Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Глава 8
Длительная практика и определённые врождённые способности позволили Стивену Мэтьюрину составить довольно длинный полуофициальный отчёт в голове и зашифровать его сокращённую версию по памяти, не оставляя потенциально опасных бумаг после того, как само сообщение будет отправлено. Это требовало исключительных навыков сосредоточения, но они у него и были исключительными, а ещё его память была натренирована с детства путём заучивания: он мог повторить всю «Энеиду» и наизусть помнил свой личный шифр – то есть тот шифр, с помощью которого они переписывались с сэром Джозефом Блейном, главой военно-морской разведки.
«Да пребудет Бог между нами и злом, мой дорогой Джозеф», – начал он. – «Но полагаю, что могу поведать о необычайно многообещающем начале и необычайно многообещающем стечении обстоятельств, при котором всё движется с изумительной, сказочной быстротой. Для начала меня познакомили с генералом Уртадо, бывшим рыцарем Мальтийского ордена, который, даже будучи военным, всей душой за независимость, отчасти потому, что Карл IV был груб с его отцом, но больше потому, что и нынешний вице-король, и его предшественник кажутся ему невоспитанными выскочками; такое не редкость в Испании, а в данном случае враждебность значительно усиливается тем, что в одном из писем нынешний вице-король опустил титул Excelenzia, с каковым положено вежливо обращаться к Уртадо; но самой большой неожиданностью стало то, что он решительно выступает против рабства, и то, что хотя Уртадо и занимает пост, с которого большинство офицеров до сих пор уходили в отставку, накопив столько, что их деньги можно было загрузить вместо балласта на корабль, везущий их обратно в Испанию – он довольно беден. Что касается его ненависти к рабству, то он разделяет её с несколькими моими друзьями, тоже бывшими мальтийскими рыцарями, и я полагаю, что она возникла ещё во время его службы на галерах Ордена; а что до грубости короля, то она заключалась в том, что тот обращался к отцу генерала «мой родственник», а не «мой кузен», как следовало бы по его рангу – такое оскорбление не забывается, ибо Уртадо безмерно горд.
Именно мальтийские рыцари способствовали нашему более сердечному знакомству, поскольку, хотя я был прекрасно представлен с политической точки зрения, именно наличие общих друзей в Ордене придало нашим встречам совершенно иной характер – наличие общих друзей и наша обоюдная приверженность плану переселения освобождённых рабов в Сьерра-Леоне, сторонниками которого мы с ним являемся.
В первый раз это была поездка по бесплодным пустошам, куда не доходит система орошения вокруг Лимы. Такие экспедиции именуются охотой, и в праздничные дни самые бойкие граждане гоняют на лошадях по каменистым пустыням в поисках какого-то полусказочного существа, которое, по слухам, напоминает зайца, и палят по немногочисленным движущимся целям, обычно по невзрачным и несъедобным птичкам из семейства воробьиных, которых я считаю карликовым подвидом Sturnus horridus. Я собрал для вас трёх жуков, о которых могу сказать только, что они принадлежат к пятисуставчатым, и что я удивлён, как столь жалкие и истощённые создания смогли выжить в той пустыне, по которой мы путешествовали. Генералу повезло больше. Он подстрелил необычайно красивую крачку, суаресову Sterna ynca; могу лишь предполагать, что она летела напрямик от изгиба реки к какому-то лучшему месту для ловли рыбы на побережье; но подобное событие представляет собой почти неслыханную редкость, так что генерал был чрезвычайно доволен – он заявил, что это наилучшее предзнаменование для наших будущих бесед.
Доброе предзнаменование – это всегда хорошо; боюсь показаться самонадеянным, но меня очень тянет сказать, что сомнений по поводу исхода этих бесед сравнительно мало, поскольку трое из высших духовных лиц и четыре губернатора уже полностью преданы нам, вместе с теми, от имени кого они выступают; при этом офицеры, командующие полками, которые предполагается задействовать, отличаются некоторой продажностью, а в нашем распоряжении достаточно средств. Но в то же время определённые приличия следует соблюсти: потребуются убеждение и мягкий нажим, прежде чем они смогут достойно пасть.
