Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Он некоторое время поразмышлял об индейцах и Эдуардо, снова обмакнул перо и написал:

«Давай расскажу ещё две вещи, пока не забыл. Первое – здесь нет никаких дурных запахов, вообще никаких запахов. Второе...» – Он опять обмакнул перо, но чернила успели замёрзнуть, что его не удивило; накинув на тощее тело пончо из викуньи, он отправился в постель, где, немного пригревшись, лежал и думал об Эдуардо и разговорах с ним в течение дня, пока они упорно поднимались от Ла-Гуайры.

Эдуардо подробно рассказал об Инке Пачакутеке, первом великом завоевателе, и его семье вплоть до Великого Инки Уайны Капака, Атауальпы, задушенного Писарро, и Инки Манко, предка Эдуардо, и о многих ныне существующих побочных ветвях, ведущих происхождение от Уайны Капака. Услышанное не удивило Стивена – ни жестокая вражда между кузенами, ни распри, длящиеся с древнейших времен до наших дней, ни даже братоубийство – для всего этого имелись давно известные прецеденты; но чуть позже удивило то, что общая направленность речей его друга как будто всё больше и больше клонилась к необходимости внешней поддержки для одной определённой ветви царственного рода, чтобы та могла отстранить другие кланы кечуа и объединить достаточные силы индейцев и их доброжелателей для освобождения хотя бы Куско, их родового дома. Удивило, так как он был совершенно уверен, что человек с умом Эдуардо должен бы осознавать неосуществимость подобного замысла: невероятное количество полностью противоположных интересов, крайне малую вероятность примирения между враждебными группами, плачевный результат недавнего восстания Тупака Амару, утопленного в крови испанцами с помощью других индейцев, в том числе и царственного происхождения. Он скрыл удивление, но пропустил эти рассуждения мимо ушей и постарался не запоминать детали родословного древа и имена тех, кто, вероятно, поддержит дело, и тех, кто уже в него вовлечён.

Но пока он лежал, не в состоянии заснуть из-за холода, его противоестественно цепкая память воспроизводила эти списки, и он пребывал среди потомков Инки Уаскара, когда вошёл босой монах с угольной жаровней и спросил, не спит ли он, потому как если не спит, то настоятель подумал, что он мог бы присоединиться к ним в новене, обращённой к святому Исидору Севильскому, и вознести молитву об оказании покровительства путешественникам.

Вернувшись после службы в свою теперь немного более тёплую комнату, Стивен заснул и увидел сон: Диана, приговорённая к смерти за не подлежащее сомнению убийство, стояла перед судьей в каком-то неофициальном суде под охраной вежливой, но сдержанной тюремщицы. На ней была ночная рубашка, а судья, благовоспитанный человек, явно смущённый ситуацией и своей ролью в ней, медленно вязал петлю на прекрасной новой белой верёвке. Страдания Дианы усиливались по мере готовности петли; она посмотрела на Стивена потемневшими от ужаса глазами. Он же ничего не мог сделать.

Очередной босоногий монах, мимоходом заглянув в келью Стивена, выразил некоторое удивление, почему тот ещё не присоединился к дону Эдуардо и его товарищам. Все они находились во дворе, ламы уже навьючены, и солнце вставало над Анакочани.

Однако нижний край неба на западе пока оставался тёмно-фиолетовым, и, глядя на него, Стивен вспомнил слова, которые намеревался написать Диане, прежде чем поднести письмо к свече: «В этом неподвижном холодном воздухе звёзды не мерцают, а висят, как стайка планет» – ибо звёзды ещё светились там немигающим светом, подобно золотым бусинкам. Однако Стивену было не до любования ими; увиденное во сне удручало его, и он через силу улыбнулся в ответ на слова Эдуардо о том, что тот приберёг на завтрак кусок пшеничного хлеба вместо сушёного картофеля.

Визгливое ворчание лам при отправлении, ровный перестук копыт шагающего по дороге мула, великолепный день, разливающийся над головами в неизмеримой вышине неба, и со всех сторон коричневые горы с белыми шапками, разрежённый пронзительный воздух, согревающийся по мере того, как солнце поднималось над вершинами.

