Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
– Сэр, – снова сказал Уилкинс. – Фрегат положил руль на левый борт.
Джек снова кивнул. Американец изначально находился у «Сюрприза» под ветром; теперь у него не осталось никаких шансов обойти айсберг с наветра, и он намеревался ударить по «Сюрпризу» как можно сильнее и покалечить, прежде чем тот окажется вне досягаемости. Джек пожал плечами: его курс теперь был окончательно определён, и он снова отвёл руль, не отрывая взгляд от полосы зелёной воды, как будто это высокая живая изгородь, за которой Бог знает что, а он несётся к ней галопом. Он заметил, как белый прибой плещет в белый лёд у подножия айсберга, как ещё более белый альбатрос пересекает волны зыби, и ещё до того, как бортовой залп американца достиг слуха, его сотрясло и оглушило чудовищным грохотом льда, обрушившегося с ледяной горы; он почувствовал, что корпус корабля задрожал, а затем проскрежетал по затопленному подножию айсберга, и увидел, как бизань-мачта, простреленная в двух местах, качнулась, переломилась и медленно повалилась за борт.
– Топоры, топоры, – проревел он. – Обрубить все снасти. Живо, живо.
Ванты, фордуны, прочий такелаж – всё было перерублено; корабль пронёсся мимо ледяного утёса, задев его грота-реем, и вышел на открытую воду; море перед ними было свободно на добрых три мили. А дальше множество других ледяных островов.
Фрегат прекрасно слушался руля; он полностью сохранил ход; и между ним и вражескими пушками теперь лежала огромная масса льда. Джек ощутил некую путаницу в голове: в каком именно порядке всё произошло? Но это уже неважно. Корабль на чистой воде. Он послал Рида попросить плотника замерить уровень воды в льяле, а затем огляделся в поисках разрушений на палубе. Их оказалось на удивление мало. Бизань-мачта была снесена начисто, и боцман вместе с помощниками связывал и сплеснивал снасти.
– Какие потери в людях? – спросил Джек Уилкинса.
– В этот раз никаких, сэр. Разошлись со льдом впритирку.
На корме появился улыбающийся и непривычно разговорчивый Пуллингс со свайкой в руке.
– Поздравляю с проходом, сэр, – сказал он. – В какой-то момент я уже решил, что не получится, чуть сердце не выскочило. А потом, когда рухнул лёд, подумал: «Конец тебе, дружище Пуллингс». Но, однако, обошлось.
– Ты видел, что произошло?
– Ну да, сэр. Я только высунулся из люка, когда янки открыл огонь: сначала с точной наводкой – один раз попали в бизань под чиксами – а затем, когда мы огибали айсберг, из всех остальных пушек одновременно, и некоторые из ядер попали в лёд, или, может быть, просто сотрясли воздух; в любом случае, вся эта подобная колокольне громадина рухнула, тысяча тонн, дерзну предположить. Я никогда ничего подобного не видел и не слышал. Плюхнулась в наш кильватер, промочила всех до единого; и какие-то шальные осколки попортили резьбу на гакаборте.
Джек осознал, что он действительно сзади весь мокрый, и как будто ещё немного оглушён невообразимым грохотом. Он сказал:
– Жаль бизани. Но задержись мы хоть на минуту, чтобы её спасти – угодили бы прямо в айсберг. И так-то изрядно проскребли днищем, я переживаю за медную обшивку. Да, мистер Рид?
– Если позволите, сэр, Чипс говорит...
– Что это значит, мистер Рид?
– Прошу прощения, сэр. Мистер Бентли докладывает, что в льяле два дюйма, не больше.
– Очень хорошо. Том, нам придётся идти фордевинд или близко к этому, пока не сможем установить временную бизань. Выбери наших самых старых китобоев и посылай их по очереди в воронье гнездо, чтобы они подыскивали путь сквозь лёд: его страх как много с подветренной стороны. Пусть подготовят крепкий ледовый кранец; и поскольку мы вряд ли увидим этого громилу, – он кивнул на запад, – пока он дважды не сменит галс, пусть разожгут огонь на камбузе и накормят матросов.
