Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Глава 7
После торжественной архиерейской мессы в кафедральном соборе Лимы девочек, онемевших от гордости и изумления и изрядно окроплённых святой водой, усадили в экипаж. Они расправили свои белые платья и широкие пояса – синие, в честь Девы Марии – и сидели, держа спины прямо, с видом настолько счастливым, насколько это позволяла крайняя степень праведного благоговения: они впервые в жизни услышали величественное звучание органа, и их только что благословил сам архиепископ в митре.
Ступени храма и мостовая опустели; великолепная карета вице-короля в сопровождении сине-алых гвардейцев укатилась в сторону дворца, расположенного всего в пятидесяти ярдах; так что теперь можно было хорошо рассмотреть огромную площадь.
– Там в центре находится самый красивый фонтан в мире, – сказал Сэм.
– Да, отец, – отозвались девочки.
– Видите, как вода извергается из его вершины? – спросил Стивен.
– Да, сэр, – ответили они и больше не осмеливались произнести ни слова, пока не доехали до места, где проживал Сэм – окружённого аркадами двора за университетом, напоминавшего дворы-каре в каком-нибудь из малых колледжей Оксфорда. «Да, отец; да, сэр», – только и говорили они в ответ на рассказ о том, что фонтан имеет сорок футов в высоту, не считая статуи Славы на верхушке; что его окружают двадцать четыре пушки и шестнадцать необычайно тяжёлых железных цепей; что дворец инквизиции уступает по великолепию разве что мадридскому; что две улицы, по которым они только что проехали, были целиком вымощены серебряными слитками в честь прежнего вице-короля; что из-за частых землетрясений верхние, а иногда даже нижние этажи зданий имеют деревянный каркас, заполненный тростником, который оштукатуривают и раскрашивают под камень или кирпичи, рисуя даже швы между ними, чтобы выглядело правдоподобней, и что самое важное при землетрясении – открыть дверь, иначе её может зажать, и ты окажешься погребённым под обломками.
Они стали меньше стесняться и вести себя более естественно после того, как их привели в дом и накормили. Им понравилось, что у слуги Сэма Иполито пояс ещё шире, чем у них, только фиолетовый, как положено церковнослужителю; они обрадовались, когда увидели, что дверь и в самом деле держат приоткрытой с помощью особого клина, а ещё больше – когда обнаружили курьёзное сходство между Иполито и Килликом – такой же недовольный вид, преисполненный сдержанного негодования; такое же обиженное выражение лица и такое же неуёмное желание заставить всех и вся действовать в соответствии с его представлениями о порядке. Но было и существенное отличие: если Киллик во всём, кроме приготовления кофе и простейшего завтрака, полагался на капитанского повара, Иполито был способен устроить превосходный обед без помощи посторонних лиц, за исключением разве что мальчишки-подавальщика.
Однако трапеза была очень ранней, а гости очень молодыми, поэтому еда отличалась предельной простотой: гаспачо, блюдо свежих анчоусов и паэлья; к ним лёгкое ароматное вино из Писко. Затем подали фрукты, включая перуанскую разновидность кремового яблока под названием черимойя во всём её великолепии; девочки накинулись на неё с такой жадностью, что их пришлось сдерживать, и съели столько, что уже едва осилили бы маленькие миндальные печенья, которые должны были завершить их пир, если бы им позволили остаться до конца. Но, к счастью, Иполито уже родился стариком, а Сэм со Стивеном не имели никакого представления о том, как развлекать молодёжь, кроме как положить по тому Евсевия на их стулья, чтобы они могли свободно дотянуться до еды. Их бокалы исправно наполняли вином, а они не менее исправно их опустошали, поэтому, когда ближе к концу трапезы мальчик, стоявший в дверях, позволил себе несколько комичных ужимок за спиной своего хозяина, они не удержались от смеха. Сдавленные смешки переросли в неодолимый хохот, так что они не могли даже спокойно взглянуть друг на друга, а тем более на мальчишку в дверях; поэтому обе испытали известное облегчение, когда их выставили во двор, наказав «побегать и поиграть, но очень тихо, пока Джемми-птичник не приплывёт за вами на шлюпке».