Никто почти не разговаривал, да и не собирался этого делать, пока не станет теплее, и пока мощные грудные клетки не разработаются от усилий – от дыхания ещё валил пар, и все, казалось, были полностью погружены в свои мысли. Однако караван не прошёл и двух-трёх миль, как долгий прерывистый вопль на языке аймара заставил всех замереть.

Это был невысокий коренастый индеец, только что появившийся позади них из-за выступа на склоне горы. Он был очень далеко, но благодаря кристальной прозрачности воздуха Эдуардо сразу сказал «кипу», и люди рядом с ним тоже пробормотали «кипу».

– Вы, конечно, часто видели кипу, дон Эстебан? – спросил Эдуардо.

– Ни разу в жизни, дорогой друг, – ответил Стивен.

– Сейчас увидите, – сказал Эдуардо, и они стали наблюдать за далёким маленьким человечком, безостановочно бежавшим по тропе; его цветастый посох двигался вверх-вниз.

– Это завязанные узелками верёвочки и тонкие полоски ткани: наш способ письма, краткий, хитроумный, тайный. Я грешное создание, но всего на нескольких дюймах могу записать всё, что должен вспомнить на исповеди; и прочесть это смогу только я, поскольку первый узел даёт ключ ко всему остальному.

Посыльный приблизился, пробежав вдоль каравана; лицо его посинело, но дыхание было ровным, неторопливым. Он поцеловал колено Эдуардо, размотал цветные верёвочки и лоскутки с посоха и передал ему. Караван двинулся дальше; Стивен подобрал поводья.

– Нет, – сказал Эдуардо. – Прошу вас, посмотрите. Вы увидите, как я прочту всё это так же быстро, как обычное разборчиво написанное письмо.

Он углубился в чтение, но постепенно выражение его лица изменилось. Из милого и по-юношески бесхитростного оно стало замкнутым, и в конце концов он произнёс:

– Прошу прощения, дон Эстебан: я думал, это всего лишь мой агент в Куско спрашивает, можно ли отправить партию лам в Потоси, поскольку этот гонец обычно приносит послания именно от него. Но дело совсем в другом. Нам не нужно идти дальше на юг. У Гайонгоса есть корабль до Вальпараисо, который пристанет в Арике. Мы должны срезать путь через Уэчопийян... это высокий перевал, дон Эстебан, но вы же не будете возражать против высокого перевала. Мне очень жаль, что я вынужден отказаться от удовольствия показать вам нанду с альтиплано и великие соляные пустоши; но недалеко от Уэчопийяна есть озеро, на котором я почти наверняка могу обещать самых необычных уток и гусей, а также чаек и пастушков. Простите меня.

Он поcкакал по тропе, и Стивен, медленно следуя за ним, слышал, как он отдаёт приказы, отправляющие три четверти каравана обратно по той же самой дороге.

Стивен был глубоко убеждён, что в кипу содержались новости о неких враждебных кузенах, подстерегающих Эдуардо, и это как-то связано с тем освободительным движением, о котором он упоминал накануне – наравне со сведениями о корабле Гайонгоса, которому, возможно, разумнее было бы зайти в порт немного южнее, в королевстве Чили. Ибо Арика, как они оба знали, принадлежит Перу; однако указание на очевидное могло вызвать только напряжение, бесплодные споры, враждебность.

Большинство из возвращавшихся объезжали его, сидящего на муле, молча, с видимым безразличием или, в худшем случае, с неким скрытым неодобрением. Приблизившись к тем, кто остался, он увидел лицо Эдуардо, невозмутимое и властное, хотя в его взглядах, иногда бросаемых в сторону Стивена, читался какой-то тревожный вопрос. Стивен по-прежнему ничего не говорил, но заметил, что теперь их группа состоит из более опытных на вид (и явно более дружелюбных) людей, сопровождающих самых сильных животных с наиболее крупными вьюками. Они двинулись дальше, и через полчаса опять вошли в привычный спокойный ритм.

