Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10

В семь склянок предполуденной вахты «Сюрприз» лёг в дрейф под одними марселями; офицеры начали собираться на квартердеке, мичманы на переходном мостике, все со своими квадрантами или секстантами, поскольку солнце приближалось к меридиану, и им требовалось измерить его высоту в момент, когда оно его пересечёт, тем самым определив, насколько далеко к югу от экватора они находятся в полдень. Для сухопутного жителя, для простого поверхностного наблюдателя это могло показаться работой, выходящей за рамки необходимого, поскольку слева по носу возвышался мыс Пунта-Анхелес, западная оконечность залива Вальпараисо, координаты которого были предельно точно установлены с незапамятных времен; а кроме того, в кристально чистом воздухе виднелись многие мили великих Кордильер, и прекрасно можно было взять пеленг на пик Аконкагуа на северо-востоке; только для Джека Обри это всё не имело значения. Ему нравилось руководить военным кораблём так, как это делалось всегда, начиная корабельный день в двенадцать часов; а нынешний день особенно важен – он последний в месяце и первый, когда Стивен Мэтьюрин может появиться в Вальпараисо. Поэтому Джек хотел избежать всего того, что могло бы нарушить устоявшийся порядок или принести неудачу. Правда, несколько лет назад какой-то сумасбродный энтузиаст – без сомнения, штатский виг – постановил, что сутки должны начинаться в полночь; но Джек, хотя и был образованным, дальновидным офицером, согласился со многими своими коллегами-капитанами, совершенно не одобрявшими это глупое нововведение; кроме того, ему потребовались годы, чтобы убедить Стивена, что на флоте дни действительно начинаются в полдень, и он не хотел, чтобы это неустоявшееся убеждение было хоть как-то поколеблено. Помимо всего прочего, он намеревался, как только этот последний день месяца действительно начнётся, провести некоторые физические измерения для своего друга-энциклопедиста Александра Гумбольдта, чьё имя носило холодное северное течение, полное пингвинов, в котором сейчас шёл корабль.

Тишина от носа до кормы; озабоченные взгляды во множество окуляров. Джек трижды совместил солнце в своём секстанте с отчётливой линией горизонта, и в третий раз оно оказалось чуть ниже, чем во второй, который и показывал истинную высоту. Он отметил угол и, повернувшись, обнаружил стоящего с непокрытой головой Тома Пуллингса, исполнявшего на этом необычном судне разные роли, в том числе и первого лейтенанта.

– Полдень и тридцать три градуса южной широты, сэр, если вам угодно, – доложил Том.

– Очень хорошо, капитан Пуллингс, – отозвался Джек. – Пробить полдень.

Пуллингс повернулся к Нортону, вахтенному помощнику, и громким официальным голосом скомандовал:

– Пробить полдень.

Нортон столь же торжественно окликнул квартермейстера, находившегося не дальше трёх футов от него:

– Пробить восемь склянок и перевернуть часы.

Раздались четыре двойных удара, и пока последний ещё звучал в воздухе, Пуллингс, обращаясь к боцману, проревел:

– Свистать к обеду.

Львы в Тауэре при кормёжке издавали чудовищный, просто ужасающий рык, но это было слабое мяуканье по сравнению с гамом, поднявшимся на «Сюрпризе»; кроме того, львам редко выдавали бачки, по которым теперь яростно колотили матросы – был четверг, день свиной солонины, а ещё дополнительно должны были подать сливовый пудинг в честь дня рождения лорда Мелвилла, брата близкого друга капитана Обри – Хиниджа Дандаса – и первого лорда Адмиралтейства во времена восстановления Джека в чине.

Этот рёв был настолько привычен, что Джек едва его замечал, но наступившая затем тишина его удивила. «Сюрприз» не был одним из несчастливых показушных кораблей, где матросам не разрешалось разговаривать во время вахт, поскольку это не только не соответствовало взглядам Джека Обри и полностью противоречило принципам, которыми он руководствовался на своём посту («только счастливый корабль будет упорно сражаться»), но и попросту не годилось для нынешней команды, так что за исключением моментов бурной деятельности на палубе всегда стоял ровный тихий гул голосов. Теперь же из-за внезапной тишины и без того почти безлюдная палуба показалась совсем опустевшей; и Джек, обращаясь к Адамсу, своему клерку и помощнику в научных изысканиях, понизил голос.