– Ужасно сожалею, отец, – сказал Стивен. – Они никогда прежде такого себе не позволяли, мне бы следовало их выпороть, но сегодня воскресенье.
– Никоим образом, сэр, возлюби вас Господь; было бы бесконечно жаль, если бы им пришлось молчать, подобно кармелиткам – здоровый ребёнок должен время от времени смеяться, иначе что это будет за мрачное существование. На самом деле они очень хорошо себя вели, сидели прямо и правильно пользовались салфетками.
Он передал миндальное печенье, налил кофе и продолжил:
– Что касается настроений в обществе здесь в Перу, то должен сказать, что имеется довольно сильное стремление к независимости, особенно после нескольких непопулярных постановлений нынешнего вице-короля, принятых в пользу рождённых в Испании в пику местным уроженцам. Иногда оно соединяется и с желанием положить конец рабству, но не думаю, что в такой же степени, как в Чили. Ведь рабов здесь раз в десять больше, и многие плантации полностью зависят от их труда; однако немало очень уважаемых и влиятельных людей ненавидят это явление. Я дружен с двумя коллегами, которые разбираются в данном вопросе гораздо лучше меня: один из них отец О'Хиггинс, генеральный викарий и мой непосредственный начальник – он очень, очень добр ко мне; а другой – отец Иниго Гомес, который читает в университете лекции по индейским языкам. По материнской линии он происходит от одной из великих семей инков – уверен, вы знаете, что их здесь по-прежнему много, даже после недавнего отчаянного восстания. Они из тех, кто противодействовал мятежному инке Тупаку Амару, и у них до сих пор немало последователей. Он определённо знает эту часть населения лучше любого кастильца. Вы хотели бы с ними познакомиться? Они оба аболиционисты, но, не сомневаюсь, будут стараться говорить непредвзято.
В кармане Стивена раздался звон часов – они опять воззвали к его сознательности, как и много раз до этого. Он вскочил и торопливо заговорил, понизив голос:
– Послушай, Сэм, я не хочу злоупотреблять доверием твоих друзей и тем более твоим собственным. Ты должен знать, что я яростный противник не только рабства, но и зависимости одной страны от другой – тут ты как человек, воспитанный ирландскими миссионерами, да благословит их Бог, можешь закономерно улыбнуться, но мне действительно противна зависимость любой страны от другой, какой бы она ни была; поэтому власти предержащие могут заподозрить меня в политической, даже подрывной деятельности. Не подвергай себя и своих друзей опасности: потому что в делах, где замешаны те, кого сочтут агентами разведки, или их помощники, даже сама инквизиция покажется воплощением кротости по сравнению с блюстителями существующего строя.
Увидев на лице Сэма сдерживаемую, но вовсе не неожиданную улыбку, и услышав его слова: «Дорогой доктор, вы безмерно откровеннее здешних французов, они настоящие змеи», Стивен продолжил:
– Сэм, скажи мне, где находится улица де лос Меркадорес? Если до неё десять минут, то я опоздаю всего на двадцать.
– Я вас выпущу через конюшню, и тогда это будет третья улица справа; а девочек передам моряку, когда он за ними приплывёт.
Несмотря на своё имя, Паскуаль де Гайонгос был каталонцем; и когда при помощи ряда условных вопросов и ответов Стивен установил его личность, он заговорил именно по-каталонски:
– Я ожидал вас много, много раньше.
– Чрезвычайно об этом сожалею, – ответил Стивен. – Меня задержал необыкновенно увлекательный разговор. Но, любезный сеньор, разве лишние двадцать минут – это чересчур долгое ожидание?
– Я говорю не о двадцати минутах и даже не о двадцати неделях. Эти средства оказались у меня в руках гораздо раньше.