Мы собираемся провести предварительную встречу без этих джентльменов в среду, чтобы договориться о деталях оплаты и решить, следует ли приглашать Кастро на главное совещание в пятницу. В настоящее время его очень осторожно прощупывают прямо во дворце: там пусто, поскольку вице-король спешно отправился подавлять беспорядки на далёком севере Перу. Он ушёл со своей гвардией и некоторыми другими частями вскоре после того, как я встретился с последними из тех наших друзей, кто оставался в Лиме, и находится уже в десяти днях пути отсюда.
Нельзя было выбрать для моего приезда лучшего момента – теперь, когда вице-король оттолкнул от себя множество креолов и большую часть армии; когда стремление к независимости достигло такой степени; когда он вместе с самыми верными друзьями удалился из столицы; и когда почва в определённой степени подготовлена. Возможно, было бы разумнее начать с Чили, где у Бернардо О'Хиггинса (близкого родственника нашего генерального викария) так много последователей; но, учитывая нынешнее положение дел, не говоря уже о моих прямых, недвусмысленных инструкциях, я считаю, что мы можем весьма преуспеть и здесь. Разумеется, первостепенное значение имеет время, при этом нужно тщательно согласовать перемещения войск, выпуск деклараций и созыв Перуанского совета, который по возвращении вице-короля поставит его перед fait accompli[29]29
Свершившийся факт (фр.).
[Закрыть], очень хорошо подготовленным fait accompli, когда войска передислоцированы, и в цитадели сосредоточены превосходящие силы; но, к счастью, генерал Уртадо необычайно остро чувствует ход времени, и он самый способный начальник штаба из всех состоящих на испанской службе.
Мне бы очень хотелось сообщить вам результаты общего совещания или даже предварительной встречи, но я должен немедленно отправиться в горы, а посыльные, которые доставят это письмо на Атлантическое побережье, уедут до моего возвращения. Могу ли я попросить вас переслать приложенный листок в Хэмпшир?»
«Моя дорогая», – написал он на этом листке. – «Я торопливо пишу тебе эту записку, чтобы передать вам обеим мою горячую любовь из нашего последнего порта захода и сообщить, что у нас всё хорошо, за исключением бедного Мартина, которого пришлось отправить домой по состоянию здоровья. С Божьей помощью эта записка дойдёт до вас примерно за три месяца до его прибытия; пожалуйста, передай его жене: я уверен в том, что она увидит его полностью выздоровевшим.
Тут приятный климат, так как мягкие морские ветра умеряют жару; но меня заверили, что здесь никогда не бывает дождей, вообще никогда; и хотя всю зиму стоит сырой туман, его недостаточно, чтобы внести разнообразие в почти полную бесплодность каменистой или песчаной пустыни, лежащей вдоль побережья, где по сути отсутствует жизнь, нет ни животного, ни растительного мира. И всё же у меня сбылось одно из самых заветных мечтаний: я увидел кондора. И тебе будет приятно узнать, что я уже собрал семь различных видов мышей (пять обитают по краям пустыни, один в самом её сердце, а седьмой устроил гнездо в моих бумагах). Ну и конечно реки, которые питаются от далёких снежных вершин, отчего становятся полноводнее летом, обеспечивают свои долины и орошаемые поля ценной флорой и фауной. Но я жажду увидеть именно высокогорье, с его растениями и существами, не похожими ни на какие другие в мире; в эту минуту я полностью готов к путешествию на умеренные высоты. Мой мул стоит во дворе неподалёку, и на луке его седла лежит пончо, продолговатый кусок ткани с отверстием посередине, в которое я просуну голову, когда достигну пяти или шести тысяч футов.
А теперь да благословит тебя Бог, любовь моя; и прошу, поцелуй Бриджит от меня.»