– Он может счесть своим долгом поспешить обратно для защиты конвоя, – заметил Пуллингс.
– Будем надеяться, что у него очень сильное, просто безграничное чувство долга, – отозвался Джек.
* * *
И действительно, большой американец обогнул ледяной остров только ближе к вечеру. Его верный бриг не только потерял рей, простреленный прямо посередине, но и получил пробоину от девятифунтового ядра прямо под ватерлинией; в неё теперь лилась вода с ледяной кашей. К этому времени «Сюрприз», удерживая ветер в одном-двух румбах от правой раковины, в зависимости ото льда, прошёл десять миль по прямой – на самом деле, конечно, больше, с учётом манёвров для обхода айсбергов и плотных ледяных полей – и именно с этого расстояния, когда туман в основном рассеялся, его дозорный наконец увидел большого американца. Однако тому тоже придётся миновать все эти извилистые проходы и обойти те же ледяные острова, так что Джек сел за свой запоздалый ужин с лёгким сердцем, насколько такое было возможно при потере мачты, в присутствии активного и предприимчивого врага и при наличии впереди огромного количества льда в виде плавучих островов или массивных льдин.
Он уже сходил в лазарет, чтобы осмотреть весьма умеренные потери – два ранения щепками, одно из них у вечного неудачника Джо Плейса; один человек впал в кому из-за удара падающим блоком, но была надежда, что всё обойдётся; и у одного пальцы ног и кости плюсны были раздавлены при откате орудия – и сказал Стивену, что обед будет готов к восьми склянкам, добавив: «Это четыре часа, как ты знаешь», на случай, если всё же не знает.
Однако Стивен не подвёл и при первом же ударе колокола торопливо вошёл, вытирая руки.
– Прошу прощения, если я тебя задержал, но мне всё-таки пришлось отрезать эту ступню: слишком много раздробленных костей. Пожалуйста, расскажи, как у нас дела.
– Неплохо, благодарю. «Американец» в десяти милях за кормой, и вряд ли сможет догнать нас до наступления темноты. Позволь, я положу тебе кусочек этой рыбы, похоже, это какая-то родственница трески.
– Мне сказали, что мы потеряли мачту. Это может как-то фатально помешать нашему продвижению – снизить скорость хода, скажем, на треть?
– Надеюсь, что нет. Когда мы идём полным ветром, бизань оказывает на удивление незначительное влияние; и меньшее, чем можно было бы подумать, при крутом бейдевинде. А вот при ветре с траверза равновесие будет нарушено, и корабль начнёт досадным образом уваливаться; в открытом океане при сильном боковом ветре я бы не стал состязаться даже с сельдевым ботом. Но я надеюсь, что западный или юго-западный ветер продержится до тех пор, пока остатки чувства ответственности не заставят капитана этого фрегата вернуться к своему конвою.
– Не думаю, что эти корабли – его конвой; полагаю, они встретились случайно, скажем, в Рио-де-ла-Плата. Но это несущественно, поскольку я убеждён, что теперь он будет их защищать. Дорогой мой, ты выглядишь крайне измотанным; и аппетит у тебя пропал. Выпей ещё бокал вина и вдохни как можно глубже. Я дам тебе вечером дозу успокоительного.
– Нет, Стивен; большое спасибо, но не нужно. Я не пойду спать; и даже в дрейф не лягу. Я не могу допустить, чтобы этот тип – на редкость решительный и кровожадный тип – подкрался ко мне ночью. Так что мне скорее пригодится кофе, а не успокоительное, пусть даже и данное с самыми благими намерениями. Давай-ка займёмся этими отбивными. Я люблю отбивную из подвяленного мяса, из баранины, которую как следует подержали под солнцем, переворачивая дважды в день.
Отбивные из хорошо провяленного мяса поддерживали Джека всю ночь, которую он провёл в вороньем гнезде, где его если не согревали, то, по крайней мере, спасали от смерти сменявшиеся время от времени китобои, а раз в час преданный Киллик или его помощник являлись подкрепить его силы – они поднимались наверх в рукавицах, держа в зубах верёвочную петлю с подвешенной на ней уродливой жестяной кружкой с кофе.