– Да, конечно. Кое-какие сведения о наших планах были переданы испанцам – (Гайонгос кивнул) – поэтому сочли целесообразным, чтобы я отправился на другом корабле и вновь перешёл на «Сюрприз» в условленном месте. Разумный план, и он не должен был вызвать сколь-нибудь существенной задержки; но он не предполагал, что это второе судно потерпит крушение в отдалённой части Ост-Индии, а также то, что неизбежные стоянки на Яве и в Новом Южном Уэльсе поглотят дни, недели и месяцы – и безвозвратно.
– За это время, – сказал Гайонгос недовольно, – ситуация тут совершенно изменилась: теперь Чили намного более подходит для реализации нашего проекта – на самом деле целого ряда мероприятий.
Стивен внимательно посмотрел на него. Гайонгос был крупным, грузным мужчиной старше среднего возраста, он производил впечатление угрюмца и имел лишний вес; в эту минуту жир у него под кожей подрагивал от эмоций, которые он умело скрывал. Его торговая деятельность уже принесла ему богатство; он не стремился что-то получить, и его побуждения казались благородными, если, конечно, к таковым можно отнести ненависть; он ненавидел испанцев за то, как они обращаются с Каталонией, и ненавидел революционную бонапартистскую Францию за разорение своей страны.
– Правительство осведомлено об этом? – спросил Стивен.
– Я представил доклад по обычным каналам, но мне сказали не лезть не в своё дело, дескать, Форин-офис знает лучше.
– Мне знакомо подобное обращение. – Поразмыслив, Стивен, продолжил:
– В данных обстоятельствах я безусловно связан инструкциями: о любых изменениях я смогу узнать только через шесть месяцев, а за эти шесть месяцев с прибавкой нынешней задержки вся выстроенная здесь и в Испании структура уже развалится. Мне придётся сделать всё возможное; и в то же время всеми силами постараться не пускать в ход имеющиеся у нас средства, пока не появится серьёзная уверенность в успехе.
Гайонгос немного помолчал, а затем жестом изобразил покорность и произнёс:
– Если бы Форин-офис был морской страховой конторой, то разорился бы в течение года. Но я должен следовать вашим указаниям, так что организую согласованные встречи, по крайней мере те, которые ещё имеют какое-то значение, как можно скорее.
– Прежде чем обсуждать это, будьте добры, расскажите вкратце о том, как именно изменилась обстановка.
– Во-первых, погиб генерал Мендоса. Его сбросила лошадь, и он умер до того, как его успели поднять. Он был одним из самых популярных людей в армии, особенно среди креолов, и его бы поддержала половина офицеров. Во-вторых, архиепископ: язык не поворачивается говорить такое о столь хорошем человеке и убеждённом аболиционисте, но он постепенно впадает в старческое слабоумие, и мы больше не можем рассчитывать на его полноценную поддержку. В-третьих, Хуан Муньос вернулся в Испанию, и во всех делах, касающихся правительственных запросов, разведки и прочей негласной деятельности, его заменил Гарсиа де Кастро, человек слишком робкий, чтобы быть настолько же продажным, и в любом случае совершенно ненадёжный; он умён, но очень слаб – боится нового вице-короля, боится потерять место. Он не тот, с кем можно вести дела, ни при каких обстоятельствах.
– Отъезд Муньоса меня беспокоит, – сказал Стивен. – Если у Кастро есть доступ к его бумагам, это делает моё положение крайне уязвимым.
