Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
– Что вы себе думали, сэр? – возопил Киллик. – Разве вы не видите, что у него из-под повязки кровь льёт, как из свиньи? – Стюард кинулся в кормовую галерею и вернулся с полотенцем, которое подсунул французу под голову. – Теперь мне придется снять все чехлы с подушек и немедленно замочить в холодной пресной воде, а её-то и нет, потому что лагун пустой, и надо ждать, пока не вернётся Чипс[6]6
Традиционное прозвище плотника.
[Закрыть] и не снарядит ручную помпу.
– Да оставь ты эти чёртовы чехлы, – прорычал Джек; из-за крайней усталости на него внезапно накатила такая злость, так что даже Киллик оторопел. – Вы с Гримшоу бегом в каюту рядом с боцманской, получите у мистера Адамса постель, повесьте гамак и уложите француза в него. И рундук его туда же отнесите, тебе ясно?
Крайняя усталость одолевала людей на обоих кораблях, притупляя и горе побеждённых, и радость победителей. Одни были готовы отказаться от призовых денег, а другие от свободы только ради возможности уйти с палубы и отдохнуть. Но об этом не приходилось и мечтать: немногие уцелевшие пленники должны были или постоянно откачивать воду, чтобы поддерживать своё судно на плаву, или выбирать снасти по приказу, и оба корабля будут пребывать в состоянии аврала до тех пор, пока не удастся поднять достаточно парусов, чтобы по крайней мере безопасно лечь в дрейф, если вдруг поднимется ветер; потому что и барометр был неустойчив, и по небу ни в полдень, ни теперь – вечером – ничего нельзя было определить.
На обоих кораблях единственными людьми, кто как будто ничего не делал, были медики. Они уже некоторое время назад вернулись на фрегат, сделали обход в лазарете и присоединённых к нему помещениях, а теперь ждали, когда у кого-нибудь найдётся время перевезти Мартина через узкую полосу покрытой мелкой зыбью воды на «Франклин», где ему предстояло провести ночь. Хотя оба кое-как умели грести, слишком велика была вероятность, что им снова придётся оперировать, а кто же станет это делать онемевшими и неуклюжими пальцами.
Они наблюдали за тем, как извлекают повреждённые нижние мачты «Франклина» и заменяют их временными; периодически Стивен объяснял коллеге, что происходит.
– Вон там, видите, – говорил он. – Те два длинных столба, соединенные верхушками, с двумя большими шкивами в месте соединения, а опираются они на доски по обеим сторонам палубы – это и есть двуногий кран, о котором я говорил. Видите, матросы поднимают его с помощью троса, или даже перлиня, протянутого через ещё один шкив, или лучше сказать блок, к шпилю; в то же время от нежелательного смещения его предохраняют – мистер Рид, как называются эти верёвки спереди, сзади и по бокам?
– Оттяжки, сэр. А внизу – это свитневые тали.
– Благодарю вас, дорогой мой. И если позволите, я бы предостерёг вас от такой стремительной беготни.
– Ох, сэр, если я не буду так стремительно бегать...
– Эй, мистер Рид. Вы там опять уснули? – раздался хриплый и крайне злой окрик Пуллингса.
– Теперь, Мартин, как видите, кран почти в вертикальном положении; отвязывают нижний блок; боцман закрепляет его на сломанной мачте особым узлом; командует тянуть, или выбирать; понукает их окриками и ударами. Должно быть, это пленные ленятся. Обломок поднимается; его отвязывают и выбрасывают; подносят новое рангоутное дерево – думаю, это одна из наших запасных стеньг; закрепляют на ней снасти; вот она поднимается, выше и выше, пока не повиснет над отверстием, которое моряки называют пяртнерсом – и только посмотрите, как она раскачивается вместе с судном! Мистер Балкли хватает её; что-то выкрикивает; они травят концы, и мачта встаёт на место; всё прочно, она надёжно села в своё гнездо и зажата в нём клиньями. Кого-то – несомненно Баррета Бондена – подняли на лонга-салинги, чтобы он расположил такелаж на верхнем конце в правильном порядке.
– С вашего позволения, сэр, – раздался голос Эмили. – Падин спрашивает, можно ли дать Уильямсу его снадобье сейчас?
– Можно будет, как пробьют три склянки, – ответил Стивен. И она убежала – стройная чёрная фигурка незаметно проскользнула мимо групп матросов, занятых бесконечным количеством разных дел и слишком усталых, чтобы шутить. Стивен добавил:
– Уступишь одному – захотят все. И у нас наступит полный хаос.
