Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
МОРЕ ВИННОГО ЦВЕТА[1]1
Оригинальное название Wine-dark sea взято автором из английского перевода поэм Гомера (здесь и далее прим. перев.).
[Закрыть]
ПАТРИК О'БРАЙАН
Глава 1
Пурпурная гладь океана от края и до края горизонта казалась безжизненной, если не считать двух крохотных корабликов, мчащихся по его необозримым просторам. Оба шли предельно круто к немного переменчивому северо-восточному пассату, поставив все паруса, которые можно было нести без риска, и даже более того; булини звенели от натяжения. Они неслись так день за днём, иногда расходясь настолько, что едва видели на горизонте марсели противника, а иной раз оказываясь на расстоянии пушечного выстрела, и тогда обстреливали друг друга из погонных и ретирадных орудий.
Впереди шёл «Франклин», американский капер с двадцатью двумя девятифунтовками, а преследовал его «Сюрприз», двадцативосьмипушечный фрегат, который ранее числился в Королевском флоте, но сейчас тоже действовал как приватир и имел команду из добровольцев. Формально им командовал офицер на половинном жаловании Том Пуллингс, а на самом деле – его бывший капитан Джек Обри, человек, чьё положение в списке пост-капитанов было слишком высоко для столь скромного и несовременного судна – но «Сюрприз» и сам по себе был весьма необычным, потому что, изначально будучи капером, он имел также официальный, хоть и негласный статус корабля, нанятого Его Величеством. Он отправился в плавание с целью доставить своего хирурга Стивена Мэтьюрина в Южную Америку, где тот должен был связаться с местными лидерами, желавшими добиться независимости Чили и Перу от Испании; ибо Мэтьюрин являлся не только доктором медицины, но и агентом разведки, исключительно подходящим для этой миссии, поскольку по матери он был каталонцем, а значит, ярым противником угнетения своей родины со стороны испанцев, точнее кастильцев.
На самом деле, Стивен был противником любого угнетения, и в юности поддерживал Общество объединённых ирландцев (его отец был ирландским католиком и офицером на испанской службе) – поддерживал во всём, кроме восстания 1798 года; но сильнее всего, намного сильнее, он ненавидел тиранию Бонапарта, и чтобы положить ей конец, весьма охотно предложил британскому правительству свою помощь. Предложил даром, за ради Бога, тем самым исключив любые намёки на мерзкое звание шпиона – подлого ничтожества, которое за деньги доносит на своих друзей властям – в его ирландском детстве это слово ассоциировалось с Иудой и Средой Христопродавца, предшествовавшей Страстям Господним.
Текущим своим заданием, выполнение которого возобновилось после продолжительного перерыва, вызванного предательской утечкой секретов из Лондона в Мадрид, он был очень доволен, потому что его успешное завершение не только ослабит двух тиранов, но и вызовет ярость и досаду в одном определённом департаменте французской разведки, который старается добиться аналогичных целей, с той только разницей, что независимые правительства в Южной Америке должны будут испытывать искреннюю и стратегически очень ценную благодарность не к Лондону, а к Парижу.
А после того, как они покинули полинезийский остров Моаху, преследуя «Франклин», у него появилось ещё больше поводов чувствовать удовлетворение. Первым было то, что американцы положились на своё исключительное умение идти круто к ветру и взяли курс, который вёл их прямо к пункту его назначения; а вторым – то, что хоть шкипер «Франклина», опытный моряк из Нантакета, хорошо знавший Тихий океан, управлял кораблём необыкновенно искусно, делая всё возможное, чтобы сбежать и оторваться от преследователя под покровом ночи, он не мог превзойти Обри в хитроумии и в мастерстве судовождения. Если «Франклин» спускал в темноте на воду плот с зажжёнными огнями, загасив свои и меняя курс, то на рассвете обнаруживал «Сюрприз» прямо у себя за кормой. Потому что Джек Обри обладал столь же сильным чутьём и таким же чувством времени, но при этом имел куда больше боевого опыта.