В полдень они оказались на широкой каменистой платформе, голой плоской скале в месте слияния трёх горных отрогов, нагретой солнцем; тропа здесь уже вообще не была видна. Однако ни Эдуардо, ни его люди, казалось, нисколько не обеспокоились; они решительно прошагали через эту площадку и повернули направо, где самый западный отрог спускался к небольшой равнине, и продолжили путь по укрытому среди гор и сравнительно плодородному участку местности, где то тут то там зеленели кусты толы и топорщилась грубая жёлтая трава.

Идти стало легче, направление прояснилось и сам путь стал ровнее.

– Мы вышли на одну из почтовых дорог инков, – сказал Эдуардо, нарушив тишину. – Чуть дальше, где днём земля размокает, она будет замощена. Мои предки, возможно, не знали колеса, но они умели строить дороги. За болотистым участком, где мы можем вспугнуть какую-нибудь дичь, находится огромная куча валунов, оставшаяся после землетрясения, столь давнего, что они обросли лишайником, и не только лишайником, но и очень любопытным древесным грибом, которого вы, возможно, ещё не видели. Он называется яретта и растёт на этой высоте к западу отсюда; его шляпки служат отличным топливом вместе с навозом гуанако. Осыпь изобилует вискашами, и если мы возьмём ружья, то сможем долго обходиться без морских свинок: вискаши – прекрасная еда. Но боюсь, доктор, вы расстроены. Простите, что я разочаровал вас с альтиплано и нанду.

– Я вовсе не разочарован, друг мой. Я видел небольшую стаю белокрылых вьюрков и птицу, которую счёл горной каракарой.

Эдуардо это не убедило. Он посмотрел Стивену в глаза и сказал:

– И всё же, если только продержится такая погода, – он с тревогой взглянул на чистое небо над ними, – мы должны достичь перевала за три дня, и наверняка найдём разные чудеса на моём озере.

Утром второго дня перевал стал ясно виден немного выше границы снегов между двумя пиками, которые возвышались ещё на пять тысяч футов, ярко белея в почти горизонтальных лучах солнца.

– Вон почтовая станция, – сказал Эдуардо, указывая на неё подзорной трубой. – Прямо под снегами и чуть правее. Её построил Уайна Капак, и она так же прочна, как и тогда. Перевал высокий, как видите, но на другой стороне удобная дорога, которая спускается к одному из серебряных рудников моего брата и деревне, где выращивают лучший в Перу картофель, а также кукурузу и ячмень, и разводят отличных лам – все эти животные родом оттуда, и это одна из причин, почему у них такой замечательный шаг. Правда, после этого нам придётся пересечь пропасть, где глубоко внизу течёт Урибу, но там есть подвесной мост в довольно хорошем состоянии, и вам-то вряд ли будет неприятна высота, способная наполнить ужасом слабые умы. Морякам высота нипочём – путешественник вокруг света привычен к огромным высотам. Что вы нашли, дон Эстебан?

– Любопытного жука.

– Действительно, очень любопытного. Когда-нибудь я вплотную займусь изучением жуков. Моё озеро тоже находится на той стороне. Мне кажется, мы доберёмся до почтовой станции достаточно рано, люди будут там устраиваться, а мы с вами отправимся на озеро. В это время года оно даже не покрывается льдом до захода солнца, и мы можем встретить сотни уток и гусей. Возьмём Молину, лучшую ламу, перевозить всё то, что подстрелим.

«Если ты так же ошибся насчёт птиц, как и насчёт моей привычки к высоте, то Молине вряд ли придётся нести значительную тяжесть», – думал Стивен, который неоднократно выслушивал, каждый раз со всё бóльшим смятением, рассказы о подобных паутине мостах инков, по которым бесстрашные индейцы пересекали потоки, бурлящие в тысяче футов под ними, и даже перетаскивали обездвиженных животных с помощью примитивной лебёдки; при этом, стоило даже одному путешественнику достичь середины, всё сооружение начинало бешено раскачиваться из стороны в сторону, и первый же неверный шаг мог стать последним. «Сколько времени длится падение с тысячи футов?» – спросил он себя, и когда караван двинулся в путь, попытался произвести расчёты; но его арифметические способности всегда оставляли желать лучшего. «Достаточно долго, чтобы успеть раскаяться, во всяком случае», – сказал он себе, отвергнув получившийся результат в семь часов и сколько-то секунд как абсурдный.