Ночь стояла довольно ясная, особенно на высоте десяти или двадцати футов над поверхностью воды; умеренная для этих мест зыбь; и, прежде всего, благословенная луна, которая только что прошла полную фазу и сияла так ярко, как это бывает лишь при сильном холоде. Вахтенные на палубе, закутанные в штормовки, с натянутыми на головы фланелевыми рубахами, были готовы отталкивать плавающие глыбы льда уцелевшими рангоутными деревами; китобои давали советы, в какое именно разводье следует направиться; и таким порядком «Сюрприз» осторожно пробирался на северо-восток, держась как можно севернее. Несмотря на прочный ледовый кранец и старания тех, кто занимался отталкиванием льда, фрегат перенёс несколько опасных столкновений с крупными, глубоко сидящими в воде льдинами, и не раз Джек Обри, высоко сидя в своём гнезде, дрожал, буквально дрожал от сильного холода, усталости и крайнего напряжения, которого требовало управление судном на пути через этот потенциально смертельный лабиринт; он был уже не так молод.
Он стал ещё старше к чудесному восходу солнца: оно поднималось по ясному небу, которое вскоре стало светло-сапфирово-голубым, в то время как море приобрело более глубокий оттенок, а ледяные острова в некоторых местах казались чисто розовыми, а в других – ярко-ультрамариновыми. Но там, в семи милях или меньше, значительно дальше к югу, торчал упрямый американец. В этом свете его корпус казался чёрным; и он уже начал прибавлять парусов.
Джек перемахнул через край вороньего гнезда, но едва схватился за стень-ванты, как его занемевшая от холода рука соскользнула на ледяной корке; он бы упал, но сказался многолетний опыт – ноги мгновенно обвили ванту ниже и удержали его в решающий момент.
На палубе он сказал:
– Том, когда матросы позавтракают, давайте отдадим рифы и поставим фор-брамсель. Взгляни на этого парня, – он кивнул в сторону юга, – у него лисели по обоим бортам, сверху донизу.
– Осмелюсь заметить, что на данный момент перед ним полоса чистой воды; но надо сказать, что вон то ледяное поле выглядит совершенно сплошным, – проговорил Пуллингс с надеждой, и они оба покачнулись, когда «Сюрприз» налетел на очередную тяжёлую льдину.
В капитанской каюте горела подвесная жаровня, а на стол подали ещё кофе, бесконечное количество яиц с беконом, тосты и весьма приличный перуанский апельсиновый мармелад. Джек, раздевшись до жилета, вбирал всё это в себя вместе с теплом, но беседу почти не поддерживал, заметив лишь, что видел альбатроса, нескольких тюленей и огромного кита. Стивен произнёс несколько не связанных между собой фраз о ледяных островах и внезапном изменении цвета в том месте, где раскололся лёд, когда какая-то большая масса его падает в море.
– Я наблюдал это в подзорную трубу, – сказал он и замолк, потому что голова Джека опустилась на грудь.
– Если позволите, сэр, – вбегая в каюту, вскричал Рид, радостный, как дитя. – Капитан Пуллингс спрашивает, не хотите ли вы выйти на палубу.
– А? – очнулся капитан Обри.
Рид повторил, и Джек тяжело поднял со стула свои семнадцать стоунов. Рид провёл его, моргающего спросонья, на корму, передал подзорную трубу и сказал:
– Вот, сэр: прямо с наветра.
Джек посмотрел, переставил подзорную трубу к здоровому глазу, снова посмотрел, и его усталое лицо озарилось широкой улыбкой; он топнул по промёрзшей палубе и воскликнул:
– Он начал считать цыплят, не заперев конюшню, ей-Богу! Ха-ха-ха! – потому что большой фрегат стоял неподвижно, с парусами, взятыми на гитовы; на нём спускали шлюпки.
– Эй, на палубе, – окликнул дозорный, один из китобоев «Сюрприза». – Сэр, они зашли в разводье в ледяном поле, а там тупик, вроде как. Сквозного прохода нет, ха-ха-ха. И им придётся буксировать его назад три мили против ветра, ха-ха-ха! – И, понизив голос, обратился к своему напарнику на фок-мачте:
– Ох и огребёт же их дозорный, чёртов жалкий содомит, ха-ха!