Он откинулся назад, с бесконечной нежностью размышляя о своей жене Диане, пылкой, энергичной молодой женщине, и об их дочери, которую он ещё не видел, но представлял себе маленькой девочкой в платьице, которая уже ходит, а может, и вот-вот начнёт разговаривать. И снова в плавный ход мыслей вторглись часы: от них было бы больше проку, если бы он завёл их накануне вечером. Он сложил бумаги, отнёс их в кабинет Гайонгоса и ещё раз обсудил с ним дорогу.
– Вы его не пропустите, – сказал Гайонгос. – Но лучше добраться туда до наступления темноты. Вы задержались с выездом более чем на три часа.
Стивен склонил голову; возразить было нечего.
– И безжалостный ветер дует прямо в лицо, – добавил Гайонгос. Он провёл Стивена через лабиринт проходов и конюшен во двор, где стоял мул, высокое, умное животное; он догадался о месте их назначения после первых двух-трёх поворотов по улицам Лимы, самостоятельно выбрал путь через ворота за монастырем Мизерикордия и вышел на дорогу, которая вела в сторону гор на восток, немного к северу, вдоль левого берега реки, прекрасного бурного потока, нараставшего с каждым днём по мере приближения сезона. В настоящее время на дороге было малолюдно, хотя в пятницу и субботу её заполняла толпа, направлявшаяся к святилищу Богоматери Уэнки; и за пределами орошаемых земель она сужалась. Мул двигался иноходью, длинными лёгкими шагами, и Стивен совершенно расслабленно сидел на его спине; на берегах реки было довольно много птиц, дорогу иногда пересекали рептилии, а пока не кончились рожковые деревья – вокруг то и дело пролетали крупные жуки. Часть разума Стивена отмечала их, но сильный восточный ветер и пыль не позволяли ясно разглядеть что-нибудь, и в любом случае вся прочая его сущность была настолько занята возможностью – или даже большой вероятностью – блестящего успеха его миссии в течение следующих восьми дней, а то и меньше, что он не останавливался и не тянулся за карманной подзорной трубой. Всё сложилось так быстро благодаря его прекрасным отношениям с Уртадо и О'Хиггинсом, а прежде всего из-за отъезда вице-короля; посему чувства Стивена, обычно так хорошо обуздываемые, теперь пребывали в некотором смятении. Он нередко наблюдал подобное состояние у своих коллег, но, обнаружив его у себя, несколько растерялся.
Он снова обдумал различные ходы, замену намеченных полков другими, сбор всецело преданных сторонников, созыв совета, выпуск прокламации, быструю отправку пушек для контроля над тремя важнейшими мостами; при перечислении по порядку они казались довольно простыми, и сердце у Стивена билось так, что его было слышно. Тем не менее, он был немного знаком с мышлением военных – мышлением испанских военных и испанских заговорщиков; и ему случалось видеть, как ряд действий, простых самих по себе, но которые было необходимо выполнять последовательно, превращались в безнадёжный хаос из-за недостатка чувства времени, общей нерасторопности или скрытой зависти.
Он пожалел, что использовал такие самоуверенные, самонадеянные слова в письме к Блейну. С самых давних пор люди верили, что искушать судьбу неразумно, даже нечестиво; не следует презирать убеждения предков. В его молодости одна очень самоуверенная совокупность идей – всеобщая реформа, всеобщие перемены, всеобщее счастье и свобода – закончилась чем-то очень похожим на всеобщую тиранию и угнетение. Не следует презирать убеждения предков; и твёрдая вера моряков в то, что пятница – день несчастливый, возможно, не глупее убеждения философа в том, что все дни недели можно сделать счастливыми через внедрение просвещённого законодательства. Он пожалел, что главное совещание назначено на пятницу.