Вперёд и вперёд; выше и выше. Это уже давно вошло в привычку, но теперь подъёмы становились всё ощутимее; нередко надо было опять вести мула в поводу; и Стивену приходилось прилагать все усилия, чтобы не отставать, невзирая на крутизну дороги. Ему не хватало воздуха; сердце билось с частотой сто двадцать ударов в минуту; взор мутился.

– Вы впали в задумчивость, как я вижу, – заметил Эдуардо, чей дух ожил с высотой.

– Я размышлял о физиологии животных, которые живут в разрежённой атмосфере, – сказал Стивен. – Тщательное препарирование викуньи наверняка показало бы, как изменился организм, чтобы приспособиться к ней?

– В этом не может быть никаких сомнений, – отозвался Эдуардо. – И мы сейчас тоже собираемся помочь нашим организмам приспособиться к последнему этапу с помощью глотка мате. Вы предпочитаете спешиться?

Стивен так и сделал, изо всех сил стараясь не пошатнуться. В глазах у него потемнело, но он ни в коем случае не хотел выказывать признаков горной болезни, которая, несомненно, овладела им. Его голова прояснилась от усилия, которое пришлось приложить, чтобы соскочить с седла, он поднял глаза и с облегчением увидел, что они уже совсем близко от снеговой линии, выше шестнадцати тысяч футов. Ему никогда не случалось оказываться на такой высоте, и он имел полное право страдать от горной болезни; это не было постыдной слабостью.

Уже поднимался дым от навоза гуанако, шляпок древесных грибов и немногочисленных кустиков, горевших зелёным пламенем; и вот калебасы с мате пошли по кругу. Стивен втянул немного горячей бодрящей жидкости через серебряную трубочку, съел сушёный персик из Чили, а затем, как и все остальные, вытащил кисет с листьями коки, приготовил небольшой шарик с добавлением золы киноа, слегка пожевал его, чтобы пошла слюна, а затем осторожно положил за щёку. Знакомое покалывание началось почти сразу, а за ним последовало то странное онемение, которое так поразило его много лет назад.

Горная болезнь утихла, и вместе с ней беспокойство; силы вернулись. Он посмотрел на ведущую вверх дорогу, её последний участок – три крутых отрезка, зигзагом поднимающихся к почтовой станции, а дальше в снега и через перевал. Весь этот путь можно пройти пешком. Для него это не составит труда.

– Вы не поедете верхом, дон Эстебан? – спросил Эдуардо, придерживая ему стремя.

– Никак нет, – ответил Стивен. – Животное очень устало – посмотри, как у него губа отвисла, помоги ему Бог – тогда как я теперь совсем поправился, бодр как жаворонок.

Он был уже чуть менее бодр к тому времени, когда они добрались до внушительной почтовой станции, построенной, как и некоторые из глубоко врезанных в склон горы участков дороги, из огромных камней, обтёсанных с такой точностью, что оставалось только гадать, как это было сделано. Чуть менее бодр, но в совершенно нормальном состоянии. Он проявил живейший интерес к грибу яретта, растущему на скалах и внутренних стенах, и Эдуардо сказал:

– Как я рад видеть вас таким оживлённым. Хотя мы добрались сюда вполне вовремя, я боялся, что вы слишком устанете для посещения озера. Как думаете, после, скажем, часового отдыха у вас будет желание пойти? На востоке видны облака, и, как вы знаете, вечером иногда поднимается ветер; но даже если мы час отдохнём, времени останется достаточно.