Далёкий корабль выстрелил из пушки под ветер, вспугнув стаю антарктических поморников с дрейфующей туши мёртвого кита.
– Противник выстрелил из пушки с подветренной стороны, сэр, с вашего позволения, – доложил сигнальный мичман.
– Да что вы говорите, мистер Рид, – отозвался Джек. – А теперь, как я вижу, он подаёт сигнал. Будьте так любезны, прочтите его.
Нортон шагнул вперёд; Рид положил подзорную трубу ему на плечо, навёл фокус и сообщил:
– Буквенный, сэр: наш алфавит. С, Ч, А, С, Т, Л, И, В, О, Д, О, Й, Т, И, сэр.
– Надо же, – воскликнул Джек. – Как это мило. Ответьте: «Вам того же». Кто у них президент, Том?
– Мистер Вашингтон, я полагаю, – ответил Пуллингс, немного подумав.
– «Приветствия мистеру Вашингтону» будет длинновато. Нет, оставьте как есть, мистер Рид; и дайте ответный выстрел. Том, – продолжал он, – давайте больше не будем спешить, а продолжим потихоньку идти на ост-норд-ост, пока не выйдем из этого чёртова льда. Незачем торопиться навстречу гибели, наподобие шайки безумцев или габардинских свиней[43]43
См. Евангелие от Марка, гл. 5. Джек имеет в виду притчу про свиней из «страны Гадаринской».
[Закрыть]. Потихоньку, капитан Пуллингс; а днём займёмся временной мачтой.
Окончательно успокоившись, Джек сразу же отправился спать в тёплую каюту и не пошевелился до самого обеда, когда он проснулся освежённым, с ясной головой и осознанием того, что судно уже несколько часов не задевало лёд; он прошёлся по палубе, заметил, что, хотя небо на северо-востоке хмурится, море так же свободно ото льда, как Ла-Манш, и только далеко-далеко на юге ещё виднелся лёд и отсветы от него, а линию горизонта прорезали большие дрейфующие острова, и стал расхаживать по квартердеку, пока не услышал сварливый, на грани невежливости, недовольный голос своего стюарда:
– Так это, кок говорит – когда ж он наконец придёт-то, всё ж стынет, портится, пропадёт ведь?
После обеда Джек, Пуллингс и мистер Бентли совещались по поводу временной бизань-мачты; теперь стало очевидно, насколько существенными оказались потери при недавнем шторме. Хотя судно было битком набито ценными товарами, такими как амбра и золотая парча, взятыми с «Аластора», звонкой монетой, в основном сундуками с серебром, а также провизией – её количеству, а прежде всего качеству подивились бы даже на флагмане эскадры – от запасного рангоута почти ничего не осталось.
– После бесконечных стенаний и разных «ах если бы», – говорил Джек, пока они со Стивеном устраивались, чтобы помузицировать, – мы решили, что из мачты баркаса и заготовки для поручня получится соорудить подобие мачты с гафелем, достаточное, чтобы поставить более-менее приемлемый парус. Во всяком случае, его хватит, чтобы с умеренной скоростью идти против ветра, не подвергая чрезмерной нагрузке рулевые крюки; и если это не изящное решение, то в чём тогда, чёрт побери, изящество?
– Что такое рулевые крюки?
– Это такие вытянутые штуки на передней кромке руля, которые вставляются в проушины или петли, как мы говорим, позади ахтерштевня, чтобы руль мог поворачиваться, как дверь на шарнирных петлях.
А когда они доиграли пьесу – нежный, медитативный дуэт из анонимной рукописи, купленной на аукционе – он сказал:
– Господи, Стивен, только вспомни, как мы ещё недавно охотились за этими китайскими кораблями, и какими дураками мы бы выглядели, если бы захватили их, а потом на нас с наветра накинулся бы этот дьявольский огромный фрегат с восемнадцатифунтовками и с бригом; и принимая во внимание, что нам повезло отделаться всего лишь потерей бизани – ну, это заставляет задуматься.