Он часто говорил это и раньше, так что Мартин только кивнул. Они молча наблюдали за тем, как кран перемещают к обломку грот-мачты «Франклина» и прилаживают к нему какую-то странную конструкцию из ещё одной запасной стеньги и небольшой мачты-однодревки, расположенных бок о бок и скреплённых двумя эзельгофтами внизу и ещё одним, двойным – наверху, над переделанным грот-марсом.
Стивен даже не пытался объяснять ход этой необычной операции, потому что никогда не видел такого прежде. До сих пор никто из них не заговаривал о смерти Уэста, за исключением пары фраз в лазарете, но когда стук молотков позади и повторяющиеся командные крики с «Франклина» ненадолго стихли, Стивен сказал:
– Я считаю, что его мозг был настолько сильно повреждён, что даже более раннее и умелое вмешательство его бы не спасло.
– Уверен в этом, – ответил Мартин.
«Хотел бы и я быть так уверен», – подумал Стивен. – «Впрочем, не всё, что тешит самолюбие, обязательно должно быть недостоверным».
Лихорадочная подгонка двойного эзельгофта всё продолжалась; они тупо наблюдали за ней, ничего не понимая.
– Сэр, тут такие новости, – воскликнул Рид, проносясь мимо. – Капитан собирается поставить латинский парус у них на бизань-мачте. Ну и зрелище будет! Уже совсем скоро.
Солнце почти коснулось горизонта, и видно было, как люди и на «Сюрпризе», и на соседнем корабле сворачивают концы в бухты и наводят порядок; плотники собирали инструменты; а Стивен, погружённый в мрачные мысли, восстанавливал в памяти свои действия с той необычайной отчётливостью, которая появляется при определённом уровне усталости или иногда во сне. Он даже ощущал дрожание трепана, прорезающего повреждённый череп – эту операцию он безупречно проводил множество раз; вот поднимается костяной диск, вот вытекает разлившаяся кровь.
Оба настолько углубились в размышления, что Стивен почти забыл, что он не один, как вдруг Мартин, не отводивший взгляд от захваченного корабля, заговорил:
– Уверен, вы разбираетесь в таких вещах лучше, чем я: прошу, подскажите, что лучше приобрести человеку моего положения и с моим кругом обязанностей – пятипроцентные флотские облигации или акции Компании Южных морей?
Этой ночью Стивена вызывали всего дважды, и когда он заснул в третий раз, то погрузился в совершенно восхитительный сон; постепенно изменяясь, он преобразился из состояния, близкого к коме, в ощущение полного расслабления, душевного исцеления и физического комфорта; и он лежал, моргая от первых лучей рассвета и грезя о разных приятных вещах: как к нему была добра Диана, когда он болел в Швеции; об известных ему видах ястребов; о сонате Боккерини для виолончели; о китах. Но повторяющийся знакомый противный звук проник в его прекрасные мечтания; несколько раз он отвергал свою догадку на его счёт как абсурдную. Хотя он наблюдал флотскую жизнь на протяжении многих лет и знал о разных её крайностях, происходящее показалось совсем уж диким. Но в конце концов отрицать очевидное уже стало нельзя: сочетание скрежета, трения, стука вёдер, льющейся воды, шуршания швабр, направляющих воду к шпигатам, топот босых ног и хриплый шёпот прямо у него над головой – всё свидетельствовало о том, что вахта левого борта и «бездельники»-вневахтенные драят палубу, отчищая решётки, лафеты и менее очевидные места, вроде ящиков нактоуза, от вулканического пепла и шлаков.
Как только Стивен это осознал, в его памяти всплыл вчерашний день, и действия матросов перестали казаться странными. Мистер Уэст умер. Он будет похоронен в море во время предполуденной вахты, и они заботились о том, чтобы его тело отправилось через борт с корабля, на котором наведён более-менее приемлемый порядок. Не то чтобы он был очень популярным офицером, да и особым умом не отличался, а ещё иногда задирал нос, будучи высокого мнения о своём положении сравнительно с матросами; но, по крайней мере, он не был злонравным, никогда никого не представлял к наказанию, а его мужество вообще не вызывало сомнений. Он отличился, когда «Сюрприз» отбил «Диану» в Сен-Мартене, а в последней стычке на Моаху вёл себя так, как подобает хорошему боевому офицеру. Но самое главное – к нему привыкли, поскольку проплавали вместе уже достаточно долго, а всё привычное матросам нравится; и все знали, что такое товарищеский долг.