– Мистер Адамс, – проговорил он. – Когда закончим с температурой и солёностью, можно попробовать замерить глубину. Мы образуем превосходный треугольник с этими двумя мысами, и я хотел бы знать, каково дно в этой точке, если лот сможет его достать. После этого отведём судно подальше, и вы отправитесь на берег на катере, как будто за почтой или вроде того. Я дам вам адреса, по которым может находиться доктор, и если он окажется там, вы немедленно его заберёте. Но будьте крайне осмотрительны, мистер Адамс. И дорогу спрашивайте крайне осмотрительно. В данном случае необходима крайняя осмотрительность: вот почему я не хочу заходить в порт или вставать на рейде. Возможно, нам придётся это сделать, или потребуется какая-то система обмена сигналами; но будет замечательно, если мы сможем сразу же вытащить доктора с берега. – Он понизил голос ещё больше. – Пусть это останется между нами, но вроде как речь идёт о высокопоставленном и весьма разъярённом муже – судебное разбирательство – всякого рода неприятности, ну, вы понимаете.

Тишина царила и пока велись научные наблюдения, и пока матросы ели свой обед и пили грог; а тем временем Рид раскладывал бухты диплотлиня через определённые промежутки от форкастеля до бизань-русленя, чтобы матросы могли сбрасывать их по очереди. Он не удалился в мичманскую берлогу, потому что был приглашён на обед к капитану – обед куда лучше мичманского, но на два часа позже; и теперь, чтобы отвлечься от неутоляемого и всё возрастающего голода, он предавался забавам, недостойным его звания и возраста, и среди прочего стучал глубоководным свинцовым лотом по борту фрегата. Ритмичный звук помешал расчётам Джека, и он крикнул:

– Мистер Рид, а мистер Рид. Будьте любезны заняться делом.

Дело нашлось в следующие две минуты, когда на палубу поднялась дневная вахта, и люди, назначенные для замера глубины, заняли свои посты, каждый с бухтой прочного линя в руке. Рид, сопровождаемый тревожными взглядами матросов, выстроившихся вдоль борта, вышел на левую кат-балку, размахивая двадцативосьмифунтовым лотом в единственной руке, бросил его в воду с возгласом: «Лот пошёл» и вернулся обратно, ни разу не споткнувшись. От носа до кормы матросы, державшие в руках по двадцать фатомов линя, поочерёдно выкрикивали: «Следи, следи» и отпускали свою бухту. Все десять человек повторили это, за исключением последнего, на бизань-руслене, крепко державшего конец линя – все бухты были уже сброшены; он посмотрел на Рида, улыбнулся и покачал головой:

– Нет дна с этим линем, сэр.

Рид пересёк квартердек, снял шляпу и доложил капитану Обри:

– Нет дна с этим линем, сэр, – и, видя, что Джек больше не сердится на него, продолжил:

– О, сэр, не могли бы вы взглянуть на левый траверз. Там самое чуднóе судно, которое только можно вообразить – я думаю, бальса – и движется тоже очень странно. За последние пять минут она трижды теряла ветер, и бедняга на ней, похоже, запутался в шкоте. Он храбрый малый, не отступается, но понятия об управлении лодкой у него не больше, чем у нашего доктора.

Джек взглянул на лодку. Он прикрыл свой больной глаз и пристально всмотрелся другим, после чего крикнул:

– Мистер Нортон, заскочите на топ с этой подзорной трубой. Посмотрите на бальсу с пурпурным парусом и скажите, что видите. Мистер Уилкинс, красный катер немедленно к спуску.

– Эй, на палубе, – завопил Нортон срывающимся от волнения голосом. – На палубе, сэр. Это доктор, он за бортом – нет, залез обратно – похоже, он потерял румпель.