– Не знаю, смогу ли я зайти настолько далеко в своих рассуждениях, – отозвался Стивен.
– Что ж, прекрасно, прекрасно. Можешь иронизировать сколько угодно; но я считаю, что мы очень удачно отделались. Я, например, даже не предполагал, что мы сегодня сможем отправиться в постель и спокойно поспать.
Они спали спокойно, глубоким сном, как спят люди, крайне утомлённые физически, но умиротворённые и очень сытые – по крайней мере, до наступления кладбищенской вахты. На залитой лунным светом палубе Уилкинс сообщил Грейнджеру, который пришёл сменить его в восемь склянок:
– Принимайте вахту: зарифленные нижние паруса, фор-марсель без рифов; курс норд-ост-тень-норд; приказы капитана в ящике нактоуза. – Затем неофициальным тоном:
– Возможно, вас немного промочит где-то через час.
– Да, – сказал Грейнджер, также глядя на северо-восток, где низкие тёмные облака полностью закрыли небо. – Осмелюсь утверждать, что так и будет. Капли дождя и этот отъявленный холод меня разбудят. Господи, как же крепко я спал, и как мне было тепло!
– Мне тоже станет тепло через пару минут. И день и ночь действительно выдались тяжёлыми. – Уже ступив одной ногой на трап, он приостановился и спросил:
– А что, в этих широтах молнии – необычное явление?
– О, я их видел довольно часто, – ответил Грейнджер. – Не так часто, как в тропиках, но частенько. Просто в этих краях вы стараетесь поменьше быть на палубе, поэтому, возможно, они и кажутся гораздо более редкими.
Пробили четыре склянки, и начался снег: «Сюрприз» шёл с умеренной скоростью в пять узлов.
Шесть склянок; ветер усилился и стал таким переменчивым, что однажды паруса едва не обстенило. Грейнджер наглухо зарифил фор-марсель, и почти сразу после этого небо полностью заволокло тучами – ни луны, ни звёзд – и неожиданно обрушился ливень со снегом, настолько сильный и продолжительный, что вода била из подветренных шпигатов широкими потоками, а вахта сгрудилась под срезом квартердека, и даже оказалось невозможно пробить семь склянок.
Однако была именно половина четвёртого утра; так сказали часы Стивена, и пока они вызванивали время, Стивен во второй раз в жизни и на том же самом корабле проснулся от грохота или, точнее, мешанины громких звуков, которые мгновенно узнал. Во фрегат определённо попала молния.
Действительно, это была молния. Грот-мачта оказалась полностью разбита, её обломки улетели в море: реи, впрочем, лежали поперёк корабля и не были повреждены, как и фок-мачта. Корабль тут же увалился под ветер, несмотря на все усилия рулевых; но поскольку снег и дождь успокоили море, он шёл вполне ровно, хотя и не управлялся, и Стивена вскоре вызвали в лазарет.
Пострадавших было всего трое: один, книппердоллинг по имени Айзек Рэйм, внешне казался невредимым, если не считать чёрного пятна размером с шиллинг над сердцем, но полностью лишился чувств – прислушиваясь к его совершенно беспорядочному сердцебиению, Стивен покачал головой – и ещё два матроса получили странные ожоги. Эти ожоги, хотя и поверхностные, доставили много хлопот; они были обширными, целиком покрывали спины людей густой ветвистой сетью расходящихся линий, и Стивену, Падину и Фабьену потребовалось так много времени, чтобы перебинтовать их, что, когда Стивен явился в капитанскую каюту к завтраку, на стол уже падал бледный дневной свет.
– Весёленькое дельце, однако! – воскликнул Джек. – Ничего так передряга. Выпей чашечку, – продолжал он, наливая кофе. Его голос казался весёлым, как будто потеря грот-мачты не имела большого значения; да так оно и было в сравнении с тем, что последовало дальше.
– Когда закончим завтракать – пожалуйста, возьми бекон и передай мне тарелку – я покажу тебе нечто из ряда вон выходящее. У нас снесло руль.