– Не думаю, что вам следует беспокоиться, – возразил Гайонгос. – Мы были щедры с Муньосом; но и даже без подарков он был полностью на нашей стороне. Не буду делать вид, что богатые подношения или должности, которые я обеспечил его племяннику и побочным сыновьям, никак на него не повлияли, но он не был слабым и бесхребетным, как этот Кастро, и был способен на решительные действия, чтобы помочь своим друзьям. Сообщения о нашем возможном вмешательстве здесь – к слову, в Мадриде им никогда не придавали серьёзного значения – прежде всего попадали к нему в руки, и он по сути клал их под сукно; это было несложно, потому что тогдашний вице-король собирался уезжать, он был очень болен, и ему осточертела и эта страна, и всё, что с ней связано. А когда появился «Сюрприз» – я имею в виду в первый раз, ещё без вас – он тайно съездил в Кальяо, убедился, что судно действительно является капером, как и было заявлено, а на следующий день официально проинспектировал его и пропустил. Перед отбытием из Перу он уничтожил огромное количество документов. Если какие-то из самых объёмистых обычных безобидных учётных книг и сохранились, вы в них фигурируете только как Доманова; но я в этом сильно сомневаюсь. И не думаю, что имя капитана капера вообще где-то упоминалось.
– Это, несомненно, утешает, – ответил Стивен, прислушиваясь к колоколам за окном. Во всех церквах и часовнях Лимы с разницей не более чем в пару секунд начали звонить «Ангелус» – потрясающая мозаика из звуков; оба мужчины перекрестились и некоторое время сидели молча. Вновь подняв глаза, Стивен заговорил:
– За исключением отдельных структур Церковь не слишком хорошо организованная система, даже вообще не организованная, но иногда наружу прорываются вспышки тонкой и согласованной мыслительной деятельности, и они пугают именно своей неожиданностью. Наверное, нечто подобное можно сказать и об испанском правительстве.
Гайонгос обдумал услышанное и сказал:
– Давайте вернёмся к местной власти. Новый вице-король человек бестолковый, но хочет, чтобы его считали деятельным и усердным; он всецело предан королю, поэтому для нас недосягаем – так же как и люди, которых он привёз с собой, его ближайшее окружение. Но, к счастью, большинство секретарей остались с прежних времён, так что у меня имеются некоторые доклады, которые могут вас заинтересовать. Что касается начальников департаментов, то тут изменений мало, за исключением главы ведомства по делам индейцев, сейчас эту должность занял очень уважаемый человек, друг профессора Гумбольдта и такой же, как он, аболиционист; а в управлении, ведающим торговлей и таможней, заместитель главного инспектора сменил на посту своего начальника, но продолжает мне благоволить, поэтому иногда, благодаря моим обширным связям, мне удаётся посоветовать ему какое-нибудь выгодное дельце, как я поступал и с его предшественником.
Они на некоторое время отклонились от темы, обсуждая торговлю, потому что в этой сфере Гайонгос, имевший агентов и деловых партнёров по всему тихоокеанскому побережью Южной Америки и даже за Панамским перешейком, вплоть до самых Соединенных Штатов, был чрезвычайно осведомлённым собеседником. Он занимался различными видами деятельности, в основном страхованием кораблей и грузов, но иногда подключался к проектам, которые казались ему особенно выгодными; а для успеха таких предприятий первостепенное значение имело точное знание обстановки, общественного мнения и намерений властей в различных провинциях.
– Вам наверняка известно, – заметил он, – что начальствующие лица всех значительных городов, гарнизонов и округов шлют секретные отчёты вице-королю. Муньос первым предложил воспользоваться ими, когда я позволил ему получать долю прибыли от некоторых моих предприятий; и теперь уже стало само собой разумеющимся, что одну из семи копий каждого такого отчёта отправляют мне; в данных обстоятельствах они чрезвычайно интересны, поскольку включают приложение, касающееся политических взглядов и лояльности многих офицеров, служителей церкви и слуг короны.
Он взглянул на Стивена, чтобы оценить эффект от сказанного, и с удовлетворением продолжил:
– Тут мы прямо переходим к армии. Но прежде чем говорить о военных, позвольте уточнить, вы знаете, что здесь есть французская миссия?
– Да, – ответил Стивен, улыбаясь. – Было бы странно, если бы её тут не было. Но мне известно только то, что она существует. Прошу, расскажите, из кого она состоит и какие у них успехи?
