слюна необычайно обильной.

Снова крики и кутерьма, но действительно глубоко огорчённым казался только Эдуардо, а Стивен, пока его отмывали и вытирали, заметил в отдалении двух индейских детей, которых буквально скрючило от хохота.

– Что тут скажешь? – сокрушался Эдуардо. – Я в отчаянии, просто в отчаянии. Они действительно иногда поступают так с теми, кто их дразнит, но иногда и с белыми людьми, даже если те такого не делают. Мне следовало подумать об этом... но после того, как мы какое-то время пообщались, я забыл про цвет вашей кожи.

– Могу ли я попросить немного мате? – сказал Стивен. – Нет напитка лучше, чтобы освежиться.

– Сейчас, сию минуту, – воскликнул Эдуардо и, вернувшись с калебасой, продолжил:

– Сразу за той маленькой острой вершиной мы держим альпак. Оттуда иногда можно увидеть несколько викуний, а также довольно часто – маленькую скальную птичку, которую мы называем пито; это не очень-то и далеко, и я надеялся отвести вас туда, но теперь, боюсь, уже слишком поздно. И вам, наверное, уже надоели ламы и им подобные.

– Вовсе нет, совсем нет, – возразил Стивен. – Но мне и в самом деле не следует задерживаться с возвращением в монастырь.

На обратном пути Эдуардо по мере спуска всё больше замыкался; его настроение понижалось вместе с шедшей под уклон тропой, и когда они отдыхали среди следов ещё одного гигантского камнепада, вызванного недавним землетрясением – расколотых валунов, почти не успевших обрасти лишайниками – Стивен, чтобы отвлечь его, заговорил:

– Мне было приятно видеть твоих соплеменников такими счастливыми и весёлыми. Я составил ложное представление о них на основе своего незначительного опыта в Лиме и её окрестностях, сочтя их прямо-таки мрачными.

– Людям, у которых отняли их древние законы и обычаи, чей язык и историю ни в грош не ставят, и чьи храмы были разграблены и разрушены, есть от чего помрачнеть, – ответил Эдуардо, но потом спохватился:

– Я не говорю, что в Перу дела обстоят именно так; и было бы величайшей ересью отрицать блага истинной веры; я лишь хочу сказать, что так считают некоторые из наиболее упрямых индейцев, которые, возможно, тайно практикуют прежние жертвоприношения; и – умоляю, не двигайтесь, – проговорил он тихо и настойчиво, кивком указав на противоположную сторону долины, туда, где к ручью спускались террасы и поля. Напротив горы кружила стая кондоров, поднимаясь не слишком высоко; и пока Стивен наблюдал, трое из них уселись на скалах неподалёку.

– Если вы наведёте подзорную трубу на край ячменного поля, посередине склона, – прошептал Эдуардо, – то увидите ту самую заблудшую овцу, ха-ха.

Стивен пристроил трубу в щели между двумя камнями, сфокусировал её на краю поля и опустил ниже к белому пятну: но оно оказалось почти полностью скрыто под рыжевато-коричневой пумой, неспешно поедающей овцу.

– Так часто бывает, – едва слышно продолжал Эдуардо. – Кондоры прилетают вскоре после того, как пума убьёт добычу – они, по-видимому, наблюдают за ней, пока она идёт своей дорогой – и ждут, пока она насытится. Затем пума удаляется в укрытие, и они спускаются; но она их терпеть не может, так что выбегает; они взлетают, она съедает ещё немного, уходит, и они возвращаются. Вот, смотрите. Она уже уходит.

– Наши стервятники более осмотрительны, – заметил Стивен. – Они могут ждать часами, тогда как эти прилетают сразу же. Господи, как они едят! Я не хотел бы пропустить такое ни за что на свете. Спасибо тебе, мой дорогой Эдуардо, что показал мне пуму, этого благородного зверя.

По дороге они обсуждали всё происшедшее в мельчайших подробностях – точный угол раскрытия первостепенных маховых перьев кондоров, когда те усаживались на скалу, движение их хвостов, недовольную морду пумы, когда она вернулась в третий раз и обнаружила лишь груду самых крупных костей. Наговорившись до хрипоты – ветер хотя и стихал, но был ещё сильным, и его приходилось перекрикивать – они за разумное время добрались до монастыря. Здесь они поужинали с многочисленной компанией в главной трапезной, и Стивен удалился в свою келью сразу после прочтения молитвы. Съел он немного, выпил и того меньше, и теперь (ещё одно обычное последствие употребления коки) лежал без сна, но не расстраивался по этому поводу; мысленно перебирая события прошедшего дня, он сожалел о несвоевременном, хотя, несомненно, не имеющем никакого значения появлении Дютура, но с удовольствием вспоминал всё остальное. В то же время он прислушивался к пению монахов. Эта бенедиктинская обитель отличалась необычайной строгостью, здесь утреню отделяли от хвалений; первая шла с полуночи и продолжалась очень долго, поскольку включала полную ночную службу, чтения и Te Deum[32]32
  Te Deum (лат.) – Тебя, Бога, хвалим (христианский гимн).