Бальса, хоть и сверх меры перегруженная, по определению была непотопляемой, и Стивена приняли с самыми сердечными приветствиями, втащив на борт с таким усердием, что он свалился бы на шкафут, если бы Джек не удержал его обеими руками.

– Добро пожаловать на борт, доктор, – вскричал он, и вся команда, презрев порядок и дисциплину, подхватила: «Добро пожаловать на борт – так точно – верно сказано – добро пожаловать на борт – ура, ура!»

Едва оказавшись в капитанской каюте, не дожидаясь, пока Киллик с Падином заберут мокрую одежду и принесут сухую и даже пока сварится кофе, Стивен осмотрел раны Джека Обри: ногу, на которой не стал задерживаться – уродливый шрам, не более того – и глаз, по поводу которого почти ничего не сказал, заметив лишь, что понадобится освещение получше. Позже, когда оба уселись перед ароматными чашками, он продолжил:

– Прежде чем я спрошу тебя, как дела на корабле, как ты сам и как поживают все наши люди, следует ли мне объяснить, почему я вышел вам навстречу столь поспешным и, я бы сказал, безрассудным манером?

– Если тебе угодно.

– У меня были основания не желать привлечения официального внимания к «Сюрпризу», но главной причиной спешки стало наличие некоторых сведений, которые могут подвигнуть тебя действовать, не теряя ни минуты.

– О, в самом деле? – воскликнул Джек, и его здоровый глаз загорелся прежним хищным огнём.

– Когда я покидал Перу из-за неоправданных подозрений одного военного, который превратно истолковал тот факт, что я осматривал его жену – безмерно глупого, но очень могущественного и кровожадного военного...

Эти слова должны были объяснить некоторые особо неожиданные перемещения Стивена, причины которых они оба прекрасно понимали, но расчёт – очень тонкий расчёт – был на то, чтобы удовлетворить любопытство матросов, издавна взиравших на непристойные выходки доктора на берегу со снисходительным пониманием.

– ...Один доверенный друг явился ко мне ночью и, зная, что я служу на британском капере, вручил мне рапорт о трёх американских торговых кораблях, отплывающих вместе из Бостона и направляющихся в Китай. Этот документ он дал мне в качестве прощального подарка вместе с подробными данными об их страховке, портах захода и предполагаемом маршруте, в надежде, что мы сможем их перехватить. В то время и позднее, в течение нескольких сотен миль, я не придавал особого значения этому вопросу, памятуя о непредсказуемости путешествий по морю и, конечно, моего собственного по суше. Но едва я добрался до Вальпараисо, как получил известие от корреспондента моего друга в Аргентине: корабли вышли из Буэнос-Айреса в Сретение с намерением пересечь пролив Лемер и продолжить путь, обогнув острова Диего-Рамирес с юга к концу текущего месяца, а затем направиться на северо-запад к Кантону. Я посмотрел на карту аббата, и мне пришло в голову, что, поставив все паруса и напрягая все силы, мы успеем добраться туда вовремя.

– Похоже, да, – сказал Джек после минутного подсчёта и вышел из каюты. Вернувшись, он воскликнул:

– О Стивен, что нам делать с бальсой и всеми этими бесчисленными ящиками, сундуками и дурацкими узлами, которыми она набита вплоть до того, что у христианского судна считалось бы планширем?

– Умоляю, пусть их предельно осторожно поднимут на борт. Что касается самой лодки, то отшвырните её куда подальше, эту упрямую тварь, с позволения сказать, хоть это и составит чистый убыток в полкроны и восемнадцать пенсов за почти новый парус. Она такая же, как та, что отправляется по четвергам за рыбой для монастыря, построена на той же верфи, и аббат заверил меня, что достаточно потянуть за определённую веревку, называемую escota[38]38
  Шкот (исп.).


[Закрыть], чтобы она пошла быстрее: но это оказалось не так. Хотя, возможно, я не за ту верёвку тянул. На полу было так много ящиков... на самом деле, для меня оставалось так мало места, что я порой чуть не падал в море.

– Неужели ты не мог выбросить за борт те, что больше всего мешали?