– Их пятеро, все они называют себя швейцарцами – швейцарскими католиками. Двое по фамилии Бриссак, их руководитель и его брат – математики, измеряют силу гравитации и высоту различных гор; двое других называют себя натуралистами. Пятый, который очень хорошо говорит по-испански, похоже, занимается только организацией их экспедиций. У них было с собой рекомендательное письмо от Гумбольдта, или якобы от него, поэтому их отлично приняли в университете. Очевидно, что они люди весьма учёные.
– Чего им удалось достичь?
– Не слишком многого. Старший Бриссак, Шарль – человек очень способный, и ему удалось вступить в серьёзные переговоры с некоторыми из тех, кто одобрил бы новые порядки. Но позиция Франции по поводу рабства не нравится людям, с которыми он обычно общается, потому что они аболиционисты, а ещё у него недостаточно денег, чтобы подкупить тех, кто готов на это, и кого есть смысл подкупать. С другой стороны, несмотря ни на что, вообще ни на что, Францию по-прежнему окружает некий привлекательный романтический ореол, и в сочетании с именем Наполеона и идеей независимости это кружит голову некоторым молодым людям; поэтому у двоих натуралистов, которые, как оказалось, участвовали в Итальянской кампании, имеется немало почитателей. Кастро, возможно, входит в их число. Он часто приглашает к себе младшего из них, Латроба, а ещё устроил им поездку в то место рядом с Кито, где останавливался Гумбольдт, оно так высоко в Андах, что можно с первого этажа дотянуться до луны.
– Это наверняка Антисана; если не ошибаюсь, тот дом расположен на высоте более тринадцати тысяч футов. Если французские агенты не в самом деле увлечённые натуралисты, то подъём, должно быть, стал утомительным, крайне утомительным для них. Но Бог мой, какая удивительная возможность! Я так мечтаю увидеть высокие Анды – пройтись по девственно чистому снегу, увидеть кондора в гнезде и пуму в её логове. Не говоря уже о высокогорных камнеломках.
– Я как-то ездил в Кито, – сказал Гайонгос. – Это всего на девяти тысячах; поднимаешься и поднимаешься, всё время вверх, лёгкие разрываются, мышцы ног горят, потому что мула зачастую приходится вести в поводу. Больше никогда и ни за что. Пусть меня лучше инквизиция заберёт. О, смотрите – надо же – вон там, пытается перейти улицу. – (Они сидели на выступающем балконе с жалюзи, так что могли наблюдать за окружающими, оставаясь невидимыми для них.) – Вон тот сеньор в чёрном – фамильяр[28]28
Служащий инквизиции низкого ранга.
[Закрыть] инквизиции. Да, да. Он самый. И вот что я вспомнил: Кастро из марранов, его прабабушка была толедской еврейкой; вероятно, поэтому он так старается снискать расположение вице-короля и в то же время обезопасить себя и с другой стороны.
– Непростое положение, – заметил Стивен. – Марран не может позволить себе иметь врагов: достаточно обвинения в неприязни к свинине или наличия в доме семисвечника, неважно, кем туда принесённого, и за ним явятся фамильяры. Его обвинят в следовании иудейским традициям, а что дальше вы знаете. Кастро лучше бы вести себя тихо.
– Он на это не способен, – ответил Гайонгос, и они вернулись к обсуждению военных: из содержательных замечаний Гайонгоса и упомянутых приложений к отчётам следовало, что среди них многие, особенно из числа капитанов и лейтенантов, отличались идеализмом и поддерживали идею независимости; высших офицеров более заботили власть и личная выгода, а ещё они были склонны к взаимной ненависти.
– Уже сейчас идут ожесточённые споры о том, как должны распределяться посты и должности, – сказал Гайонгос. В то же время он заверил, что есть три относительно бескорыстных генерала, которые, по его мнению, при должном подходе могли бы начать действовать согласованно и ускорить революцию; вероятность этого возрастёт, если поощрить их пожертвованиями, которые помогут завоевать поддержку пяти или шести полков на ключевых позициях.