– Дорогой Эдуардо, – откликнулся Стивен. – Чем раньше мы отправимся, тем больше увидим. Я просто обожаю горные озёра, а это, насколько я помню, окружено густым тростником.

Оно действительно было окружено тростником, прекрасной широкой каймой из тростника, и вопреки всему обширному предыдущему опыту Стивена Мэтьюрина касательно тростников, этот рос не из вязкого ила, а из слоя щебня, нанесённого сюда сравнительно недавно с одного из близлежащих ледников благодаря сочетанию землетрясения и наводнения. Это позволило им пройти не замочив ног, вместе с ружьями и подзорными трубами; Молину оставили на длинной привязи среди пучков колючей травы ичу.

Когда они впервые увидели озеро сверху и с некоторого расстояния, оно было полно дичи – стаи уток и гусей в дальнем конце, где впадал ручей с северного ледника, и повсюду чайки – но к тому времени, как они пробрались к укромному месту возле открытой воды, откуда можно было вести наблюдение, при этом оставаясь незамеченными, то обнаружили ещё и множество пастушков, куликов и маленьких цапель.

– Какое богатство! – вскричали оба и немедленно занялись подсчётом хотя бы родов, не пытаясь пока определять виды, ни точно, ни приблизительно. Но вскоре успокоились, решив оставить тонкую работу до того, как добудут образцы, и расслабленно уселись, глядя поверх воды на отдалённую стаю фламинго, чьё беспрерывное гоготание напоминало гусиное. Ещё несколько фламинго, бледно-розовых, алых и чёрных в заходящем солнце, беспорядочной вереницей проследовали слева направо и присоединились к остальным; и Стивен, наблюдая за ними, заметил:

– Я всегда считал фламинго обитателями преимущественно средиземноморских лагун, по определению живущими на уровне моря; и когда встречаешь их здесь, в воздухе столь разрежённом, что удивительно, как их держат крылья – весь пейзаж кажется частью сна. Правда, голоса немного отличаются, а оперение имеет более насыщенный красный оттенок, но если что-то и усиливает такое чувство, будто заблудился в знакомом городе – то это ощущение...

Он осёкся – стайка чирков мчалась мимо в пределах дальности выстрела, и оба взвели курки своих дробовиков.

Эдуардо прицелился, но, увидев, что Стивен опустил ружьё, не стал стрелять.

– Какая нелепость, – произнёс Стивен. – Я совсем забыл спросить тебя, как ты обходишься без собаки. Они упали бы далеко от берега, а кому захочется идти вброд, и уж тем более плыть по этой невыносимо ледяной воде, ради чего-то менее ценного, чем, скажем, двухголовый феникс.

– Нет, – сказал Эдуардо. – То, что нельзя подстрелить над берегом, мы оставляем там, где упало. За ночь озеро замерзает, и мы подбираем добычу утром. Но удивительно, что вы заговорили о сне – сне наяву. У меня появилось такое же чувство, хотя не совсем понятно, откуда. Здесь творится что-то странное. Птицы не сидят на месте. Как видите, они постоянно в движении, стаи распадаются. И слишком много шума. Они обеспокоены. И Молина тоже: я слышал её уже три раза. В этом есть нечто противоестественное. Дай Бог, чтобы не случилось землетрясения.

– Аминь.

После долгой паузы Эдуардо продолжил:

– Думаю, мне не следует никого убивать этим вечером, дон Эстебан... Что вы скажете на то, чтобы посидеть здесь, занимаясь подсчётом и определением, сколько успеем, пока солнце не окажется в получасе от Таралуги, вон там; у меня в кармане есть кипу, чтобы вести записи; а потом вернуться через Уэчопийян на почтовую станцию, где вы сможете спокойно всё переписать?

– Всецело одобряю, – отозвался Мэтьюрин. Ему становилось всё более очевидно, что душа Эдуардо полна благочестия, далёкого от христианства в его обычном понимании. Кроме того, он был очень привязан к молодому человеку; и ему ещё не проходилось видеть его таким взволнованным, даже после получения известий из Куско.