А ещё одним поводом порадоваться было то, что все последовательные полуденные измерения свидетельствовали о том, что они стремительно приближаются по касательной к экватору, а значит, где-то на двести или чуть более миль ближе к Перу – стране, которая для доктора ассоциировалась не только с предполагаемой независимостью, но и с плантациями коки – кустарника, высушенные листья которого он, как и сами перуанцы, пристрастился жевать для избавления от душевных или моральных страданий, физической или умственной усталости, а также для улучшения настроения и общего самочувствия. Но все имевшиеся у него листья коки были сожраны крысами где-то южнее тропика Козерога. Ему не удалось найти им замену в Новом Южном Уэльсе, где «Сюрприз» провёл несколько безрадостных недель, поэтому он с нетерпением ждал возможности пополнить свои запасы. Получив последние известия от жены (почта догнала их недалеко от острова Норфолк), он испытывал постоянное сильное беспокойство за неё; а листья коки могли по крайней мере избавить от наиболее абсурдных опасений. Они чудесно обостряли разум; Стивен был бы рад снова ощутить этот знакомый вкус, онемение во рту и гортани и успокоение духа в том, что он называл «благостной атараксией» – свободой, которая не шла ни в какое сравнение ни с алкоголем, этим презренным утешением, ни с его прежним пристрастием к опиуму, порочным как с физической, так и с моральной точки зрения.
Подобные мысли такой осмотрительный, скрытный и очевидно замкнутый человек, как Стивен Мэтьюрин, едва ли стал бы с кем-то обсуждать, хотя они и промелькнули у него в голове, когда клок зелёной морской травы на мгновение появился в волне у форштевня; своему спутнику он сказал всего лишь: «Какой красивый цвет у океана, почти как молодое вино – точнее, некоторые сорта – когда оно только выходит из-под пресса».
Они с Натаниэлем Мартином, его помощником, стояли на решётке гальюна, почти треугольном помосте, находящемся впереди и ниже форкастеля; это была самая передняя часть корабля; над ней простирался бушприт, здесь находились матросские отхожие места, и здесь медики меньше всего мешали не только матросам, которые брасопили паруса по ветру, стараясь выжать всё возможное из его напора, но прежде всего артиллеристам, обслуживавшим две погонные пушки на форкастеле, направленные почти прямо вперёд. Их расчётами командовали сам капитан Обри – он наводил и вёл огонь из наветренной длинноствольной медной девятифунтовки под именем «Вельзевул» – и капитан Пуллингс, который занимался тем же самым с подветренным орудием. У них был похожий стиль стрельбы, что неудивительно, потому что Пуллингс служил мичманом при Джеке на первом из его кораблей, давным-давно ещё в Средиземном море, и практическому обращению с пушками учился именно у него. Сейчас они тщательно наводились на марса-реи «Франклина», намереваясь перебить их фалы, а также бакштаги и всё переплетение такелажа на уровне грота-рея, а если повезёт, то повредить и сам рей; в любом случае – замедлить движение корабля, не нанося ущерба его корпусу. Не было смысла дырявить приз, которым американский капер, похоже, рано или поздно станет – возможно, даже сегодня, потому что «Сюрприз» заметно нагонял. Теперь корабли разделяло порядка тысячи ярдов или даже немного меньше, и Джек с Пуллингсом выжидали, чтобы выстрелить за секунду до того, как корабль поднимется на гребень волны, и отправить ядра в полёт через широкое пространство воды.
– Но капитану он не нравится, – заметил Мартин, подразумевая винный цвет моря. – Он говорит, что это неестественно. Сам по себе цвет его не смущает, потому что мы все иногда наблюдали подобное в Средиземном море; зыбь, пусть и необычно крупная, тоже не редкость, но цвет и зыбь вместе…
Его прервали выстрел и грохот колёс лафета капитанской пушки, и следом почти сразу – пушки Пуллингса; но ещё до того, как взвившийся над головами дым и тлеющие остатки пыжей снесло ветром, Стивен приставил к глазу подзорную трубу. Заметить ядро в полёте он не успел, но через три удара сердца увидел, как к паре десятков дыр в марселе американца добавилась ещё одна в нижней части. К своему удивлению, он увидел ещё и струи воды, хлещущие из подветренных шпигатов, а сверху раздался крик Тома Пуллингса: «Они сливают воду, сэр!»