Если и существовала вероятность, что Стивен об этом забудет, то стоило ему после долгого утреннего обхода подняться к бодрящему свежему воздуху и сияющему свету, как вид палубы живо обо всём напомнил. Помимо того, что шкафут – пространство между квартердеком и форкастелем, где на ростерных бимсах обычно громоздились укрытые просмоленной парусиной запасные стеньги, реи и прочий запасной рангоут, среди которого гнездились шлюпки – было теперь практически пустым (запасы рангоута почти все использованы, а шлюпки либо задействованы в перевозках, либо буксируются за кормой) и выглядело непривычно свободным и аскетичным – помимо всего этого на смену вчерашнему откровенному беспорядку и грязи удивительным образом пришла воскресная аккуратность: концы уложены в плоские бухты, медяшка горит на солнце, реи (те что есть) безупречно выровнены топенантами и брасами.
Но гораздо сильнее изменилась атмосфера, ставшая формальной и торжественной; с одной стороны её олицетворяли Эмили и Сара, они закончили дела в лазарете полчаса назад и теперь стояли на форкастеле в своих парадных платьицах, направив печальные глаза на «Франклин», а с другой – Джек Обри, который возвращался с него во всём пост-капитанском великолепии в сопровождении Мартина и старательно работающих вёслами гребцов.
– Смотрите, сэр, – произнёс Рид рядом со Стивеном. – Вот то прекрасное зрелище, о котором я говорил.
Доктор проследил за его взглядом поверх капитанской шлюпки в сторону «Франклина». Тот отдал буксир и шёл параллельно «Сюрпризу», делая верные пять узлов под нижними парусами и большим треугольным латинским парусом на бизани, натянутом как барабан и сиявшим на солнце.
– Действительно красиво, – согласился он.
– Как тут не помянуть старушку «Виктори», – спустя мгновение заметил Рид.
– Она, упаси Господь, случаем не затонула или не продана на слом? – изумлённо спросил Стивен. – Я знаю, что она старая, но считал её бессмертной, как Ноев ковчег.
– Нет, конечно нет, сэр, – объяснил Рид терпеливо. – Мы видели её у входа в Ла-Манш через пару дней после отплытия. Но я имел в виду старые времена, ещё в прошлом веке, даже до войны, тогда её бизань-мачта выглядела так же. У нас дома есть картина с её изображением: знаете, мой отец был на ней вторым лейтенантом при Тулоне. Но послушайте, сэр, вам надо надеть мундир или спуститься вниз. Капитан совсем скоро поднимется на борт.
– Наверное, мне лучше исчезнуть, – ответил Стивен, проведя рукой по небритому подбородку.
«Сюрприз» убавил ход и принял своего капитана со всеми возможными в нынешнем состоянии церемониями. Помощники боцмана просвистели «захождение»; Том Пуллингс как первый лейтенант, мистер Грейнджер как второй, мистер Адамс, клерк и де-факто казначей, а также оба мичмана, все в парадном, обнажили головы, а капитан отсалютовал квартердеку. Затем, кивнув Пуллингсу, он отправился вниз, где Киллик, внимательно наблюдавший за его перемещением с момента покидания «Франклина», уже ждал с кофейником наготове.
Привлечённый ароматом, зашёл Стивен с бритвой в руке; но, догадавшись, что Джек с Пуллингсом хотят поговорить о корабельных делах, выпил всего две чашки и удалился в салон, где обычно обитал. Джек крикнул ему вдогонку: «Послушай, Мартин будет на палубе, как только переоденется», и в тот же момент Киллик, чей и без того неприветливый характер с годами только ухудшался, потому что ему приходилось прислуживать и капитану, и доктору на протяжении многих лет, бросился ко входной двери с перекинутым через локоть парадным мундиром Стивена. И возопил пронзительным и недовольным голосом:
– Как, вы ещё даже не бриты? Господи спаси, что за позор для корабля.