– Добрый альмонарий[39]39
  Монах, отвечающий за помощь бедным.


[Закрыть] так крепко привязал их, и вдобавок узлы были мокрыми; и в любом случае – в том, что мешал больше всех, потому что стоял на трёх разных веревках, лежала поганка, моя нелетающая поганка с озера Титикака. Неужели ты думаешь, что я выброшу нелетающую поганку, ради всего святого? Впрочем, монахи обещали молиться за меня, и моего не более чем умеренного умения хватило, чтобы выжить.

За дверью послышался настойчивый кашель Киллика, а затем стук.

– Так это, гости прибыли, сэр, – сказал он; однако, когда его блуждающий взгляд наткнулся на доктора Мэтьюрина, суровое выражение лица сменилось щербатой улыбкой.

– Ты как, справишься с обедом, Стивен? – спросил Джек.

– С любым, – заявил Стивен с глубокой убеждённостью; он только что вернулся из монастыря, и без того необычайно аскетичного, а теперь ещё и пребывающего в покаянном посте; и вполголоса добавил: «Даже если это будет одна из этих чёртовых морских свинок».

Обед начался со свежих анчоусов, которых вокруг было бесчисленное множество, а продолжился стейком из тунца, сносным морским пирогом и, наконец, привычной, но от этого не менее желанной «пятнистой собакой»[40]40
  Разновидность пудинга.


[Закрыть]. Стивен ел молча, как волк, пока не закончился морской пирог; затем, видя, что старые друзья жаждут послушать его рассказы, откинулся назад, ослабил пояс и поведал им кое-что о своём путешествии ботаника и натуралиста на юг от Лимы до Арики, где он сел на корабль до Вальпараисо.

– Но чтобы добраться до Арики, – говорил он, – нам пришлось пересечь очень высокий перевал Уэчопийян, на высоте более шестнадцати тысяч футов, и там мы с моим другом и, увы, ламой попали в то, что в тех краях называют viento blanco – «белый ветер», и погибли бы, не найди мой друг Эдуардо небольшое убежище в скале. В общем, бедная лама умерла, а я получил серьёзное обморожение.

– Это было очень больно, доктор? – спросил Пуллингс, помрачнев.

– Вовсе нет, совсем нет, пока чувствительность не начала возвращаться. И даже тогда повреждения оказались менее серьёзными, чем я ожидал. Одно время я думал, что потеряю ногу ниже колена, но в итоге отделался лишь парой не имеющих значения пальцев. Ибо следует учитывать, – заметил он, обращаясь к Риду, – что стопе для отталкивания от земли и поддержания равновесия необходимы большой палец и мизинец; потерять какой-то из них было бы крайне печально, но если они оба на месте – то всё в порядке. Страус всю жизнь обходится двумя пальцами, и при этом бегает быстрее ветра.

– Разумеется, сэр, – сказал Рид с поклоном.

– Но хотя нога была сохранена, я не мог нормально путешествовать, особенно после того, как удалил пострадавшие фаланги.

– Как вы это сделали, сэр? – спросил Рид, и желая и страшась услышать ответ.

– Ну, долотом, как только мы спустились в деревню. К сожалению, нельзя было позволить им просто отмереть из-за возможного распространения гангрены. На некоторое время я оказался обездвижен; и вот тут-то мой благородный друг Эдуардо проявил своё великодушие. Он велел изготовить особую конструкцию, охватывающую торс человека спереди и сзади, так что можно с удобством сидеть у него за плечами или чуть ниже, лицом назад. Это называется царским креслом; и в таком-то кресле меня переносили по жутким мостам инков, что перекинуты через чудовищные пропасти – качающимся подвесным мостам – и меня всегда несли свежие и сильные индейцы, нанятые моим другом, который сам был индейцем и потомком царственного рода. Он обычно ехал рядом со мной, за исключением тех весьма нередких случаев, когда тропа шла вдоль каменистого края пропасти, где двое не помещались, и много рассказывал о древней империи Перу и величии её правителей. Как я понимаю, – заметил он после того, как прервался и прислушался к шуму бегущей вдоль бортов воды и общему гулу натянутых снастей, мачт, блоков, парусов и реев, – мы наверняка движемся очень быстро?