– Мы можем себе такое позволить, – сказал Гайонгос, – а французы не могут. Но это люди непростые и властные, поэтому прежде всего важно правильно преподнести им план; и в любом случае вам решать, насколько они ценны и как действовать в сложившейся ситуации. Генерал Уртадо намного влиятельнее остальных, и как раз сейчас он в Лиме, не хотите ли отправиться с ним на охоту в пятницу пораньше утром?
– С удовольствием. Полагаю, будет бестактно попросить вас поделиться вашими секретными отчётами?
– На самом деле они очень объёмные, а кроме того, если я могу объяснить их наличие, то кто-то другой за пределами дворца вряд ли. Но если хотите, я могу просмотреть их на предмет чего-то определённого.
– Мне интересно, что в последнее время говорилось в них о генеральном викарии отце О'Хиггинсе, отце Гомесе и отце Панде.
– Теперь, когда архиепископ постепенно сдаёт, генеральный викарий становится самым важным человеком в епархии. Он аболиционист, и был бы всецело на нашей стороне, если бы не порицал насилие и не считал англичан по большей части еретиками. Отец Панда, высокий африканец – его доверенный помощник; он, похоже, не так озабочен по поводу насилия. Несмотря на крайнюю молодость, он, говорят, на очень хорошем счету в Риме, и, похоже, скоро станет прелатом; генеральный викарий необычайно высокого мнения о нём. И он, разумеется, тоже противник рабства. Об отце Гомесе мне известно только то, что он потомок Инки Пачакутека, и его очень почитают индейцы, а также, что он весьма учёный муж, но это уже совсем не по моей части.
– Думаю, я довольно скоро встречусь с ним лично.
– Прекрасно, – отозвался Гайонгос. – А что по поводу этих господ? – он указал на список согласованных встреч.
– В любом случае, утро пятницы отведено генералу Уртадо; и, наверное, разумнее будет в первую очередь пообщаться с генеральным викарием, чтобы разговаривать с остальными, уже зная его мнение.
– Да, это действительно разумно.
Темы первой беседы как будто были исчерпаны, кроме разве что согласования места и времени пятничной поездки, но после недолгого размышления Гайонгос заговорил:
– Возможно, это безумная идея – крайне маловероятно, что у вас будет время – но вы сказали, что мечтаете увидеть высокие Анды: Антисану, Котопахи, Чимборасо и тому подобное. Мне вскоре надо будет отправить курьеров в Панаму и Чагрес через Кито. Я в любом случае предложил бы воспользоваться ими, если вам нужно отправить письма с Атлантического побережья Панамского перешейка; но у меня возникла мысль, что подготовка некоторых встреч может затянуться – посыльным надо будет добраться до Куско или Потоси, например, и вернуться обратно – и возможно, вы успеете доехать с курьерами до Кито; они люди надёжные, знают дорогу и смогут показать вам впечатляющие виды – снег, горы и лёд, вулканы, медведей, гуанако, викуний, орлов…
– Вы вводите меня в необыкновенное искушение: мне бы очень этого хотелось. Я так сильно люблю горы, – сказал Стивен. – Но не могу пойти на такую сделку с совестью. Поэтому нет. Боюсь, придётся подождать до того, как наши планы воплотятся в жизнь. Но я, конечно же, обременю ваших людей своими письмами, если позволите; я вам очень, очень признателен, мой дорогой сеньор.