Покраснев от этой минутной слабости, он обратил свои мысли к Уртадо. Генерал отличался некоторыми маленькими странностями – например, уделял большое внимание своему внешнему виду (постоянно носил звёзды своих трёх орденов) и придавал чрезмерное значение родословной: он получал больше удовольствия, перечисляя этапы своего происхождения от Вилфреда Волосатого через бабушку по материнской линии, чем рассказывая о четырёх блестящих победах, одержанных под его командованием, или других сражениях, в которых он отличился. Однако во всех прочих вопросах он был не только рациональной натурой, но и человеком с необычайно острым и пытливым умом; человеком деятельным, прирождённым организатором и необычайно эффективным союзником в таком деле. Его способности, его признанная честность, высокая репутация в армии и влияние во всём Перу сделали его самым ценным другом для Стивена.
Мимо проплывали белые придорожные столбы и множество крестов в память жертв землетрясений, убийств, несчастных случаев. Уже какое-то время мул шагал в гору не так упорно и настойчиво, как раньше. Он оглядывался по сторонам; теперь же, бросив на Стивена многозначительный взгляд, свернул с дороги к последним рожковым деревьям. К этому времени дорога уже немного отдалилась от Римака, чей рёв слышался из ущелья внизу, но среди деревьев бежал его небольшой приток, и из него Стивен и мул от души напились.
– Ты, конечно, доброе честное создание, и у тебя превосходный нрав, – сказал Стивен. – Так что я сниму с тебя седло, поскольку уверен, что ты не будешь делать глупостей.
Мул бросился на землю и стал кататься, болтая ногами; а пока Стивен сидел, укрывшись за оградой рожкового дерева (вокруг каждого из них было сооружено нечто вроде круглого колодца), он пасся на той скудной траве, которую могла предложить роща. Стивен ел хлеб и вкусный перуанский сыр с перуанским вином; при этом он думал о девочках, об их извинениях на следующий день (Сара: «Сэр, мы пришли просить прощения за наше отвратительное поведение в пьяном виде». Эмили: «За наше неприличное поведение в пьяном виде»), о том, как они разговаривали с мистером Уилкинсом – их ясно слышные снизу голоса звенели попеременно, в то время как Стивену докучали Пуллингс и мистер Адамс, торговавшиеся с какими-то купцами, пожелавшими приобрести «Аластор»: «Да, сэр, и после мессы» – «Там был орган: знаете, что такое орган, сэр?» – «Мы сели в большую карету, запряжённую мулами с пурпурной сбруей, вместе с доктором и отцом Пандой». «Там была площадь, а посреди её дама на колонне» – «Колонна сорок футов высотой» – «А дама из бронзы» – «У неё была труба, и оттуда текла вода» – «И она текла ещё из восьми львиных голов» – «Из двенадцати львиных голов, балда» – «Вокруг неё было шесть огромных железных цепей» – «А ещё четыре и двадцать двенадцатифунтовок» – «Когда-то торговцы вымостили две улицы серебряными слитками» – «Они весили по десять фунтов каждый» – «Примерно фут в длину, четыре дюйма в ширину и два или три дюйма в толщину».
Стивен почти закончил есть, когда почувствовал дыхание мула на затылке; затем длинная, гладкая, большеглазая морда опустилась и осторожно взяла с его колена последний кусок хлеба, корку.
– Ты своего рода ручной мул, я смотрю, – сказал он. И действительно, кротость этого существа, то, как послушно он стоял, пока его седлали, и лёгкий усердный аллюр подняли в глазах Стивена его хозяина, генерального викария, человека в обычной жизни сурового. Звали мула Хоселито.
Стивен сел в седло; теперь, вне рощи, ветер дул гораздо сильнее, прямо в лицо, и дорога вилась всё время вверх, а по обе её стороны высились огромные, ветвистые, похожие на колонны кактусы; кроме них, там не росло почти ничего, кроме других кактусов, поменьше, с ещё более чудовищными шипами. Первый раз в жизни Стивен ехал по незнакомой стране, почти не глядя вокруг; хотя он иногда принимал участие и даже играл руководящую роль в делах большой важности, впервые столь многое зависело от его успеха, и впервые всё должно было разрешиться настолько стремительно. Он даже не заметил двух босоногих монахов, хотя мул поводил ушами в их сторону уже четверть мили, пока почти не нагнал их; они стояли на изгибе дороги с развевающимися на ветру бородами, и оглянулись на стук копыт. Стивен снял шляпу, выкрикнул приветствие и двинулся дальше, услышав их «Иди с Богом» уже на следующем повороте; дорога теперь шла высоко по крутому склону долины, река осталась далеко внизу.