Сидя на берегу, они наблюдали за пролетающими птицами, разглядывали тех, кто был далеко, в подзорные трубы, и сравнивали результаты наблюдений; разговор шёл о том, что животные замечательно предчувствуют приближение каких-то зловещих перемен – землетрясений, извержений, затмений (даже лунных, как некоторые летучие мыши) – как вдруг стая гусей уачуа полетела в их сторону с необыкновенной быстротой и пронеслась прямо над головами, так сильно хлопая крыльями, что на мгновение заглушила все слова. Гуси все вместе сделали круг, вернулись на той же высоте и скорости, поднялись повыше и затем бросились вниз, всколыхнув гладь озера и далеко расплёскивая воду; затем уселись тесной группой, вытянув шеи вверх; а высоко над ними, беспрерывно крича, кружили озёрные чайки.

Прошла ещё минута, и чудовищный грохот, нечто среднее между мощным громовым раскатом и бортовым залпом, заставил обоих мужчин вскочить и обернуться. Они раздвинули высокие заросли и увидели снег, устремившийся двумя потоками длиной в милю и больше с вершин по обе стороны перевала; затем горы и сам перевал исчезли в белом хаосе.

– Это вряд ли надолго, – крикнул Эдуардо, хватая ружьё. Он поспешил через заросли к тому месту, где они оставили ламу; Стивен последовал за ним. Действительно, в течение нескольких минут казалось, что стихия ограничится одним ударом; но пока Эдуардо навьючивал ламу, Стивен взглянул на поверхность воды. Она теперь почти опустела, а вдоль всего берега сквозь тростник пробирались птицы.

Привычной индейской короткой рысью Эдуардо и лама направились по снежной пороше к снеговой линии и перевалу. От светового дня оставалось ещё достаточно, чтобы преодолеть его даже умеренным шагом.

Гром ударил снова, тройной раскат повторился несколько раз, и сначала ветер, а затем снег поглотили их. Стивен весил немного; его сначала толкнуло вперёд, затем резко назад, а затем подхватило и швырнуло на камень. Некоторое время он ничего не видел и присел, прикрыв лицо, чтобы не вдыхать летящую снежную пыль. Эдуардо, который вместе с ламой бросился на землю при первом порыве ветра, нашёл его, обвязал верёвкой вокруг талии и попросил держаться и продолжать путь ради Бога – Эдуардо прекрасно знает тропу – они доберутся до снеговой линии и пойдут дальше, пригнувшись – там будет гораздо легче – столько снега уже не будет, а с вершины перевала его сдует ветром.

Но вышло иначе. Когда наконец они, задыхаясь, медленно пробились сквозь ревущий порывистый ветер в сгущающейся темноте, то обнаружили, что до сих пор находились на относительно прикрытом участке с подветренной стороны самого верхнего хребта, и что на самом перевале ветер не только бушует в полную силу, но вдобавок ускоряется ещё сильнее, протискиваясь меж двух сходящихся гор. Пространство между ними представляло собой стремительно летящий вниз белый вихрь, который нёс всё больше и больше колючей ледяной крупы с отдалённых снежных полей. Пройти там было невозможно. В какой-то забытый или незамеченный ими момент солнце исчезло в белом мареве, но по милости Божьей четырёхдневная луна, изредка проблёскивающая сквозь разрывы в снежных клубах, помогла Эдуардо достичь расщелины в скале. В ней можно было укрыться хотя бы от непосредственного натиска ветра, если уж не от его оглушительного шума, и в некоторой степени от быстро нарастающего смертельного холода.

Расщелина имела форму треугольника, с внешнего края заполненного мелким снегом. Эдуардо пинком выбил его наружу, где он мгновенно исчез в вихре, втолкнул Стивена в дальний узкий конец, последовал за ним, втащив за собой ламу, которая улеглась на оставшемся снегу, и присел между ними. Лама попыталась протиснуться дальше, но не смогла; после некоторой борьбы Эдуардо удалось связать ей одну согнутую ногу, и бедное животное сдалось, опустило свою длинную шею и положило голову на колено Стивена.