– Так, Том, – начал Джек Обри, – я расскажу тебе в двух словах, как обстоят дела на «Франклине». Грейнджер, Балкли и остальные проявили себя чрезвычайно хорошо, завтра мы сможем поднять стеньги. Я думал о призовой команде, и хотя много людей мы выделить не можем, полагаю, что справимся. Там из пригодных к службе остался двадцать один человек, а с теми, кого сможет подлатать доктор, тремя английскими заложниками и плотником, которого они забрали с гулльского китобоя взамен своего, людей будет вполне достаточно, так что слишком ослаблять «Сюрприз» не придётся. Я имею в виду, что они будут способны не просто довести корабль до порта, но и стрелять по меньшей мере с одного борта. Большинство тамошних матросов немного понимают по-английски, поэтому я сказал им: те, кто вызовутся добровольцами, получат место на нижней палубе с нашими людьми, полный рацион, грог и табак, а по приходу в Южную Америку им заплатят согласно должности; остальных же будут держать в носовом трюме на двух третях рациона, без грога и табака, и доставят обратно в Англию. Один из заложников, совсем мальчишка, бегло говорит по-французски, не хуже доктора, так что кто не понял меня – тем разъяснил он. Я дал им время подумать, но не особо сомневаюсь насчёт результатов. Когда мы вооружим «Франклин» нашими карронадами, из него получится замечательный консорт. Ты примешь его под командование, а здесь я назначу лейтенантом Видаля. Мы несомненно найдём тебе троих людей, способных стоять вахту; прежде всего мистера Смита, он заодно подтянет артиллерийскую часть. И даже не будь у нас столько опытных моряков, двое из заложников были подшкиперами, один на торговце мехами из Нутки, другой на китобое. Что скажете, капитан Пуллингс?
– Что ж, сэр, – начал Пуллингс, улыбаясь в ответ, хотя и несколько сдержанно. – Я, конечно, крайне признателен вам за то, что вы предлагаете мне командование. Что же касается Видаля, то он первоклассный моряк, в этом нет никаких сомнений. Но он староста книппердоллингов, а они и сифиане в ссоре после вечери братства в методистской церкви в Ботани-Бэй. Как вам прекрасно известно, сэр, многие из уважаемых на корабле матросов – сифиане или их хорошие друзья, и ставить над ними книппердоллинга…
– Чёрт подери, Том, – воскликнул Джек. – Ты совершенно прав, я это упустил.
А упускать не следовало. Хотя Шелмерстон славился храбрыми, находчивыми и умелыми моряками – упомянутый Видаль сам снарядил корабль и ходил на нём через владения берберских пиратов с поразительным успехом – гораздо больше этот город был известен невероятным разнообразием религиозных сект; происхождение некоторых из них, например сифиан, терялось в отдалённом прошлом, другие же, как книппердоллинги, появились сравнительно недавно, но на суше выказывали определённую нетерпимость во всём, что касалось их догматов; и на той самой вечере братства в Ботани-Бэй разногласия по поводу филиокве[7]7
Filioque (лат.) – букв. «и от Сына», богословский термин, выражающий положение о том, что Святой Дух исходит не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына.
[Закрыть] закончились множеством подбитых глаз и разбитых носов, а также проломленной головой.
Джек не стал высказывать, что он думает по поводу моряков и богословия, об офицерах-начётчиках и трактатах, и вместо этого произнёс:
– Хорошо, я пересмотрю состав призовой команды. Мир превыше всего. У тебя будут сифиане, а всех книппердоллингов с «Франклина» я заберу сюда. Кстати, а что это вообще такое – книппердоллинги?
Пуллингс озадаченно посмотрел на него и покачал головой.
– Ладно, неважно. Может, доктор знает, или даже скорее Мартин. Кажется, я слышу его голос на палубе. Сейчас начнут звонить к похоронам.
Глава 3
Уэста похоронили на 12° 35' северной широты, 152° 17' западной долготы; и несколько дней спустя его вещи, согласно морскому обычаю, были распроданы у грот-мачты.
Генри Видаль, из шкиперов, служивший в этом плавании баковым матросом, купил мундир и бриджи Уэста. Вместе с друзьями-книппердоллингами он срезал с мундира галуны и всё, что могло сойти за знаки отличия, и именно в этих строгих одеждах явился на свой первый обед в кают-компании, получив повышение до исполняющего обязанности второго лейтенанта.