[Закрыть]; а вторые начинали с таким расчётом, чтобы средний псалом совпал с восходом солнца.

Пребывая в полусне, он думал о Кондорсе, человеке намного, намного более значительном, чем Дютур, но столь же неразумном в своём отношении к этому глупому негодяю Руссо, как вдруг его слух уловил шаги в коридоре, и он успел окончательно проснуться, когда вошёл Сэм, прикрывающий свечу рукой.

Стивен хотел было сделать какое-нибудь замечание в духе Джека Обри, вроде: «Что, дошёл до монастыря, Сэм?», но серьёзность Сэма погасила его улыбку.

– Простите, что разбудил вас, сэр, но отец О'Хиггинс спрашивает, можно ли ему поговорить с вами.

– Конечно, можно, – ответил Стивен. – Будь добр, передай мне бриджи, они в углу. А то, как видишь, я лежу в одной рубашке.

– Доктор, – начал генеральный викарий, вставая и отодвигая стул. – Вы знаете, что здесь есть тайная французская миссия, поддерживающая сторонников независимости? – Стивен поклонился. – К ним недавно присоединился или, точнее, навязался один шумный восторженный болтун, который уже изрядно их дискредитировал – думаю, они исчезнут из страны – и он почти открыто утверждал, что вы британский агент. Правда, Святая палата уже схватила его за несколько возмутительных богохульных изречений в стиле Кондорсе, произнесённых публично, но Кастро успел воспользоваться случаем, дабы снискать расположение вице-короля. «Золото от иностранцев и еретиков», – вопит он; с его подачи одна небольшая толпа подняла крик возле британского консульства, а другая разбила окна дома, где остановились французы. До возвращения вице-короля он больше ничего не может сделать, и генерал Уртадо, вероятно, завтра стукнет его по голове – в смысле, заставит замолчать. Но генерала не могут найти ни в Лиме, ни у его брата: он очень склонен к любовным интригам. Мы не увидим его до совещания в полдень, и пусть это покажется слабостью с моей стороны, но я чувствую себя несколько неуютно. Человек вроде Кастро неспособен сделать много добра, но может причинить много вреда, и мне кажется, что мы поступили неразумно, отвергнув его. Я говорю вам это потому, что, если вы разделяете мою слабость, то, возможно, захотите принять свои меры в том случае, если мы окажемся правы.

Стивен подобающим образом выразил признательность и заметил:

– Что касается сожалений по поводу отказа от ненадёжного человека, то я думаю, вы ошибаетесь. Ему никогда нельзя было доверять, и при этом он узнал бы очень много имён.

Стивен вернулся в свою келью с перьями, чернилами и стопкой бумаги, размышляя по пути о несостоятельности своих слов. Весь остаток ночи он писал. На восходе солнца, всё так же не чувствуя ни малейшей сонливости, он сложил бумаги, сунул их за пазуху и отправился в капеллу, чтобы послушать Benedictus[33]33
  Песнь Захарии, одна из основных библейских песен у католиков.


[Закрыть].

Позже утром в оба монастыря стали во множестве прибывать люди; среди них было немало паломников, явившихся пораньше к приношению даров, а некоторые были из числа заговорщиков, и они по большей части молчали и беспокойно переглядывались. На дорогу отправили гонцов – перехватить генерала Уртадо и передать ему письмо, в котором сообщалось о действиях Кастро, чтобы тот был готов успокоить собравшихся и незамедлительно принять решительные меры.

Генерал не приехал. Вместо него явился Гайонгос, старый, седой, с искажённым лицом; он сообщил Стивену, генеральному викарию, отцу Гомесу и Сэму, что Уртадо, крайне взволнованный, заявил, что в условиях, когда на всех углах кричат об иностранном золоте, и в атмосфере продажности он, как человек чести, не считает возможным предпринимать какие-либо дальнейшие действия в данный момент.

Они не стали терять время на сетования. Стивен спросил, может ли Кастро захватить корабль.