Он встретил несколько маленьких разрозненных групп индейцев, спускавшихся с высокогорного пастбища; и вскоре дорога поднялась к седловине, где ветер, теперь уже холодный, набросился на них ещё яростнее. Прежде чем пересечь её, он направил Хоселито в менее открытую ложбину, где путники до него разводили костры, сжигая всякий мелкий кустарник, какой удалось найти. Здесь, на высоте, которую Стивен оценил примерно в пять тысяч футов, он отдал мулу свой второй хлеб – не такая уж большая жертва, поскольку сам он от неопределённого, смутного беспокойства лишился аппетита – и надел пончо, простую накидку без рукавов, с которой управляться было легче, чем с плащом. Небо над ними всё ещё оставалось ярко-голубым, здесь в нём не клубилась пыль. Когда он повернулся, перед ним простёрлись предгорья и чуть прикрытая дымкой равнина, через которую к необъятному Тихому океану протекал Римак; береговая линия была чёткой, как на карте, и за Кальяо из моря резко вздымался остров Сан-Лоренсо, а прямо позади него сияло солнце, которому до немного размытого горизонта оставалось два часа пути. Кораблей вдали от берега видно не было, но ниже по дороге, не очень далеко, двигался довольно большой кавалерийский отряд, несомненно направлявшийся в один из монастырей – Сан-Педро или Сан-Пабло, оба они находились далеко впереди в горах и часто служили солдатам местом для привала.
Пончо оказалось удобным; удобным был и спуск по дороге после того, как они пересекли седловину и оказались в новой долине, за которой громоздились ещё более высокие и далекие горы, один хребет за другим. Но длилось это недолго. Вскоре дорога опять пошла вверх, и они неуклонно поднимались миля за милей; иногда подъём был так крут, что Стивен спешивался и шёл рядом с мулом; и постепенно ландшафт становился всё более каменистым.
«Жаль, что я не уделял побольше внимания геологии», – подумал Стивен, потому что справа от него на дальней стороне ущелья на голом склоне горы показалась широкая красная полоса, сверкающая под закатным солнцем на фоне скалы, серой внизу и чёрной наверху. «Уж не порфир ли это?»
Всё дальше и дальше; всё выше и выше. Воздух к этому времени стал более разрежённым, и Хоселито глубоко дышал. Прежде чем пересечь высшую точку долины, они миновали человека в плаще, чья лошадь, по-видимому, разом потеряла подкову и поранилась о камень: сказать наверняка было нельзя, так как он увёл своё хромающее животное с дороги и стоял в стороне от неё, недосягаемый для окрика. Неизмеримо важнее была перспектива ещё одного благословенного спуска по другую сторону перевала; однако здесь Стивен, а может, и мул, были разочарованы, потому что перед ними оказалась не последняя долина, а лишь прелюдия к ещё более высокому хребту; и дорога всё так же поднималась вверх.
Новая и непосредственная тревога заполнила доселе свободные уголки в голове и груди Стивена – тревога о том, что он скоро окажется в темноте: солнце позади них висело уже низко; в нижней части долины, в которой они сейчас находились, сгущались сумерки, а небо на западе приобретало фиолетовый оттенок.
Ещё полчаса, тяжёлые полчаса; Хоселито всхрапывал, размашисто шагая, и вот перед ними новый хребет и развилка. Дорога разделялась на две более узкие тропы, правая вела к бенедиктинскому монастырю Сан-Педро, левая к доминиканскому Сан-Пабло. Прикрыв глаза от сильного ветра, Стивен смог разглядеть оба довольно отчётливо поверх растущей ночной тени – до них было рукой подать.