На протяжении многих дней держался восточный ветер, и теперь немаленькие волны катились поперёк течения, направляющегося на север, отчего «Франклин» раскачивало во все стороны с непривычной силой; обычно при подобной качке общий сбор команды не объявлялся, но это было первое воскресенье, когда Джек вполне уверился, что его раненая нога выдержит такое испытание, и поэтому решил не отступать от традиций. На завтраке команде передали приказ «приготовиться к смотру», и теперь боцман орал в люки: «Эй, все слышат? Подготовиться к смотру в пять склянок. Парусиновые робы и белые штаны», а его единственный оставшийся помощник ревел: «Эй, слышите? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок». Многие матросы были старыми сюрпризовцами, они привыкли к воскресному сбору с незапамятных времен, он являлся такой же частью флотской жизни, как сушёные бобы по средам, четвергам и пятницам, поэтому заранее выстирали и подготовили свои лучшие рубахи, а в субботу вечером или с утра в воскресенье расчесали косицы и заново заплели их друг другу до или после визита к корабельному цирюльнику. Оставалось только переодеть в казённые робы несчастных растерянных негров, причесать их и по возможности привести в порядок, утешая словами вроде «всё в порядке, парень, не беспокойся» и похлопывая по спине или по плечам, а так все были полностью готовы.
Готов был и капитан. Он уже собирался натянуть парадные бриджи, когда Киллик через открытую дверь закричал:
– Нет. О нет, сэр, подождите. Сначала я посмотрю эти ваши раны и этот ваш глаз. Так приказал доктор, сэр, вы про это знаете. Приказ есть приказ.
Подавляющее моральное преимущество было на его стороне, поэтому Джек сел и предъявил бедро с чертовски большим разрезом, который поначалу сильно болел, но теперь уже неплохо зажил, как и рана на голове, хотя походка пока оставалась неуклюжей. Киллик нехотя признал, что наложить мазь будет достаточно, но, размотав повязку на глазу капитана, воскликнул:
– А тут нужны и мазь, и капли – выглядит ужасно: как яйцо-пашот, только с кровью; и вот что, сэр, я, пожалуй, добавлю в капли немного «Грегори».
– Что ещё за «Грегори»?
– Сэр, ну все знают «Патентованное жидкое средство Грегори»: оно очищает гуморы. А разве эти гуморы не нужно очистить? Конечно нужно, непременно. Никогда прежде подобной жути не видел. Боже сохрани!
– А доктор что-то говорил про это патентованное средство Грегори?
– Так это, я намазал немного на рану Баррета Бондена, там был кошмарный глубокий разрез, такое только в лавке мясника увидишь. А гляньте теперь: всё чистенько. Давайте, сэр. Оно пощиплет, но это ничего, это для вашей же пользы.
– Тогда совсем чуть-чуть, – разрешил Джек, которому на самом деле было знакомо «Средство Грегори», равно как и «Надёжная мазь Харриса», «Проверенный арроурут Кэри» и сера с патокой по пятницам, а также другие столпы домашней медицины, составлявшие такую же часть жизни на суше, как на море корабельные сухари и воскресные смотры.
Киллик, при всех его бесчисленных недостатках, изредка мог проявить определённую деликатность – он очень осторожно надел шляпу на голову Джека поверх свежей повязки, и капитан за четверть часа до пяти склянок предполуденной вахты начал тяжело подниматься по сходному трапу, приостанавливаясь на каждой ступеньке. День был необыкновенно хорош – ясный, безоблачный, с бескрайним небом, синева которого казалась глубже и однороднее, чем обычно, а море в тех местах, где не было белых бурунов, имело ещё более тёмный оттенок, настоящий королевский синий. Ветер по-прежнему дул строго с востока и довольно громко завывал в такелаже, и хотя «Франклин» мог бы поставить брамсели, он вместо этого лежал в дрейфе, кренясь на неровной морской глади под обстененным грот-марселем и уравновешивающей его бизанью. С подветренной стороны от него лежал недавно захваченный приз – торговец мехом, шедший с севера, судно широкое и удобное, но, естественно, неспособное держаться круто к ветру и вдобавок совершенно утратившее способность к лавированию из-за крайне обросшего днища, так что капитан Обри ждал возвращения юго-восточных или юго-юго-восточных пассатов, чтобы отвести его в порт. Груз его не представлял собой ничего особенного: они рассчитывали заполнить трюм тюленьими шкурами на острове Мас-Афуэра, но те немногие из сюрпризовцев, кто ходил в Нутку, побеседовав с пленниками, узнали, что благодаря одним каланьим и бобровым мехам доля моряка первого класса составит примерно девяносто три испанских доллара; поэтому настроение на корабле в ожидании капитанского смотра было радужное.