– Конечно, нет, – ответил отец О'Хиггинс. – Не раньше, чем вернётся вице-король, и даже тогда это крайне маловероятно. Но он вполне может рискнуть предварительным арестом вашей особы под тем или иным предлогом. Вам необходимо отправиться в Чили. Я подготовил для вас письмо моему родственнику Бернардино. Он отвезёт вас в Вальпараисо, и там вы сможете подняться на борт своего корабля.

– Эдуардо проводит вас, – сказал отец Гомес. – С ним вам не будет грозить никакая опасность, – добавил он с загадочной улыбкой.

Повернувшись к Гайонгосу, Стивен спросил, передавалось ли уже что-то из имеющихся средств.

– Нет, – ответил Гайонгос. – Кроме нескольких тысяч, ничего, только векселя от имени временного правительства. Золото собирались распределять завтра днём.

– Тогда, пожалуйста, сохраните его в какой-нибудь удобной для перемещения форме до дальнейших распоряжений, – попросил Стивен, после чего обратился к Сэму:

– Отец Панда, вот короткая записка для капитана Обри; я уверен, он скоро появится, и вы сможете всё объяснить ему гораздо лучше меня.

Все пожали друг другу руки, и в дверях Гайонгос сказал:

– Я так сочувствую вашему разочарованию. Пожалуйста, примите этот прощальный подарок.

Беззвучные слёзы, столь необычные для этого серого морщинистого лица, потекли, когда он вручал Стивену конверт.

Глава 9

К раннему утру среды восточный ветер, ослабевавший всю ночь, наконец-то полностью утихомирился: пыльные вихри больше не кружились, не хлопали ставни, не падала черепица; благословенная тишина. К тому времени, как солнце поднялось примерно на десять градусов, задул бриз с моря, к середине утра превратившийся в умеренно свежий ветер с юго-запада; «Сюрприз» мог бы нести незарифленные марсели, но Том Пуллингс, не так склонный к спешке, как его капитан, взял бы один риф.

Бриз дул непрерывно весь этот день и следующий, а в пятницу Том опять приплыл на шлюпке на Сан-Лоренсо, пешком пересёк остров и поднялся к маяку, от подножия которого мог обозревать огромное пространство океана, ограниченное идеально ровной и необычайно отчётливой линией горизонта.

Он провёл подзорной трубой по этой чёткой линии и там, на самом западе, оказалось то, что он искал вчера днём и вечером, попутно неторопливо попивая холодный чай – отдалённое белеющее на солнце пятнышко между морем и небом. Он поднялся на сам маяк, уселся там, где подзорную трубу можно было надёжно пристроить на упавших камнях, и тщательнейшим образом настроил фокус. С этой высоты уже стали видны марсели корабля, а за ним ещё одно судно; и задолго до того, как вероятность превратилась в уверенность, на сердце у него полегчало, и оно наполнилось счастьем. Это был, несомненно, «Франклин», и он сопровождал приз.

Через какое-то время, когда солнце начало припекать затылок, уже стал виден и корпус, и Том окончательно возрадовался и умом и сердцем. Он командовал этим кораблём, так что ошибиться не мог. Теперь можно со спокойной душой вернуться на «Сюрприз» и безмятежно сидеть, любуясь его новым такелажем, заново установленным и обтянутым, почернённым там, где необходимо; то же относилось и к реям. И можно было сообщить отцу Панде.

Несколько дней подряд беспокойство Тома только нарастало, поскольку доктор отсутствовал, а преподобный являлся каждый вечер справиться о капитане и был явно встревожен, явно знал, что творится нечто скверное; он привёз обратно больных, посоветовал поскорее сторговаться с желающими купить призы, вывести судно с верфи, загрузить воду и припасы, быть в готовности сняться с якоря и отменить все увольнения на берег. И, конечно, что-то очень странное происходило в городе – люди бегали туда-сюда и вели себя необычно. Некоторые, кто всегда был вежлив, и даже очень, вдруг переменились. Например, управляющий канатной мастерской: сплошные улыбки и бокал вина в воскресенье – и холодность, если не откровенная грубость, в понедельник. Поставщики и люди с верфи вдруг возжелали немедленно получить свои деньги. С другой стороны, три уважаемых торговца прибыли к нему после наступления темноты (теперь все визиты по большей части наносили ночью) и попросили отвезти ценности в Вальпараисо. Мистер Адамс, который говорил по-испански почти так же хорошо, как доктор, и который вёл все дела, сказал, что когда вернётся вице-король, начнётся изрядная свистопляска, мало не покажется, людей будут хватать направо и налево. Он не мог сказать – почему, так как ходило множество разных слухов; но, похоже, военные повели себя неподобающе и, возможно, некоторые гражданские тоже.