– Что это означает? – тихо поинтересовался Мартин. Нельзя сказать, что он обратился к самому надёжному источнику, поскольку доктор Мэтьюрин был существом сугубо сухопутным, но в данном случае Стивен совершенно верно ответил, что «они выкачивают свои запасы пресной воды, дабы облегчить корабль и заставить его идти быстрее».
– Возможно, – добавил он, – они даже начнут выбрасывать за борт пушки и шлюпки. Я уже видел подобное.
Восторженные крики матросов на носу корабля подтвердили, что ему снова доводится это наблюдать; после первых всплесков он передал подзорную трубу Мартину.
Шлюпки отправились за борт, а за ними и пушки – но не все. Как только «Франклин» пошёл быстрее, два его ретирадных орудия дали залп, и над кильватерной струей заклубился белый дым.
– Очень неприятно, когда в тебя стреляют, – заметил Мартин, съёживаясь, чтобы стать как можно меньше, и едва он это произнёс, как одно из ядер с оглушительным звоном ударилось в правый становой якорь прямо позади них; его острые осколки вместе со вторым ядром порвали почти весь такелаж фор-брам-стеньги. Стеньга вместе с её парусами падала довольно медленно, рангоут ломался то справа, то слева, так что погонным пушкам «Сюрприза» хватило времени на ответные выстрелы, которые оба попали в корму преследуемого судна. Но до того, как расчёты Джека и Пуллингса успели перезарядить свои орудия, их полностью накрыло парусами, и в тот же момент матросы на корме закричали «Человек за бортом». Корабль повернулся носом к ветру, так что все паруса обстенились и бешено заполоскали.
На «Франклине» раздался выстрел: необычно большое облако дыма и необычно громкий звук. Но он потонул в рёве капитана Обри: «На гитовы, на гитовы, эй вы там», вслед за чем он сам появился из-под парусины.
– Где?
– У левой раковины, сэр, – крикнули в ответ несколько матросов. – Это мистер Рид.
– Продолжайте, капитан Пуллингс, – сказал Джек, стягивая рубашку и ныряя прямо в океан. Он был очень сильным пловцом, единственным таким на корабле, и время от времени выскакивал высоко из воды, как тюлень, чтобы удостовериться, что движется в правильном направлении.
Мистеру Риду, четырнадцатилетнему мичману, обычно едва удавалось держаться на плаву, а потеряв руку в недавнем сражении, он и вовсе прекратил купаться. К счастью, уцелевшей рукой он крепко держался за решётку куриной клетки, брошенной ему с квартердека, и, даже будучи насквозь мокрым и контуженным, полностью сохранял самообладание.
– Ох, сэр, – крикнул он с двадцати ярдов. – Сэр, простите, мне так жаль – я очень надеюсь, что мы не упустили приз.
– Ты ранен? —спросил Джек.
– Ничуть, сэр, но мне так жаль, что вам пришлось….
– Тогда хватайся за мои волосы – (у Обри они были длинные и собранные в пучок) – и залезай мне на плечи, слышишь?
По пути к кораблю Рид время от времени твердил Джеку в ухо, как он извиняется, или как надеется, что они не упустили преследуемый корабль, но чаще давился солёной водой, потому что сейчас Джек плыл против ветра и течения и глубоко погружался при каждом гребке.