Вахта правого борта уже принесла свои вещевые мешки и сложила из них на ростерных бимсах невысокую пирамиду, а вахта левого борта ещё выкладывала свои аккуратным квадратом на квартердеке, когда Джек появился на палубе. Так же, как и тысячу раз до этого в подобных случаях, он взглянул на море, небо и брасопку реев – в буквальном смысле одним глазком, потому что второй, даже не будучи забинтован, не выдержал бы столь яркого света, он даже в полумраке спальной каюты видел с трудом и нечётко. Капитан тоже уловил настроение матросов, и, несмотря на постоянную мучительную боль и беспокойство, часть их весёлости передалась ему.
Пробили пять склянок; он кивнул Видалю, теперь исполнявшему обязанности первого лейтенанта, и тот скомандовал: «Бить сбор!». В команде не хватало множества людей, поскольку их отправили на другие суда, так что приказ не потребовал обычного неоднократного повторения, хватило раскатистого грохота барабана. Новые временно назначенные офицеры, большинство из которых были из шелмерстонских шкиперов, доложили, что в их отрядах все «присутствуют, подобающе одеты и чисты».
Видаль пересёк палубу и, сняв шляпу, сообщил:
– Все офицеры доложились, сэр.
– Тогда, если не возражаете, давайте обойдём корабль, – сказал Джек.
И они отправились в обход обычным порядком, разве что Бонден, как рулевой капитанской шлюпки, сопровождал их, дабы Обри, не видящий одним глазом, не оступился; и хотя при захвате «Аластора» рёбра и грудина Бондена оказались выставлены на общее обозрение, рана быстро зажила, а его сотоварищи по-моряцки позаботились, чтобы она больше не открылась: его торс сперва обмотали холстиной, намазанной свиным жиром, затем в два слоя парусиной номер восемь и ещё в два – парусиной номер четыре, а поверх всего наложили широкий плетёный жгут из белого марлиня, с прочными завязками на концах – их с такой силой затянули с помощью драйка, что дышать можно было только животом.
Первый отряд состоял из ютовых и шкафутных под командованием Слейда, туда попало большинство чёрных рабов с «Аластора», что было вполне естественно, потому как они, будучи людьми исключительно сухопутными, годились только для того, чтобы в хорошую погоду драить, мыть и протирать палубу или под строгим надзором выбирать концы; Джек внезапно осознал, что не помнит их имён и не в состоянии отличить одного от другого, а также придумать, что им сказать. Они были дочиста вымыты, буквально до блеска, и безукоризненно одеты в новые парусиновые робы и штаны; им объяснили, что надо стоять прямо и снять шляпы, но выглядели они беспокойно и совсем не радостно, глаза тревожно бегали. Следующая группа включала ещё двоих чёрных и несколько франклинцев, и хотя Джек достаточно неплохо помнил имена белых, он удивился, увидев их в этом отряде. Но его подчинённым приходилось выполнять столько разных задач, то и дело перемещаясь с одного корабля на другой, что любой капитан, даже не будучи раненным в голову и вынужденным застрять на какое-то время в своей каюте, мог бы запутаться. Когда он перешёл к артиллеристам и баковым матросам, стало лучше: это были самые возрастные матросы, но командовал ими, как ни смешно, Рид, у которого до сих пор ещё ломался голос; но Джек по-прежнему испытывал беспокойство, когда спустился со своими сопровождающими вниз, чтобы осмотреть камбуз, жилую палубу и всё прочее – он всегда считал прямой обязанностью офицера знать своих людей, их вахты, звания, на что они способны и, конечно, как их зовут и какому отряду они относятся. Вместе с Видалем и Бонденом, который следовал чуть поодаль, он снова вышел на свет дня и прошагал мимо оставшихся пленных моряков и далее на подветренную сторону квартердека, где стояли пленные офицеры.