По этому случаю Стивен снова обедал внизу; но нынешний пир носил совершенно иной характер. Во-первых, кораблю было ещё очень далеко до устоявшегося порядка; на борту фрегата и на «Франклине» ещё многое предстояло сделать, так что ту обстоятельную церемонию, с которой принимали Грейнджера, повторить не получалось. Во-вторых, атмосфера больше походила на штатскую посиделку, поскольку трое из восьми человек не имели никакого отношения к военному флоту: на дальнем конце стола, по обе стороны от мистера Адамса, сидели двое бывших заложников, мужчин, взятых «Франклином» с призов в качестве обеспечения суммы, которую корабли согласились заплатить за их освобождение; в отсутствие Пуллингса Грейнджер сидел во главе, Стивен справа от него, Видаль слева, а в середине стола Мартин напротив Дютура, которого пригласил Адамс по намёку капитана.
Поэтому для Видаля это стало гораздо менее суровым испытанием: не было внушающих робость золотых галунов; многие из людей за столом были такими же чужаками, как и он сам, и он был в хороших отношениях со своими соседями – Грейнджером, которого знал с детства, и Дютуром, которого находил достойным сочувствия; а доктор Мэтьюрин, его сотоварищ в трёх плаваниях, был не из тех, кто может смутить новичка.
И действительно, после того, как кают-компания любезно поприветствовала своего нового офицера, уже не было необходимости проявлять какую-то особую заботу о нём; Видаль присоединился к гладкому и стройному течению разговора, и вскоре Стивен, оставив светские обязанности, как он часто делал, сосредоточился на обеде, вине и размышлениях о своих соседях по столу.
Бывшие заложники по бокам от Адамса – один суперкарго, другой купец, оба с судов, занимавшихся меховой торговлей – всё ещё пребывали в эйфории от освобождения, и иногда смеялись без всякой причины, а шутка вроде: «Какой ответ был дан некоему человеку, что он передумал брать женщину в жёны, потому что она стала мудрее?» «Я хочу», было сказано, «чтобы моей жене хватало ума только на то, чтобы уметь отличать мою постель от чужой», – довела их до судорог. Было заметно, что они по-дружески общаются с Дютуром; и Стивену это показалось не результатом их освобождения, а сложившейся традицией.
Что касается самого Дютура, Стивен хорошо узнал его в нынешнем положении, поскольку Дютур ежедневно приходил навестить франклинцев, которых перевезли в просторный лазарет «Сюрприза». Стивену неизбежно приходилось говорить с ними по-французски, и при таком частом общении было глупо скрывать своё беглое владение языком. Дютур, со своей стороны, воспринимал это как должное и никак не комментировал, так же как Стивен не заострял внимание на английском Дютура, на удивление правильном и богатом идиомами, хотя иногда отличавшемся гнусавым прононсом северных колоний, в которых тот провёл несколько ранних лет.
Дютур сидел в середине стола, прямой, жизнерадостный, в светло-голубом сюртуке и с волосами, подстриженными а-ля Брут, болтая направо и налево, поддерживая компанию и, по-видимому, наслаждаясь обедом; но при этом он всё потерял, и это всё шло теперь под ветром у «Сюрприза», под командованием тех, кто взял его в плен. Бесчувственность? Стоицизм? Великодушие? Стивен не мог сказать, но это определённо не было обычным легкомыслием, поскольку Стивен знал, что Дютур – высокообразованный человек с пытливым, если не сказать дотошным, умом. В данную минуту он был занят тем, что выспрашивал подробности об английском местном управлении у Видаля, своего соседа справа и визави Стивена.
Видаль был человеком средних лет, державшимся с достоинством, которое Стивен часто замечал у мастеров своего дела; однако, если бы не серьги, его вряд ли можно было бы принять за моряка. Его лицо, хотя и загорелое до цвета красного дерева, больше подошло бы какому-нибудь добродушному книгочею, и не было бы удивительно, потянись он вдруг за очками. Он отличался привычной суровостью, которой следовало ожидать от человека в возрасте, но не производил впечатления лишённого чувства юмора; в нём не было ничего от святоши, он был как дома и в корабельной команде с её непристойностями и богохульством, и в кровавом рукопашном бою. Он смеялся над бородатыми шутками своих товарищей по обеденной группе, над случайными дурачествами молодёжи и над остротами своего кузена-боцмана; но никто и никогда не вздумал бы подшутить над ним самим.