Постепенно придя в себя после страшного напряжения последней сотни ярдов, и когда слух мало-помалу привык к сумбурной разноголосице ветра, невероятно громкой, забивающей своим рёвом всё вокруг, они обменялись несколькими словами. Эдуардо извинился за то, что втянул дона Эстебана в подобное – ему следовало знать – были признаки – Типи сказал, что день прóклятый, неудачный – но такие ветры стихают с полуночными звёздами или, в крайнем случае, с восходом. Не желает ли доктор шарик листьев коки?

Стивен был едва жив от лихорадочного сердцебиения, невозможности дышать на такой высоте и физического истощения, так что почти забыл про свой кисет; и в настоящий момент ему не хватало ни телесных, ни душевных сил, чтобы нащупывать его под одеждой. Он с благодарностью согласился и неловко протянул руку за предложенной порцией поверх шеи ламы.

Не прошло и пяти минут, как крайняя, почти смертельная усталость отступила. Через десять минут он уже оказался вполне способен достать свой собственный запас листьев и золы и принять чуть более удобную позу, насколько позволяло пространство. Он также ощущал некое благодатное тепло от головы ламы; но помимо всего этого, в его душе уже водворялись спокойствие и чувство отрыва от времени и сиюминутных обстоятельств.

Они немного поговорили, или точнее покричали друг другу, о желательности большого снежного сугроба у входа. Однако из-за неуклонно усиливающегося холода кричать становилось всё труднее, и оба погрузились в задумчивое молчание, плотнее закутываясь в одежду, особенно стараясь прикрыть уши, носы, пальцы. То, что можно было назвать временем или, по крайней мере, чередой каких-то периодов, неуклонно продолжало свой ход. О сне в подобной обстановке не было и речи, даже без воздействия листьев коки – гораздо более сильного, чем любой известный человеку кофе, особенно в нынешних больших и постоянно повторяющихся дозах.

Однако в какой-то неопределённый момент бодрствующий разум Стивена отчётливо уловил глубоко за пазухой мелодичный звон часов, пробивших пять, а затем половину. «Неужели это возможно?» – подумал он и, нашарив часы под одеждой, нажал на репетир. Часы снова отбили пять, а затем более высоким тоном – половину; в ту же минуту Стивен осознал, что ветер прекратился; что голова и шея ламы холодны, а само животное уже окоченело; что Эдуардо глубоко дышит; что его собственная нога, уже много часов не прикрытая пончо, полностью утратила чувствительность; и что в устье расщелины, теперь почти полностью засыпанное свежим снегом, сверху тонкой полоской проникает свет.

– Эдуардо, – позвал он, когда переварил всё это и разложил в голове по порядку. – Эдуардо, Бог и Дева Мария с тобой: рассвело, и холод слабеет.

Эдуардо проснулся сразу и с прояснившимся умом. Он благословил Бога, собрался с силами, протиснулся мимо мёртвой ламы, отбросил рыхлый снег и воскликнул:

– Перевал теперь совершенно чист, и там спускается Тупек и с ним ещё двое.

Он оттащил бедное животное. Свет залил всё вокруг, и Стивен взглянул на свою пострадавшую ногу.

– Эдуардо, дорогой, – нерешительно заговорил он после тщательного осмотра. – С прискорбием сообщаю, что моя нога сильно обморожена. Если повезёт, я потеряю лишь несколько пальцев; но даже в этом случае смогу передвигаться только ползком. Пожалуйста, подай мне горсть снега.

Он стал растирать бледную ногу и зловеще посиневшую ступню снегом; Эдуардо кивнул.

– Но, – сказал он, – прошу вас, не принимайте это близко к сердцу. На пуне многие из нас теряли пальцы без особого вреда; а что касается дороги до Арики, то вообще не беспокойтесь. У вас будет перуанское кресло. Я пошлю сообщить в деревню, и вы будете путешествовать, как сам Инка Пачакутек, пересечёте мост, холмы и долины в перуанском кресле.