– Ох, ох! – воскликнул Стивен в ужасе. – Мы что, не управляемся?
– Не буду тебя обманывать, брат: руля у нас нет. Помнишь, ты спрашивал меня о рулевых крюках? – (Стивен, по-прежнему очень обеспокоенный, кивнул.) – Ну и, похоже, в какой-то момент нашего рокового прохода через дрейфующий лёд, должно быть, большой льдиной выбило крюки из петель, если не все, то большинство из них, и раздробило деревянные чаки, так что руль повис практически только на румпеле. Мы этого не заметили, поскольку почти не трогали его, пока шли с попутным ветром; но когда молния ударила в оголовок и расщепила руль до ватерлинии, он попросту отвалился. – Джек указал на разбитый обугленный оголовок руля, прикрытый куском парусины.
– Есть ли какие-то способы исправить подобное положение дел?
– О, я уверен, мы что-нибудь придумаем, – заявил Джек. – Я могу побеспокоить тебя насчёт мармелада? Знатный мармелад, надо признать; хотя и не такой вкусный, как у Софи.
В моменты, когда по ходу плавания возникали какие-то невыносимые трудности, Стивен нередко слышал от Джека, что «нет смысла ныть»; но он ещё ни разу не наблюдал у него подобной беззаботности, или даже того, что прямо-таки подмывало назвать безответственным легкомыслием. Насколько такое поведение могло считаться обязанностью капитана в практически безнадёжной ситуации? Насколько естественной такая реакция была для Джека? Он не из тех, кто склонен к театральным позам. Насколько ситуация безнадёжна на самом деле? Стивен мог путать брасы с крюками, а петли со стропами, но ему хватало знаний о море для понимания того, что судно вдали от суши с одной мачтой и вообще без руля находится в очень скверном положении; более того, его познания в морском деле, хотя и ограниченные, говорили ему, что паруса на единственной мачте на носу могут двигать судно без руля только прямо по ветру, что ветер в этих широтах почти всегда западный, и что впереди нет никакой земли, разве что они обогнут весь земной шар и придут снова к мысу Горн.
Он не любил спрашивать напрямую, но всё же задавал эти вопросы разным сотоварищам; к его огорчению, все они неизменно соглашались с ним.
– Ах, доктор, дела очень плохи, – подтвердил Джо Плейс.
– Не знаю ничего хуже потери руля в пяти тысячах миль от суши, – сказал мистер Адамс. – Потому что в наших условиях Южную Америку за сушу можно не считать, так как она у нас прямо против ветра.
В то же самое время он неоднократно замечал у многих людей на корабле такую же весёлость и нечто похожее на внешнее безразличие, даже у такого желчного типа, как Киллик. «Неужели я всё это время бороздил океан в компании стоиков?» – размышлял он. «Или я как-то чрезмерно робок в силу своего невежества?»
В то же время из частых контактов с простыми матросами – а его отношения с ними носили совсем иной характер и в некотором смысле были гораздо более близкими, чем у любого другого офицера – он извлёк кое-какие отрывочные сведения, представившие ситуацию в совершенно ином свете; во всяком случае, с моральной точки зрения. Нижняя палуба прекрасно знала, что Видаль и его ближайшие родичи-книппердоллинги тайно вывезли Дютура на берег; и была осведомлена, что, оказавшись на берегу, Дютур каким-то образом донёс на доктора, чем подверг его жизнь опасности. И это предательство словно навлекло несчастье на «Сюрприз», какими бы благими ни были изначально намерения Видаля. Слово «несчастье» на самом деле подразумевало многое: иные назвали бы это проклятием, порчей или божественной карой за нечестие. Но как это ни называй, они разминулись с китайскими кораблями, и их едва не потопили американцы, ледяные острова и плавучие льдины. А теперь в судно ударила молния. Но она как раз поразила одного из книппердоллингов, и как только он отправится за борт, неудачи покинут корабль.
Он скончался на второй день после удара. Его товарищи по команде присутствовали на похоронах с искренней скорбью – они ничего не имели против самого Айзека Рэйма, вообще ничего – но когда во вторник утром зыбь с юго-запада приняла его в свои высокие волны без единого всплеска, все вернулись к своим делам с каким-то особым удовлетворением, которое определило весь их настрой.