– Около восьми узлов, я полагаю, сэр, – сказал Пуллингс, наполняя бокал Стивена. – Умоляю, расскажите нам о величии Перу.

– Что ж, если золото само по себе великолепно, а в большом количестве золота определённо есть нечто величественное, то рассказ Эдуардо об Уайна Капаке, Великом Инке, и его цепи вас порадует. Цепь была изготовлена, когда праздновалось рождение его сына Уаскара, для церемонии, во время которой придворные исполняли ритуальный танец – они брались за руки, становились в круг и делали два шага вперёд, затем один назад, таким образом всё приближаясь и приближаясь, пока не окажутся на должном расстоянии для поклона. Однако Инка не одобрял то, что они держат друг друга за руки; он считал это слишком фамильярным, совершенно неподобающим, и приказал изготовить цепь, которую могли бы держать танцоры, таким образом сохраняя строй, но избегая прямого физического контакта, каковой был бы неприличен. Естественно, эта цепь была из золота. Звенья имели толщину с человеческое запястье; длина вдвое превышала длину главной площади Куско, что составляет более семисот футов; а вес был таким, что двести индейцев едва могли приподнять её с земли.

– Ох! – вскричали слушатели, среди которых, разумеется, были Киллик и его помощник Гримшоу; и пока все ещё сидели с раскрытыми ртами, вошёл молодой Уэделл с приветствиями и выражением почтения капитану от мистера Грейнджера – можно ли поставить наветренные лисели? Ветер отошёл на полрумба, и он считает, что от них будет прок.

– О, конечно, мистер Уэделл, – воскликнул Джек. – Пусть ставит всё, не жалея рангоута.

Непонятно, каким образом всему кораблю стало известно, что капитан преследует добычу, и что не только радость от возвращения домой сподвигла его поднять столько парусов и проводить столько времени на палубе, используя малейшее дуновение ветра и то ставя, то убирая кливера и стаксели; как бы то ни было, это стало известно, и никому из офицеров или штурманских помощников не приходилось напрягать голос, а тем более повторять приказы, которые могли бы ускорить продвижение фрегата к высоким южным широтам.

Отчасти выводы были сделаны из того очевидного факта, что доктор, хотя и не мог отличить барк от корабля или мичманский узел от булиня, был не так прост, как казался – это действительно было бы трудно – и что на берегу он не только заливал за воротник или осматривал женщин в одних сорочках, но и иногда подцеплял ценные сведения; однако это не объясняло разговоры о «двух или трёх китайских кораблях из Бостона» или «к югу от Диего-Рамирес», которые столь часто слышались на нижней палубе, вкупе с расчётами, что постоянные пять узлов от полудня до полудня, день за днём, доставят их туда с запасом по времени – такое могло произойти только благодаря намеренному подслушиванию или очень пристальному вниманию ко всем возможным мелочам, вроде изучения капитаном карт пустынных районов к югу от мыса Горн.

Однако мечта о призах, столь естественная для команды военного корабля, была удивительным образом расцвечена и разукрашена рассказом Стивена о большой цепи Инки, рассказом, который не имел никакого отношения к бостонским торговым судам, спущенным на воду двести пятьдесят лет спустя; тем не менее, эта история занимала весь коллективный разум корабля.

– Как думаете, сколько может поднять достаточно крепкий индеец? – спросил Рид.

– Видишь ли, они туземцы, – ответил Уэделл. – И каждый знает, что туземцы могут поднимать чудовищно большие тяжести, хотя сами едва ли выше пяти футов.

– Скажем, два хандредвейта[41]41
  Более 90 кг.


[Закрыть], – предположил Нортон.

– На двести индейцев это получается четыреста хандредвейтов, – сказал Рид, записывая цифру на грифельной доске, которую использовал для черновиков. – Что составляет двадцать тонн или сорок четыре тысячи восемьсот фунтов. То есть семьсот шестнадцать тысяч восемьсот унций. Сколько стоит унция золота?