Он добрался до своей лодки – докторского ялика, недавно выкрашенного в зелёный цвет – отчалил и проследовал мимо нескольких судёнышек, ставящих ловушки для омаров. Множество таких же виднелось примерно в миле от берега, они ловили рыбу самым примитивным способом. Посудины с отвесными бортами, а то и просто долблёные каноэ. Моряков среди них не было, и Том не обращал внимания на более или менее шутливые выкрики «Spik English, yis, yis», «Marrano», «Heretico palido»[34]34
  Говорить английский, дя, дя; свинья; бледнолицый еретик (искаж. англ. и исп.).


[Закрыть].

Один особенно упорный ублюдок, довольно далеко, на безобразном потрёпанном старом корыте размером почти с флотский баркас, но едва ползущем всего на трёх веслах, продолжал беспрерывно реветь, будто смеха ради изображая морского льва. Пуллингс нахмурился и погрёб быстрее, отвернувшись от далёкой лодки с непонятными обводами и свисающими через планширь разнокалиберными обломками. В конце концов, он коммандер Королевского флота, галантно именуемый капитаном; и какому-то тюленьему стаду не пристало на него рычать.

По мере того, как он увеличивал темп, морские львы заревели все вместе – жалкое представление и слишком много хрипа, чтобы быть забавным – но когда эта внезапная какофония смолкла, одинокий и крайне недовольный голос негромко, но отчётливо прозвучал над тихой водой:

– Ах ты ж грёбаный содомит.

Это было не местное наречие, не языческая насмешка; это было флотское выражение, знакомое ему с детства и произнесённое явно моряком. Он повернулся и со смесью ужаса и восторга увидел массивную фигуру своего капитана, тот приподнимался для очередного оклика, цепляясь за остаток мачты; и узнал разбитый корпус баркаса «Аластора».

Развернув шлюпку и подплыв к ним, он не стал тратить время на расспросы или замечания о том, как ужасно они выглядят, а сунул им свою бутылку холодного чая – от жажды они едва могли говорить, губы почернели, в лицах не осталось ничего человеческого – передал линь и начал буксировать лодку к берегу. Он грёб с чудовищной силой, привставая на упоре для ног и налегая на вёсла так, что они трещали и гнулись под руками. Он ни разу не видел капитана в худшем состоянии, даже после захвата «Аластора»; и дело было не только в окровавленной повязке на глазу – его обросшее бородой лицо выглядело худым и измождённым, едва узнаваемым, и он едва ворочал веслом, двигаясь с трудом, как старик. Пуллингс сидел в ялике лицом к баркасу и смотрел прямо на него: капитан, Черныш Джонсон и Бонден изо всех сил работали корявыми вёслами, грубо вытесанными из обломков рангоута; Киллик вычерпывал воду; Джо Плейс и молодой Бен лежали неподвижно. Две шлюпки, казалось, едва двигались; оставалось пройти почти три мили, и такими темпами они не успеют проделать и половины пути, как начнётся отлив, который унесёт их далеко в море.

Однако на борту «Сюрприза», стоящего на рейде, было три мичмана, и недостаток мыслительных способностей они возмещали физической активностью. Рид со своей единственной рукой уже не мог резвиться на верхнем такелаже, не обращая внимания на гравитацию, но приятели – Нортон и Уэделл – поднимали его с помощью лёгкой тали на поразительную высоту, и оттуда он, имея ещё одну сильную руку и ноги, способные обвить любой канат, стрелой съезжал вниз по снастям с безмерным удовольствием. Рид находился на топе стеньги, небрежно держась за грот-брам-ванты правого борта и намереваясь соскользнуть по брам-фордуну – больше ста футов в длину – как вдруг, бросив взгляд в сторону Сан-Лоренсо, заметил странное зрелище – очень маленькая лодка пыталась буксировать очень большую. Даже с такого расстояния эта маленькая лодка поразительно походила на зелёный ялик доктора. Наклонившись, он крикнул:

– Нортон!

– Эй, – откликнулся его друг.

– Хоть раз сделай доброе дело и пришли мне мою подзорную трубу.

Нортон, всегда готовый проявить доброту, сделал больше: он взлетел наверх, как бабуин-переросток, попросил Рида подвинуться и дать место на крошечной площадке, снял с плеча трубу и вручил её, при этом дыхание его участилось не более, чем если бы он поднялся по лестнице на один этаж. Способ, каким Рид пользовался подзорной трубой на топе, заставил бы какого-нибудь сухопутного побледнеть: ему пришлось полностью раздвинуть трубу, просунуть единственную руку через ванты, прижаться глазом к окуляру и фокусироваться, постепенно надавливая на него. Однако Нортон к такому привык и лишь заметил:

– Давай поживей, приятель, не всю ночь же тут торчать.