* * *
Это удовлетворение сохранялось целую неделю, а может даже и больше. Стивен, который часто, почти всегда, был лишним на палубе при выполнении там каких-то сложных работ, написал по этому поводу комментарий для Дианы: «Моряки: консенсус и сплочённость в определённых неблагоприятных условиях», а заодно «Некоторые замечания о перуанских усоногих» для Королевского общества.
Погода по большей части стояла хорошая, ветер, хотя нередко и очень свежий, дул устойчиво с запада; и хотя часто шли дожди и дважды обрушивались плотные снежные бури, льда вокруг не было, а температура днём почти всегда поднималась выше нуля. Фрегат пока так и не обзавёлся рулём, но, пока его не изготовили – а главное, не навесили – использовалось закреплённое на раковине рулевое весло, которое позволяло отклоняться от постоянного восточного курса на румб-другой к северу. К концу этого срока на месте величественных мачт торчали три убогих столба; от фок-мачты осталась только одна нижняя часть, а её стеньга и брам-стеньга вкупе с мачтой баркаса заменили разбитую грот-мачту; место бизани заняла ещё более странная конструкция с растянутым на ней жалким косым парусом размером со скатерть из капитанской каюты; однако она обеспечивала определённое равновесие. На грота-рее и фока-рее висели широкие, но необычно укороченные прямые паруса, и висели настолько низко, что, когда Стивена вывели на палубу посмотреть на них, он спросил, куда их собираются поднимать. «Они подняты», – ответили ему с крайним недовольством. Прошли дальше вперёд, к невредимому бушприту, который нёс свой блинд и бом-блинд; к тому же, поскольку судно было хорошо обеспечено по части боцманского и парусного хозяйства, на нём были установлены все возможные стаксели.
– Точь-в-точь как большая стирка Брайди Колман, я вам скажу! – воскликнул Стивен в очередной неудачной попытке угодить. – И всё как есть рядом, только руку протянуть.
– Этот кусочек сливового пудинга необычайно мал, – заметил он за обедом – воскресным обедом – в капитанской каюте. – Мне бы не хотелось думать, что это подлый акт мести за мои невинные слова, сказанные сегодня утром по поводу безобидного, кроткого вида нашего судна, и что оно похоже на баржу – невинные, честное слово, и даже, как мне казалось, забавные – просто добродушная шутка. Но нет: чопорные лица, косые взгляды, а теперь эта скудная, ничтожная порция пудинга. Я был лучшего мнения о своих соплавателях.
– Ты ошибаешься, брат, – откликнулся Джек. – Вчера мы с мистером Адамсом, вдвоём за одного казначея, произвели расчёты, сложив содержимое каждого бочонка овсянки, каждой корзины и каждого ящика в хлебной кладовой и разделив всё, включая личные припасы, на число едоков на борту. Этот кусок пудинга – твой полный паёк, мой бедный Стивен.
– Ах вот как, – сказал Стивен с довольно озадаченным видом.
– Да. Я рассказал об этом команде, и добавил, что если мы не сумеем, или пока не сумеем соорудить и навесить руль...
– Если ты опять проведёшь две минуты по шею в воде при такой температуре, пытаясь это сделать, я не ручаюсь за твою жизнь, – перебил его Стивен. – В прошлый раз обошлось укутыванием, горячим одеялом, припарками и полупинтой моего лучшего бренди.
– ...Если мы не сможем навесить руль, что позволит нам держать круче и добраться до острова Святой Елены, я намерен идти по ветру к мысу Доброй Надежды, стараясь забирать как можно севернее с помощью рулевого весла или, может быть, приспособим что-то получше. Это около трёх с половиной тысяч миль, и хотя за каждый из последних трёх дней мы проходили более сотни миль с этой потешной оснасткой, как ты справедливо её назвал, при устойчивом ветре и благоприятном восточном течении, я рассчитываю только на пятьдесят, не больше: а это одна семидесятая часть расстояния. Пятьдесят умножить на семьдесят будет три тысячи пятьсот, Стивен. И этот сочный, роскошный кусок, который сейчас перед тобой – семидесятая часть того пудинга, что тебе предстоит съесть, прежде чем мы увидим на горизонте Столовую гору.