На борту Рида приняли теплее, чем можно было ожидать – во-первых, его любили все матросы, а во-вторых, каждому было очевидно, что его спасение ничуть не задержало погоню; даже не упади он в воду, придётся заменить разбитый салинг, а затем поднять наверх новые детали рангоута, паруса и снасти, прежде чем фрегат сможет возобновить движение. Те немногие из матросов, кто не был занят разбором завала на носу, бросили ему конец, затащили на борт, с искренней заботой спросили, как он себя чувствует, а затем передали Саре и Эмили Свитинг, двум чернокожим девочкам с одного из отдалённых Меланезийских островов – они числились за доктором Мэтьюрином и были приписаны к лазарету – чтобы те отвели его вниз, переодели в сухое и напоили чаем. И когда Рид уходил, даже Неуклюжий Дэвис, сам дважды спасённый и не любивший делить с кем-то это отличие, выкрикнул:
– Сэр, это я бросил вам куриную клетку. Самолично перекинул через борт, ха-ха-ха!!
Что до капитана, то он уже был занят совещанием с боцманом мистером Балкли, и единственным, кто его поздравил, был Пуллингс, который сказал:
– Что ж, вы опять это сделали, сэр, – после чего вернулся к щека-блокам фор-стеньги.
Джек большего и не ожидал, не ждал даже и этого; он стольких вытащил из воды за все проведённые в море годы, что едва ли придавал этому значение, а такие как Бонден – шлюпочный старшина, или Киллик – его стюард, и другие, служившие с ним с самого его первого назначения, столько раз это наблюдали, что воспринимали как нечто само собой разумеющееся – ну упал за борт какой-то чёртов салага, ну выловил его капитан – а каперы и контрабандисты, составлявшие большую часть остальной команды, разделяли равнодушие товарищей.
В любом случае все матросы были чересчур заняты возвращением судну способности преследовать приз, чтобы углубляться в абстрактные размышления, а беспристрастным зрителям вроде доктора Мэтьюрина и его помощника было приятно наблюдать за тем, как усердно и точно они работают, почти не произнося ни слова – отлично подготовленная команда, прекрасно знающая своё дело и делающая его с искренним рвением. Выбравшись из-под фор-стень-стакселя, медики спустились вниз, где обнаружили, что с Ридом всё отлично, и девочки кормят его больничным сухарём; так что теперь они наблюдали за бурной деятельностью на носу с квартердека, где неспешно шла своим чередом рутинная жизнь корабля: Уэст, вахтенный офицер, на своём посту с подзорной трубой под мышкой, а рулевые и их старшина – у штурвала.
– Перевернуть часы и отбить склянки – громко, как положено, крикнул старшина. Но так как приказ, разумеется, выполнять было некому, то часы он перевернул сам и направился вперёд к судовому колоколу. Но оба переходных мостика были забиты рангоутными деревами, тросами и толпой напряжённо работающих людей, так что ему пришлось спуститься на шкафут и пробираться мимо плотника и его помощников, которые трудились, истекая потом, под убийственным солнцем, прошедшим только полпути до зенита по небу, сияющему подобно меди. Они обтёсывали не только новый салинг, но и шпор новой брам-стеньги – сосредоточенная группа, выполнявшая тонкую работу остро заточенными инструментами на раскачивающемся корабле – и не потерпели бы ни малейшей помехи. Но и старшина-рулевой был тёртый калач, он служил с Нельсоном на «Агамемноне» и «Вангарде», поэтому какой-то кучке плотников его было не остановить, и вскоре раздался двойной перезвон четвертых склянок. Старшина вернулся, сопровождаемый проклятиями и двумя рулевыми, явившимися принять вахту.
– Мистер Уэст, – заговорил Стивен. – Как вы считаете, у нас сегодня будет обед?
По виду Уэста было сложно понять, что у него на душе: отсутствие носа, отмороженного южнее мыса Горн, придавало его мягкому, добродушному и немного глуповатому лицу злобное выражение, которое только усугублялось мрачными раздумьями, появившимися у него в последнее время.
– Да, конечно, – ответил он рассеянно. – Если мы не в ближнем бою, то в полдень замеряем высоту солнца и сигналим к обеду.
– Нет-нет, я имел в виду предстоящее торжество в кают-компании.