Без малейшего колебания Хоселито выбрал правую тропу, и Стивен порадовался этому. Он уважал строгий образ жизни доминиканцев, но знал, как далеко может зайти испанское благочестие, и у него не было желания следовать их суровым правилам нынешним вечером.
– Путь не показался бы таким далёким, не проведи я столько времени в море, – сказал он вслух. – Но я совершенно изнемог. Какое наслаждение думать о хорошем ужине, бокале вина и тёплой постели.
Мул если не понял слов, то уловил радость в голосе, и двинулся дальше с новыми силами.
Ещё стояли сумерки, но уже быстро темнело, когда они подъехали к монастырю. За серой стеной, перед воротами, высокая одинокая фигура расхаживала взад и вперёд, и мул пробежал последние сто ярдов или около того, издавая слабое хрипение – на что-то большее он уже не был способен – и ткнулся носом в плечо генерального викария. На лице отца О'Хиггинса, типичном для ирландского священника, неулыбчивом и строгом, появилось выражение искренней радости, оно в значительной степени сохранялось и когда он повернулся к Стивену, уже спешившемуся, и спросил, хорошо ли тот добрался, не показалась ли поездка слишком долгой из-за этого несвоевременного ветра?
– Вовсе нет, отец, – ответил Стивен. – Не будь я только что после долгого плавания, где мои ноги отвыкли от неровной земли, этот путь не показался бы мне таким уж длинным, совсем нет, особенно со столь замечательным и резвым мулом, как Хоселито, да благословит его Бог.
– Да благословит его Бог, – повторил отец О'Хиггинс, похлопав мула по холке.
– Но ветер вызывает у меня беспокойство за тех, кто в море: у нас есть где укрыться, у них нет.
– Совершенно верно, совершенно верно, – сказал священник, и ветер завыл над монастырской стеной. – Бедняги: да поможет им Бог.
– Аминь, – откликнулся Стивен, и они вошли.
Вечерня в Сан-Педро традиционно была очень долгой, и монашеский хор ещё пел Nunc dimittis[30]30
Ныне отпущаеши (лат.) – слова из Песни Симеона Богоприимца.
[Закрыть], когда Стивена разбудили и повели по проходам за капеллой. Чистый, бесстрастный, звучный хорал, слышный то громче, то тише, тронул его сонный разум; сильный холодный восточный ветер за калиткой полностью его очистил.
Тропа вела его и остальных – цепочку людей с фонарями – через хребет за монастырём, потом вниз на высокое, но довольно плодородное плато за ним – отличное пастбище, как ему сказали – и наконец к большой пастушьей хижине, по-испански называемой «бóрда», обычно служившей укрытием тем, кто присматривал за стадами. Из тихих разговоров впереди и позади Стивен понял, что какие-то люди пришли не только позже него, но даже после того, как он лёг спать. Вскоре он увидел похожую цепочку фонарей, спускавшихся из Сан-Пабло, и две маленькие группы собрались вместе в напоминающей амбар хижине; знакомые тихо и сдержанно приветствовали друг друга и ощупью пробирались к скамьям – фонарей было мало, и те висели высоко.
Сначала была долгая молитва, прочтённая престарелым настоятелем капуцинов Матуканы, и это удивило Стивена: он и не подозревал о наличии у движения настолько широкой основы, что оно даже примирило францисканцев и доминиканцев.
Само по себе совещание его не особо интересовало: очевидно, было много доводов в пользу привлечения Кастро; но столь же очевидно, что было много доводов и против. Стивен не настолько хорошо знал Кастро, равно как и тех, кто выступал за или против него, чтобы составить какое-то значимое мнение; в любом случае он не считал, что это может сколько-нибудь существенно повлиять на происходящее. Поддержка или противодействие столь неоднозначной личности ничего не решала в настоящий момент, когда в движение должны были прийти крупные вооружённые силы.