В ответ Рид заорал со всей силой, на которую был способен его ломающийся голос:

– Эй, на палубе. На палубе. Мистер Грейнджер, сэр. Прямо на траверзе. Капитан Пуллингс пытается буксировать баркас «Аластора». Баркас весь изуродован, страшно смотреть. Они вычерпывают воду: плохо дело. Капитан гребёт, и я вижу Бондена, но...

Остальное потонуло в яростном общем крике матросов; все кинулись спускать на воду шлюпки, невзирая на то, что на них не успела высохнуть свежая краска.

Баркас «Аластора» и ялик подошли под руслень с левого борта, Бонден машинально зацепился багром; и пока матросы спешили к ним с фалрепами, Пуллингс взобрался на корму, чтобы помочь своему капитану подняться на борт.

– Где доктор? – спросил Джек, поднимая взгляд к поручню.

– На берегу, сэр, уже пять или шесть дней; он прислал сказать, что изучает природу в горах.

– Очень хорошо, – сказал Джек, на удивление разочарованный и ощутивший какую-то пустоту. Его подтолкнули снизу, и он с большим трудом вскарабкался на борт. Даже в нынешнем состоянии он любил свой корабль и был искренне рад снова оказаться на его палубе, но и благоговейные поздравления офицеров, и выражение откровенного изумления простых матросов – всё это было уже выше его сил. Он как мог уверенно спустился по трапу и направился в свою каюту, где выпил четыре пинты[35]35
  Примерно 2,25 литра.


[Закрыть] воды – ему смутно подумалось, что большее количество может оказаться фатальным, такое случается с коровами, лошадьми и овцами – проведал лежащих в гамаках Плейса и Бена, смыл с себя грязь, сбросил одежду, съел шесть яиц со свежим хлебом, а затем целый арбуз и растянулся в своей койке, закрыв глаза ещё до того, как голова коснулась подушки.

Вскоре после заката он очнулся от бездонного сна; на корабле царила мёртвая тишина, быстро смеркалось. Он осознал себя в настоящем, припомнил недавнее прошлое, поблагодарил Бога за спасение, затем подумал: «Но что не так? Я действительно здесь и жив?» Он пошевелился и прислушался к себе: слабость по-прежнему наличествовала, равно как слипшийся зудящий глаз и небритое лицо. И вселенская жажда.

– Эй, там, – позвал он, но без особой уверенности.

– Сэр? – откликнулся Гримбл, помощник Киллика.

– Притащи кувшин воды, и чуть подкрась её вином.

Осушив его, он спросил, переводя дух:

– Почему на корабле так тихо? Склянки не бьют. Кто-то умер?

– Никак нет, сэр. Но капитан Пуллингс сказал, что если какой-нибудь ублюдок вас разбудит, то получит сотню плетей.

Джек кивнул и распорядился:

– Подай-ка тёплой воды и позови Падина и помощника доктора.

Они пришли, но вместе с ними приковылял мрачный, сгорбленный Киллик, и на мгновение Джек подумал, что сейчас придётся усмирять бурную ссору, с чем он вряд ли бы справился; однако к его изумлению они доброжелательно и без малейших препирательств распределили обязанности. Падин, признанный мастер перевязок, очень осторожно снял промокшие бинты; Фабьен принёс из медицинского ящика новые мази взамен тех, что кончились; Киллик нанёс их, заявив, что, насколько видно при таком освещении, глаз не пострадал, но окончательно можно будет судить утром; после чего Падин снова наложил повязку.

– Мне побрить вас, дорогой сэр? – спросил он. – Вы вообще могли бы прилечь... прилечь...

– Полегче, – сказал Киллик.

Выбритый и уже больше похожий на человека Джек принял Пуллингса во время смены вахт.

– Как вы себя чувствуете, сэр? – вполголоса спросил Том.

– Довольно неплохо, спасибо, – отозвался Джек. – Но скажи, слышал ли ты что-нибудь о Дютуре?

– О Дютуре? Ничего, сэр, – ответил Том, крайне удивлённый.

– Он умудрился сбежать, спрятавшись либо в баркасе, либо, быть может, на самом «Аласторе». Доктор велел мне держать его на борту, так что мы должны его вернуть.

– Как мы это сделаем, сэр? – спросил Пуллингс.

– Это действительно вопрос. Возможно, доктор вернётся сегодня ночью. Возможно, я поумнею к утру. Но кстати, как получилось, что наша посудина выглядит такой подтянутой и бодрой? Как ей удалось так быстро выйти с верфи?