– Ах да, – спохватился Уэст. – Я как-то совсем забыл об этом, когда Рид упал за борт, и погоня застопорилась, а добыча сбежала, быстрее лесного пожара, когда мы её почти настигли. Эй, на топе, – крикнул он. – Что видно?
– Совсем мало что, сэр, – донёсся голос сверху. – Жуткая дымка – какой-то оранжевый туман на юго-востоке; но иногда как будто мелькают брамсели.
Уэст покачал головой и продолжил:
– Нет-нет, доктор, не стоит беспокоиться по поводу обеда. Повар и стюард всё подготовили, как надо; может и с небольшим опозданием, но мы пообедаем – вон, видите, поднимают салинг. Затем сразу поднимут стеньгу.
– Неужели? Так быстро восстановят порядок из хаоса?
– Непременно. Не переживайте по поводу обеда.
– Не буду, – ответил Стивен, который воспринимал объяснения моряков по поводу корабельных дел с таким же простодушием, с каким они воспринимали его рассказы об их организмах. «Примите эту пилюлю», – обычно говорил он. – «Она чудесно очистит ваши гуморы», – и они, зажав нос (потому что он часто использовал вонючую асафетиду), проглатывали шарообразную массу, переводили дыхание и немедленно начинали чувствовать себя лучше. Успокоившись, Стивен сказал Мартину: «Давайте сделаем утренний обход» и отправился вниз.
Уэст, оставшись в одиночестве, вернулся к собственным переживаниям – не совсем точное слово для описания его беспокойства по поводу будущего и тревоги о настоящем. Когда это неоднократно прерывавшееся путешествие только начиналось, капитан Обри взял на должность первого лейтенанта своего старого сотоварища Тома Пуллингса, а в качестве второго и третьего – разжалованных офицеров, Уэста и Дэвиджа. Он знал только то, что они оба опытные моряки, и что на флоте приговоры, вынесенные им военно-морским судом, считаются чрезмерно суровыми – Уэста уволили за дуэль, а Дэвиджа за то, что он не глядя подписал счета от нечистого на руку судового казначея. Восстановление в чине было главной целью их жизни, и до недавнего времени оба были на прямом пути к ней; но, когда «Сюрприз» находился почти в тысяче миль от Сиднея, пересекая Тихий океан в восточном направлении, выяснилось, что старший мичман по фамилии Оукс спрятал в канатном ящике молодую даму, что в итоге привело к тому, что все офицеры кают-компании, за исключением доктора Мэтьюрина, повели себя крайне недостойно. Скоропалительный брак с Оуксом освободил её от статуса каторжницы, которую надлежит немедленно схватить, но не избавил от прелюбодейных желаний и поползновений, а также ревности со стороны соплавателей. Уэст и Дэвидж оказались хуже всех, и капитан Обри, с запозданием осознав происходящее, сообщил обоим, что если они не прекратят свою открытую варварскую вражду, из-за которой по кораблю расползаются раздоры и неисполнительность, он отправит их на берег: прощай навсегда надежда на восстановление.
Дэвидж был убит в ходе недавней операции, по итогам которой полинезийский остров Моаху по крайней мере номинально стал частью Британской Империи, Оукс со своей Клариссой отправился в Батавию на возвращённом призе, но капитан Обри с тех пор не сказал ни слова. Уэст не знал, смог ли заслужить прощение своим усердием при подходе к Моаху или при затаскивании карронад в горы по пересечённой местности, а также скромным участием в самом сражении, или же его сошлют на берег, как только они достигнут Перу: крайне мучительные размышления. Но зато он точно знал, здесь и сейчас, что ценный приз, доля в котором ему причиталась бы даже в случае увольнения, почти наверняка от них сбежал. В таком тумане они не смогут его поймать до наступления ночи, а в этой безлунной тёмной мути «Франклин» успеет уйти на сотню миль вперёд, и они никогда его больше не увидят.