– Бог с тобой, Джек, что ты такое говоришь.
– Никогда не падай духом, дорогой Стивен: помни, что Блай проплыл четыре тысячи миль в открытой шлюпке, не имея при себе и тысячной доли наших запасов. Не нужно падать духом, Стивен, – повторил Джек с лёгким нажимом. – И я уверен, что ты никогда не увидишь признаков упадка духа ни у кого из моряков.
– Нет, – сказал Стивен, отгоняя мысли об ужасных попутных волнах во время частых штормов в этих широтах, о постоянной опасности получить удар водяным валом в корму, повернуться лагом к волне и сгинуть вместе со всей командой в бурлящей пене. – Нет. Я не буду падать духом.
– И Стивен, могу ли я попросить тебя воздержаться от шуточек, говоря о корабле? Люди на удивление трепетно относятся к его внешнему виду, если ты понимаешь, о чем я. И если ты когда-нибудь захочешь сделать ему комплимент, то, возможно, стоит просто всплеснуть руками и воскликнуть: «О!», или «Превосходно!», или «Ничего лучше в жизни не видел!», не вдаваясь в подробности.
– Доктора окоротили за то, что он сатир, – сказал Киллик Гримблу.
– Кто такой сатир?
– Вот ты невежественный тип, Арт Гримбл, это точно. Невежда и всё тут. Сатир – это особа, которая говорит сатирически. Окоротили жестоко; а ещё отобрали у него пудинг и съели у него на глазах.
Хотя все на судне было необычайно заняты, новости распространялись с обычной быстротой, и Стивена, направившегося на форкастель, чтобы понаблюдать за альбатросами и буревестником неопределённого вида, который следовал за судном уже несколько дней, встретили с особой предупредительностью, принесли бухту мягкого манильского троса, чтобы было на чём сидеть, выделили пару кофель-нагелей, чтобы надёжно установить подзорную трубу, и рассказали о птицах, которых видели в тот день, в том числе о многочисленной стае гигантских буревестников, летящих на юг – надёжное предвестие ясной погоды. Всё это было так похоже на то, к чему он привык в море, и явная доброжелательность снова согрела его душу.
Он с удовольствием вспоминал о ней, ложась спать; и её отсутствие на следующий день, вместе с отсутствием весёлости, обычно царящей на палубе, с особой силой поразили его, когда он утром вышел на свежий воздух после тяжёлых и тревожных часов, проведённых в лазарете, где и у ожогов, и у ампутированной ступни дела шли неважно, и среди своих коллекций, где в перьях плодилась мерзкая моль, а на корабле не осталось ни крошки перца, чтобы отпугнуть её. Он поднялся не по трапу возле капитанской каюты на квартердек, как обычно, а через носовой люк, предварительно пройдя по нижней палубе, чтобы посмотреть, подойдёт ли бывшая каюта Дютура для пациента с ампутацией на тот случай, если подозрения о начинающейся пневмонии (частое последствие) окажутся верными. Это привело его на шкафут, заполненный матросами. Они прикоснулись к шляпам и пожелали ему доброго дня, но сделали это машинально, едва улыбнувшись, и возобновили тихие, беспокойные, напряжённые разговоры, часто вполголоса окликая своих товарищей, толпившихся на правом переходном мостике.
Он протиснулся на квартердек; и там были те же мрачные лица, серые от холода и уныния, пристально глядящие в наветренную сторону, то есть чуть южнее скромного кильватерного следа.
– Что происходит? – шепнул он на ухо Риду.
– Встаньте тут, сэр, – сказал Рид, подведя его к поручню, – и посмотрите в наветренную сторону.
Там шла по ветру марсельная шхуна; и в нескольких милях от неё корабль, тоже курсом на норд-норд-ост, под брамселями и лиселями; зрелище великолепное, но не доставляющее ни малейшей радости.