– Три фунта семнадцать и десять пенсов с полпенни, – ответил Нортон. – Так посчитал мистер Адамс, когда делили последние призовые деньги; и все согласились.

– Три, семнадцать, десять с половиной, умножить на семьсот шестнадцать тысяч восемьсот, – считал Рид. – На доске для этого недостаточно места, и в любом случае это британские унции, а не тройские. Но как ни считай, выходит намного больше двух миллионов фунтов. Вы можете представить себе два миллиона фунтов?

Да, они могли – парк с оленями, дом с эркерами, свора гончих, частный оркестр в изысканном зимнем саду; так же всё это представляли и другие, от рядовых матросов до офицеров; и хотя никто не был настолько наивен, чтобы совмещать две совершенно разные идеи, гипотетические призы далеко на юге приобретали некий дополнительный чарующий блеск, и это при том, что благодаря предыдущим захватам почти каждый на борту уже стал богаче, чем когда-либо в своей жизни, а капитан фрегата и его хирург уже и впрямь ни в чём более не нуждались.

– Есть что-то глубоко постыдное в удовольствии силой отнимать у других людей собственность, – заметил Стивен, настраивая свою надолго заброшенную виолончель. – Отнимать открыто, законно, получая за это похвалы, милости и даже награды. Я подавляю или пытаюсь подавить это чувство всякий раз, когда оно поднимается у меня в груди; а происходит такое довольно часто.

– Будь добр, передай канифоль, – сказал Джек; но прежде чем умчаться в аллегро виваче их любимого Боккерини, добавил:

– Я, возможно, не увижусь с тобой утром: мы почти всё время посвятим артиллерийским учениям. Но ты же, конечно, не забудешь, что я буду у вас в гостях на обеде в кают-компании.

Намёк был более чем прозрачен. Доктор Мэтьюрин настолько углубился в предварительную распаковку, сортировку, регистрацию, обработку и простейшую консервацию коллекций, прибывших на борт с бальсы, что был вполне способен забыть обо всех традиционных обязанностях, кроме тех, что касались ухода за больными, и о светских приличиях. «Он вполне может считать, что команда корабля точно такая же, какой он её оставил», – подумал Джек и, когда они доиграли фрагмент, спросил:

– Полагаю, ты ещё не обедал в кают-компании?

– Ещё нет, – ответил Стивен. – Занимаясь лазаретом и моими коллекциями, которые нужно рассортировать, я почти не выходил на палубу и едва ли у половины команды успел спросить, как дела. Ты даже не представляешь, как легко рвётся кожа, снятая с птицы, мой дорогой друг.

– Тогда, возможно, мне следует рассказать тебе о некоторых изменениях, которые ты обнаружишь. Видаль покинул корабль с двумя своими родичами-книппердоллингами, и его заменил в кают-компании Уильям Сэдлер, отменный моряк. А что касается рядовых матросов, то бедный Джон Проби лишился номера в обеденной группе[42]42
  Выражение, означающее смерть матроса.


[Закрыть] через два дня после выхода из Кальяо.

– Это я знаю. К сожалению, его состояние ухудшалось, несмотря на то немногое, что мы могли сделать для него хинином, железом и микстурой. Но Фабьен весьма любезно сохранил для меня одну из его кистей рук, памятуя о моём интересе к необычному кальцинированию его сухожилий. Фабьен – очень ценный помощник.

Джека до сих пор несколько коробило от высказываний такого рода, так что прошло некоторое время, прежде чем он продолжил:

– И Балкли ты тоже больше не увидишь.

– Шутника-боцмана?

– Его самого. Как ты знаешь, он и в королевском флоте был боцманом; и с тех пор, как на «Сюрпризе» установились флотские порядки, всё больше и больше скатывался к своим старым привычкам. Дерзну предположить, что тебе знакомо слово «капабар»?

– Разумеется. Я же всё-таки не новоиспечённый матросик. Это самая верхушка, наконечник какой-либо высоченной мачты.