Всё это грызло его изнутри; помимо того, утром капитан Обри назначил на место погибшего Дэвиджа бакового из вахты правого борта Грейнджера, а молодого парня по имени Сэм Нортон – взамен Оукса. Уэст не мог не признать, что Грейнджер отменный моряк, шкипер, ходивший на собственном бриге в Гвинею, пока его не захватили у мыса Спартель берберские пираты; но как человек он ему совсем не нравился. Уэст уже знал, каково это – оказаться в одной кают-компании с человеком, которого на дух не выносишь, лицезреть его при каждом приёме пищи, слышать его голос; и, похоже, ему придётся терпеть всё это по меньшей мере до тех пор, пока они не пересекут Тихий океан.
Но что важнее, гораздо важнее – он считал, что кают-компания и квартердек, привилегированные места на военном корабле, не только сами по себе священны, но и придают некоторую сакральность тем, кто имеет право там находиться, выделяют их и делают особенными. Он остро это ощущал, хотя вряд ли смог бы выразить словами, а теперь, когда погиб Дэвидж, ему даже обсудить это было не с кем. Пуллингс – сын мелкого фермера-арендатора; Адамс, хоть и исполняет обязанности казначея, всего лишь капитанский клерк, а Мартин, похоже, не придаёт значения ни происхождению, ни положению в обществе. Доктор Мэтьюрин, который хотя и близок к капитану, является его личным другом – незаконнорождённый, так что с ним подобную тему даже поднимать нельзя. И даже если бы капитан был благосклонен к Уэсту, бесполезно было предлагать ему, раз уж так необходимо повышать обычных матросов, как в данном случае – сделать их штурманскими помощниками, равными мичманам, сохранив тем самым неприкосновенность кают-компании. Бесполезно, потому что, в отличие от нынешних времён, когда для продвижения по службе нужно не только сдать экзамен на лейтенанта, но и быть джентльменом, Джек Обри придерживался традиций старого флота, в котором шкиперский помощник с угольщика, вроде Джеймса Кука, мог умереть прославленным пост-капитаном, а простой матрос, каким был Уильям Митчелл – начать карьеру с порки по всему флоту, а закончить её вице-адмиралом.
Доктор Мэтьюрин и его помощник занимались обычными моряцкими болезнями и перевязкой немногочисленных ран – они не были получены в последнем сражении, которое оказалось попросту мясорубкой, расстрелом противника в упор в узком горном ущелье, а явились неизбежным последствием таскания пушек вверх и вниз по заросшим джунглями горам. Но был и один интересный случай: некий матрос, которого на суше ноги держали хуже, чем на палубе, упал на заострённый срез бамбука, и через отверстие в грудной клетке в плевру попал воздух, что оказало крайне необычное воздействие на одно из лёгких. Они долго обсуждали это на латыни, к восторгу всех находившихся в лазарете; матросы сосредоточенно переводили взгляд с одного собеседника на другого, время от времени кивая, тогда как сам пациент скромно смотрел в пол, а Падин Колман, слуга доктора и санитар, понимавший почти исключительно только по-ирландски, стоял с благоговейным выражением лица, как на мессе.
Они не слышали ни приказов, которыми сопровождалось поднятие новой брам-стеньги – весьма непростое дело на такой высоте и при такой качке – ни крика «Опускай», после того как помощник боцмана на топе стеньги забил шлагтов в шпор брам-стеньги, закрепляя её на лонга-салингах. Ускользнул от них также долгий и сложный процесс установки на длинную и неудобную в обращении брам-стеньгу стоячего такелажа – хотя ванты, бакштаги, фордуны и штаг завели на её топ ещё перед подъёмом, их следовало обтянуть и закрепить одновременно и как можно быстрее, чтобы с носа, кормы и по обоим бортам создалось одинаковое натяжение. Подъём брам-рея тоже прошёл незамеченным, равно как и обычное для флота сочетание несочетаемого: в соответствии с традицией и здравым смыслом для отдачи брамселя на высоченный рей отправлялся самый легковесный из марсовых; но как только парус был отдан, шкоты выбраны, а рей поднят, туда же забрался со своей подзорной трубой капитан, весивший добрых шестнадцать стоунов[2]2
Почти 102 кг.