Однако самое основное он слушал, иногда впадая в дремоту, хотя его усталому телу было мучительно неудобно на скамье без спинки, пока с облегчением не услыхал мощный командный голос Уртадо:
– Нет, нет, господа, так не пойдёт. Нельзя доверять человеку, который слишком долго и пристально следит за кошкой, ожидая, куда она прыгнет. Если нам это удастся, он присоединится к нам. Если нет, он донесёт на нас. Вспомните Хосе Риверу.
«Кажется, вопрос решился», – подумал Стивен. – «Прекрасно, я рад». – И вскоре после этого одна цепочка людей направилась в Сан-Педро, другая в Сан-Пабло, при свете ущербной луны, что было очень кстати, поскольку ветер усилился настолько, что на фонари нельзя было положиться.
Снова желанная постель, едва слышимое пение службы первого часа; затем послушник-индеец с тазом тёплой воды; ранняя месса, завтрак в маленькой трапезной. Соседями Стивена были генеральный викарий, который любезно его приветствовал, но вообще был неразговорчив, тем более по утрам, и отец Гомес, который таковым не являлся, хотя, судя по его бесстрастному, явно индейскому лицу – лицу смуглого римского императора – вполне мог быть. Отпив изрядное количество мате из калебасы, он заметил:
– Я знаю, мой дорогой сеньор, что пытаться отучить вас от вашего кофе – пустая трата времени; но позвольте передать вам эти сушёные абрикосы из Чили. Вот эти сушёные чилийские абрикосы.
После ещё одной калебасы он продолжил:
– Я также помню, что вы говорили о своём желании увидеть высокогорье и некоторые из великих сооружений инков. Здесь, конечно, не высокогорье; но неподалёку есть довольно высокая местность – не пуна[31]31
Высокогорное плато в Андах.
[Закрыть], видите ли, но довольно высокая – и мой племянник будет тут сегодня утром, чтобы наведаться в одно из наших хозяйств, где мы держим лам. Не будь погода такой отвратительной, он мог бы показать вам кое-какие окрестности. Я говорил о вас, когда мы виделись в последний раз, и он умолял меня представить его. «Ах», – воскликнул он, сжав руки, – «наконец-то кто-то сможет мне рассказать о птицах Южного океана!»
– Я буду рад поведать ему то немногое, что знаю, – сказал Стивен. – И погода как будто не такая уж неблагоприятная?
– Эдуардо был бы иного мнения, – ответил отец Гомес. – Но с другой стороны, он искусный охотник и будто отлит из меди: ползает по горам сквозь лёд и снег. Он поднимался на Пинчинчу, Чимборасо, на сам Котопахи.
Очень нечасто новые знакомые вызывали у Стивена такую симпатию, как Эдуардо. Конечно, ему всегда нравились дружелюбные, прямолинейные, совершенно искренние молодые люди в тех немногих случаях, когда они ему встречались, но в данном случае эти редкие и привлекательные качества сочетались с глубоким интересом к живым существам, птицам, животным, рептилиям, даже растениям, и удивительным знанием тех, кто населяет его собственную огромную и чрезвычайно разнообразную страну. Не то чтобы Эдуардо был совсем уж юн – подобный опыт не накопишь за пару лет – но он сохранил прямоту, скромность и простоту, которые столь часто исчезают со временем. Кроме того, он говорил по-испански совершенно свободно, но с приятным акцентом и множеством очаровательных архаизмов, что напомнило Стивену англичан из бывших северных колоний; хотя в речи Эдуардо отсутствовали бостонские металлические нотки.
Они сидели во внутреннем дворе, прислонившись к восточной стене, и когда Стивен рассказал всё, что знал об альбатросах, а это было немало – он часами сидел с ними в местах их гнездования на острове Отчаяния, иногда поднимая птиц с земли, чтобы поближе рассмотреть яйца – рассказал всё, что знал, особенно об их полёте, Эдуардо воодушевлённо заговорил о гуахаро, крайне необычной птице, которую обнаружил в огромной пещере близ Кахамарки в Андах; пещера была действительно огромной, но гуахаро было настолько много, что все желающие не помещались в ней, так что некоторые оставались снаружи. Именно на одну такую Эдуардо и наткнулся, в полдень она крепко спала в самом тёмном месте, которое смогла найти, в выемке под упавшим деревом, птица размером с ворону, чем-то похожая на козодоя, чем-то на сову, коричнево-серая, с белыми и чёрными крапинками, с большими крыльями, быстро летающая. Птица строго ночная, но питается исключительно маслянистыми орехами, семенами и фруктами.