– Несомненно. Но обычно мы используем это слово для обозначения склонности боцманов королевских кораблей воровать из судовых припасов всё, что плохо лежит. Я один раз выговорил ему за пропавший верп на Аннамуке и ещё раз за бухту трёхдюймового манильского троса на Моаху, и за Бог знает, сколько всего между ними; и он обещал исправиться. Но в Кальяо он сплавил на сторону несколько кусков цепи, строп для бочек и громоотвод, наш лучший громоотвод Харриса; а когда я указал ему на это, имел наглость оправдать свои действия на том основании, что, как всем известно, металл притягивает молнию, и единственной настоящей защитой является стеклянный шар на топе стеньги. А что касается других вещей, то они-де уже были довольно старыми.

Обсуждение опасностей моря в целом и молний в частности очень походило на разговоры о служебных делах – деяние хоть и менее преступное, чем содомия (каравшаяся смертью), но не намного, и кают-компания бросила несколько нервных взглядов на своего гостя – капитана, ярого поборника морского этикета; но поскольку и по его совершенно благосклонному виду, и по его собственным анекдотам стало ясно, что молния находится по эту сторону границы между добром и злом, данная тема заняла компанию на то немалое время, которое потребовалось, чтобы съесть благородную черепаху и опустошить тарелки.

Теперь, когда торговцы и бывшие заложники покинули кают-компанию, в ней стало не так многолюдно, и обстановка больше приблизилась к флотской: Джек, Стивен и Том Пуллингс были действующими офицерами; Адамс почти всю сознательную жизнь провёл на квартердеке; Уилкинс служил на полудюжине королевских кораблей в качестве мичмана или штурманского помощника; а Грейнджер и его шурин Сэдлер самым естественным образом переняли местные обычаи. Так что разговор лился свободнее, тем более что фрегат находился на пути домой.

– Этот самый корабль был поражён вспышкой молнии возле Пенеду в Бразилии, – рассказывал Стивен. – И потерял мачту, рангоутину, и эту штуку спереди – бушпрот. Я в это время спал, и на мгновение мне показалось, что мы находимся посреди сражающегося флота, настолько сильно грохотало.

– Кто-нибудь погиб, доктор? – спросил Грейнджер.

– Нет, никто.

– А мой кузен Джексон, – начал Уильям Сэдлер, – был помощником плотника на «Дилидженте», когда в него ударила раздвоенная молния около острова Терсди. Три человека погибли на грот-марсе; и он говорил, что тела оставались тёплыми до воскресенья, когда их после церковной службы пришлось отправить за борт.

– В десятом году «Репалс» находился недалеко от Испании, – подхватил Пуллингс. – Был четверг, и все постирали одежду. К вечеру начали собираться густые тучи, и подвахтенные, опасаясь, что дождь зальёт вещи, когда те уже почти высохли, выбежали наверх, чтобы забрать их. Всего одна вспышка, и семь человек упали замертво на палубу, а ещё тринадцать получили ужасные ожоги.

– Когда принц Уильям командовал «Пегасом», – вставил Джек, – одно попадание молнии полностью уничтожило его грот-мачту.

Затем последовали общие рассуждения о молниях: они больше характерны для тропиков – ударяют в некоторые деревья чаще, чем в другие: ивы, ясени, одинокие дубы, их следует избегать – им благоприятствует знойная и душная погода – довольно распространены в умеренном поясе – неизвестны в Финляндии, Исландии и Гудзоновом заливе – предположительно, ещё менее известны возле обоих полюсов, вероятно, из-за северного сияния. Но эти высказывания вместе с размышлениями о природе электрических флюидов были прерваны появлением жареного молочного поросёнка, поданного на великолепном перуанском серебряном блюде, подаренном «Сюрпризу» спасёнными торговцами, и поставленного, согласно обычаю, перед доктором Мэтьюрином, чьё мастерство разделки мяса было хорошо известно большинству присутствующих. Разговор всё более оживлялся: домашние свиньи, как лучше всего их откармливать – дикие свиньи на отдалённом острове в Южно-Китайском море, которыми долгое время питались капитан Обри и его команда – маленькая ручная чёрная хрюшка на ферме отца Пуллингса на краю Нью-Фореста, которая каждое утро находила корзину трюфелей или земляных грибов, как их называют некоторые, подмигивая и ухмыляясь при каждой находке, и при этом ни разу не съев ни одного гриба.