[Закрыть] – узнать, до каких пределов простирается видимый горизонт в поднимающемся тумане.
Но медики и их пациенты не могли не услышать общих радостных криков, когда корабль вернулся на прежний курс, и уж точно ощутили, как он накренился, набирая ход и всё больше оживляясь, а шум ветра в такелаже и звук волн, бьющих о борт, ясно свидетельствовали о том, что погоня возобновилась.
Почти сразу после того, как «Сюрприз» пошёл своим привычным аллюром, вздымая носом высокую и широкую волну странного цвета, матросам просвистали к обеду, так что Стивен вернулся на квартердек сквозь обычный бедлам – крики и стук по бачкам, которыми сопровождалось это действо. Капитан стоял у подветренного фальшборта, напряжённо вглядываясь в направлении востока; он почувствовал присутствие друга и подозвал его.
– Никогда не видел ничего подобного, – произнёс Джек, указывая на море и небо.
– Туман гораздо плотнее, чем когда я спускался вниз, – заметил Стивен. – А теперь ещё всё пронизано оттенками умбры, как если бы Клод Лоррен[3]3
Клод Лоррен (1600-1682) – французский художник-пейзажист.
[Закрыть] сошёл с ума.
– Мы, разумеется, не делали полуденных измерений, – сказал Джек. – Не было видно ни линии горизонта, ни солнца, чтобы замерить его высоту над ней. Но вот что меня действительно озадачивает – время от времени, независимо от волн, поверхность воды подёргивается, как шкура лошади от мух. Вон там. Ты видел? Мелкая быстрая тройная рябь на поднимающейся волне.
– Да, видел. Необыкновенно любопытно, – ответил Стивен. – Есть соображения, чем это вызвано?
– Нет. Никогда о таком не слышал.
Джек задумался на несколько минут; каждый раз, когда нос фрегата поднимался, назад летели брызги.
– Но, помимо всего этого, – продолжил он наконец, – я дописал черновик своего рапорта сегодня утром, до того, как мы оказались на расстоянии выстрела, и буду необычайно тебе признателен, если ты взглянешь на него, вымараешь ошибки и неудачные слова и добавишь изящных выражений перед тем, как мистер Адамс перепишет его начисто в нескольких экземплярах.
– Конечно, я пущу в ход все имеющиеся у меня стилистические навыки. Но почему «в нескольких экземплярах» и в чём причина спешки? Боже мой, да Уайтхолл за полмира отсюда или даже дальше.
– Потому что в этих водах мы каждый день можем встретить китобойное судно, которое возвращается домой.
– Что, правда? Правда? Ох, и в самом деле. Прекрасно: я приду, как только с нашим обедом будет покончено. И мне тоже надо будет написать Диане.
– Вашим обедом? Ах да, конечно, надеюсь, всё пройдёт хорошо. Тебе несомненно пора переодеваться.
Несомненно – потому что Джек заметил своего стюарда Киллика, который на официальных мероприятиях прислуживал и доктору Мэтьюрину – тот стоял на приличествующем по его мнению расстоянии и смотрел на них злобно и неодобрительно. Он служил обоим уже много лет и во всех широтах, и не будучи ни умным, ни обаятельным, смог исключительно благодаря убеждённости в собственной правоте приобрести над ними некую власть, которой они оба стыдились. Киллик кашлянул.
– А если увидишь мистера Уэста, – добавил Джек, – будь добр, передай ему, чтобы зашёл ко мне на пару минут. Надеюсь, обед удастся, – крикнул он уже Стивену в спину.