– Удивительно! – воскликнул Стивен.
– Я тоже был поражён, – отозвался Эдуардо. – Но это так. В это время года жители деревни поднимаются в пещеру, собирают всех птенцов, до которых могут дотянуться – просто шарики жира – и вытапливают из них масло, чистое прозрачное масло, которое используют для ламп или для приготовления пищи. Они показали мне котёл, показали полные масла кувшины, удивляясь моему незнанию. Я зашёл глубоко в пещеру, надев широкополую шляпу, чтобы защититься от помёта, и пока они пронзительно верещали у меня над головой – как будто находишься посреди огромного роя гигантских пчёл, и шум просто невообразимый – увидел рощицу жалких, лишённых света карликовых деревьев, выросших из семян, которые они отрыгнули.
– Будь добр, расскажи об их яйцах, – попросил Стивен, считавший этот момент первостепенно важным для таксономии.
– Они белые и матовые, как у совы, и у них нет острого конца. Но откладывают их в гнездо правильной округлой формы, сделанное из... что такое? – спросил он у нерешительно остановившегося неподалёку послушника.
– Там господин, который хотел бы видеть доктора, – сказал послушник, вручая карточку. На ней было условленное имя, и Стивен извинился.
– Он вываживает лошадь за воротами, – пояснил послушник.
Там были ещё два-три человека, занимавшихся тем же самым после подъёма на последний крутой склон, и Стивену пришлось хорошенько присмотреться, прежде чем он узнал Гайонгоса в военной форме, большой широкополой шляпе и с кавалерийскими усами, что его удивило, поскольку разведчикам такого уровня маскировка была почти неведома; но приходилось признать, что, даже будучи непрофессиональной, она оказалась эффективной. Гайонгос держал за поводья мощного взмыленного жеребца: животное явно проделало свой путь в быстром темпе.
– Человек по имени Дютур добрался до Лимы из Кальяо, – сказал он вполголоса, пока они водили коня взад и вперёд. – Он всюду бегает и твердит, что с ним плохо обращались, когда он был пленником на «Сюрпризе»: плохо обращались и ограбили, что капитан Обри не тот, кем кажется, что «Сюрприз» – не капер, а королевский корабль, и что вы, вероятно, британский агент. Он разыскал кого-то из французской миссии и громко разглагольствовал перед ними в переполненной кофейне Жюлибриссена, пока они не почувствовали себя неловко и не ушли. Затем он изложил ещё одну историю о задуманной им идеальной республике. От него очень много шума. Его испанский язык неправильный, но довольно беглый. Он называет себя американцем и утверждает, что у него было приватирское судно, ходившее под американским флагом.
«Интересно, как он сбежал?» – спросил Стивен сам себя; подходящий ответ нашёлся сразу же.
– Это досадно, – сказал он Гайонгосу. – И раньше могло бы вызвать серьёзные неприятности, даже катастрофу; но теперь уже не имеет большого значения. Французы никогда не примут его всерьёз – им ни к чему, чтобы их компрометировал такой завзятый болтун и дурак. Он не умеет держать рот на замке. И никто другой не примет. В любом случае, я считаю, что дела уже зашли слишком далеко, чтобы его пустозвонство могло на что-то повлиять. Судите сами: любая жалоба, любые заявления, которые он может сделать, должны быть рассмотрены гражданскими властями. Примерно через двадцать четыре часа к власти придёт военное правительство, и до провозглашения независимости никакой гражданской администрации попросту не будет.