К тому времени, как дело дошло до портвейна, голоса ещё больше повеселели, слово «домой» повторялось очень часто, вместе с предположениями о восхитительных переменах, которые предстоит увидеть в детях, садах, кустарниках и так далее.

– Мой дед, – сказал Грейнджер, – был помощником парусного мастера на «Центурионе», когда коммодор Энсон захватил галеон «Акапулько» в сорок третьем году; он получил свою долю от одного миллиона трёхсот тринадцати тысяч восьмисот сорока двух восьмиреаловых песо, которые на нём взяли – эту цифру я никогда не забуду – и это его очень обрадовало, как вы можете себе представить; но когда он узнал, что они теперь отправляются домой, то сказал, что обрадовался ещё больше.

– Ха-ха, – воскликнул Уилкинс, несколько покрасневший от вина. – Возвращение домой – это очень хорошо, но возвращение домой с полным карманом призовых денег – ещё лучше. Ура мысу Горн!

При этих словах все радостно зашумели, а прислуживающие матросы пересмеивались даже громче допустимого; но Джек снова посерьёзнел, покачал головой и сказал:

– Ну же, джентльмены, не будем искушать судьбу; не следует делать самонадеянных заявлений, которыми можно накликать неудачу. Нельзя продавать шкуру медведя, пока дверь конюшни не закрыта. И не заперта на два оборота.

– Совершенно верно, – воскликнули Пуллингс и Грейнджер. – Совершенно верно. Согласны.

– Что касается меня, – продолжал Джек, – я не буду сожалеть, если мы никого не встретим у мыса Горн. Мы в любом случае должны пройти этим путём; и если спешка не сделает нас богаче, то что ж, мы просто быстрее окажемся дома. Я жажду увидеть свои новые посадки.

– Мне не нравится перспектива прохождения возле мыса Горн, – негромко сказал Стивен. – И вся эта спешка по пути к нему. Этот год во всех отношениях выдался исключительным – над Лимой видели журавлей, которые летели на север! – и погода там у мыса наверняка будет ещё более неприятной, чем обычно.

– Но вы замечательно справляетесь с качкой, доктор, – возразил Адамс. – И если мы продолжим идти как сейчас, то, возможно, достигнем мыса Горн в самое идеальное время для прохода: мне говорили, что будет едва заметная рябь, хоть устраивай пикники на острове.

– Я думаю о своей коллекции, – отозвался Стивен. – Что бы вы ни говорили, но у мыса Горн обязательно будет очень сыро, тогда как мои образцы собраны в одном из самых сухих мест на всём земном шаре. Они нуждаются в пристальном внимании и целых акрах промасленного шёлка, а чтобы их описать, зарисовать, упаковать – потребуется несколько недель кропотливого труда. Когда их без должной подготовки начнёт бросать и швырять на ледяных волнах, всё пропадёт – их первозданная красота померкнет навсегда.

– Что ж, доктор, – сказал Джек, – думаю, что несколько недель я могу вам обещать. Ваши журавли, возможно, были не в своём уме, но пассаты, или, скорее, антипассаты вполне сохранили рассудок, и дуют так равномерно, что даже самые близкие друзья не могли бы пожелать нам лучшего.

И у них были эти обещанные недели, недели идеального хода под парусами, когда «Сюрприз», идя под углом к преобладающему ветру, зачастую делал по двести морских миль между одним полуденным наблюдением и следующим; недели усердной и плодотворной работы для Стивена, который был в восторге от прекрасных и точных акварелей Фабьена, изображающих многочисленные образцы, всё ещё сохранявшие свою красоту; недели азартной гонки для Джека, с вечерами, заполненными музыкой; свежая рыба за бортом и постоянно сопровождающие корабль пингвины. А когда наконец антипассаты стихли и покинули их, то в течение дня эстафету приняли ещё более благоприятные западные ветра.