Предполагалось, что на этом самом обеде Грейнджер – теперь уже мистер Грейнджер – будет торжественно принят в сообщество кают-компании. Стивен тоже надеялся, что всё пройдёт хорошо, и хотя обычно он делил трапезу с Джеком Обри в его каюте, то в этот раз намеревался занять своё место в кают-компании: корабельный хирург считался её членом, и его отсутствие могли счесть бестактностью. Грейнджера, человека сдержанного и замкнутого, на фрегате очень уважали; хоть он и не служил на «Сюрпризе» в его славные приватирские времена, когда они отбили гружённого ртутью испанца, захватили американский рейдер и увели «Диану» из гавани Сент-Мартена, его отлично знала по меньшей мере половина команды. Он присоединился к ним в начале плавания по горячим рекомендациям приятелей-шелмерстонцев. Шелмерстон – порт на западном побережье, обеспечивший «Сюрприз» множеством первоклассных моряков – отличался своеобразием, и основными занятиями его жителей были контрабанда, приватирство и церковные службы. Церквей там было не меньше, чем питейных заведений, а Грейнджер являлся старостой общины траскитов, собиравшихся по субботам в мрачном здании, выкрашенном в унылые тона, за канатным заводом. И хотя взгляды траскитов были достаточно спорными, сам Грейнджер и его младшие товарищи, явившиеся на борт вместе с ним, были приняты на «Сюрпризе» как родные, потому что фрегат являл собой сущий Ноев ковчег для разных верований, включая броунистов, сифиан, арминиан, магглетониан и некоторых других. В плавании они обычно относились друг к другу с должной терпимостью, как положено на флоте, но на суше их всегда раздирала непримиримая вражда по мелочам.
Стивен был с ним неплохо знаком как с соплавателем, но больше как с пациентом (два случая тропической лихорадки и сломанная ключица), и высоко ценил его многочисленные достоинства, но слишком хорошо понимал, что подобный человек, степенный и уверенный в своем кругу, в отрыве от него может страдать. Пуллингс будет сама любезность, как и Адамс, но для такого чувствительного человека, как Грейнджер, одной вежливости может быть недостаточно. Мартин определённо будет благожелателен, но он всегда проявлял больше чуткости к птицам, нежели к людям, а возможность разбогатеть, похоже, сделала его более эгоистичным. Хоть Мартин и служил на корабле помощником хирурга, на самом деле он был священником, и Джек недавно предложил ему пару приходов и обещал доходный третий, когда тот освободится. Получив их подробнейшее описание, он теперь бесконечно разглагольствовал о них, оценивая различные способы собирания десятины или её эквивалента, а также улучшения церковных земель. Но хуже этих навевающих тоску разговоров было самодовольство, которого Стивен не наблюдал у Мартина ещё пару лет назад, когда у того за душой не было ни гроша, но при этом с ним никогда не было скучно. Насчёт Уэста Стивен не был уверен. Он тоже очень сильно изменился: мрачный, раздражительный и нервный Уэст на нынешней долготе совершенно не был похож на того весёлого молодого человека, который с готовностью и терпеливо возил его на шлюпке по Ботани-Бэй в поисках морской травы.
– О, мистер Уэст, – воскликнул Мэтьюрин, открывая дверь кают-компании. – Пока я не забыл: капитан просил вас на пару минут. Полагаю, он у себя в каюте.
– Боже, – воскликнул Уэст, очевидно поражённый, но затем пришёл в себя. – Спасибо, доктор.
Он помчался в свою каюту, надел лучший мундир и поспешил вверх по трапу.
– Войдите, – крикнул Джек.
– Как я понимаю, вы хотели меня видеть, сэр.
– О да, мистер Уэст, это займёт не больше минуты. Переложите эти папки и садитесь на рундук. Я давно собирался поговорить с вами, но был слишком занят бумажной работой, поэтому каждый день откладывал; я только хотел сказать, что вполне удовлетворён вашим поведением во время пребывания на Моаху, особенно вашими усилиями по доставке карронад в эти адские горы: вы вели себя, как подобает офицеру. И я упомянул об этом в моём рапорте; думаю, если бы вы исхитрились ещё и ранение получить, то тогда бы вас точно восстановили в чине. Может, в следующий раз у вас получится лучше.
– Я приложу все усилия, сэр, – выкрикнул Уэст. – Хоть в руки, хоть в ноги, хоть куда… позвольте сказать, что я бесконечно вам признателен за это упоминание.