Мысли Стивена блуждали вокруг темы власти, её природы, происхождения, основы или основ: власть врождённая или приобретённая, и если приобретённая, то какими средствами? Авторитет как противоположность простой силе – как именно его определить? Этимология слова; возможная его связь с auctor[8]8
Среди значений этого слова – законный представитель недееспособного или несовершеннолетнего лица, опекун, поручитель (лат.).
[Закрыть]. От размышлений его отвлекла выжидательная тишина напротив; подняв глаза, он увидел Дютура и Видаля с вилками в руках, глядящих на него через стол, и уловил в своем сознании эхо вопроса: «Что вы думаете о демократии?»
– Джентльмен спрашивал, что вы думаете о демократии, сэр, – повторил Видаль, улыбаясь.
– Увы, ничего не могу вам поведать, сэр, – произнёс Стивен, улыбнувшись в ответ. – Хотя ошибочно было бы называть этот барк или судно королевским, разве что в самом широком смысле, мы, тем не менее, строго придерживаемся традиции военного флота, которая запрещает обсуждение религии, женщин или политики за нашим столом. Высказывались возражения, что это правило вызывает скуку, что может быть и верно; однако, с другой стороны, оно имеет и положительную сторону, поскольку в нашем случае оно, например, не позволяет члену кают-компании уязвить кого-либо из присутствующих джентльменов заявлением, что он не считает политику, убившую Сократа и истощившую Афины, высшим проявлением человеческой мудрости, или цитированием Аристотеля, который определял демократию как правление толпы, извращённую разновидность общественного устройства.
– Можете ли вы предложить лучшую систему? – спросил Дютур.
– Сэр, – сказал Стивен. – Мои слова были словами некоего гипотетического человека; что касается моих собственных взглядов, уста мои запечатаны традицией. Как я уже говорил вам, мы не обсуждаем политику за этим столом.
– И совершенно правильно, – воскликнул торговец по левую руку от Адамса. – Если есть предмет, который я ненавижу больше всего, так это политика. Я считаю – к чёрту все разговоры о вигах, тори и радикалах; и к чёрту темы вроде положения бедных, рабства и реформ. Давайте поговорим об огораживании общинных земель, рентах и акциях Южного моря, как этот джентльмен, и о том, как вырастить два гроша там, где раньше рос только один, ха-ха! – Он похлопал Мартина по плечу и повторил: «Два гроша там, где раньше рос только один».
– Мне крайне неловко, что я нарушил вашу традицию, джентльмены, – спохватился Дютур. – Но я не моряк, и никогда раньше не имел чести обедать с английскими офицерами.
– Бокал вина с вами, сэр, – сказал Стивен, кланяясь ему через стол.
С самого начала предполагалось, что при таком количестве работы на обоих кораблях обед закончится рано; и как только скатерть была убрана, поскорее перешли к верноподданническому тосту.
– Видите ли, сэр, – обратился Грейнджер к Дютуру с заранее приготовленными словами. – Те из присутствующих, кто не имеет счастья быть его подданными, не обязаны пить за короля.
– Вы очень добры, сэр, – ответил Дютур. – Но я весьма охотно выпью за здоровье этого джентльмена: да благословит его Бог.
Вскоре после этого стол опустел, и Стивен с Мартином отправились прогуляться по квартердеку до шести склянок – времени, на которое они были приглашены выпить кофе с капитаном, а тот, как бы ни был голоден, традиционно должен был обедать позже всех остальных. День был в разгаре, и после тёмной кают-компании он показался почти нестерпимо ярким, синим, с белыми облаками, подгоняемыми тёплым ветром, с белой рябью на небольших поперечных волнах и без ощутимой качки. Они расхаживали взад и вперёд, прищурив глаза, пока не привыкли к сияющему свету. Наконец Мартин заговорил:
– Со мной сегодня утром произошло нечто странное и в какой-то степени обескураживающее. Я возвращался с «Франклина», когда Джонсон указал на птицу, маленькую неяркую птичку, которая обогнала нас, сделала круг над лодкой и полетела дальше: это определённо был буревестник и, вероятно, Ганемана. Но хотя я наблюдал за ним не без удовольствия, я внезапно понял, что мне всё равно. Мне было всё равно, как он называется.
– Мы ещё ни разу не видели буревестника Ганемана.
– Нет. Это-то меня и тревожит. Мне не следует сравнивать великое с малым, но приходилось слышать о людях, утративших веру: они просыпаются однажды утром и обнаруживают, что более не чувствуют приверженности к Символу веры, который надо будет прочесть прихожанам через несколько часов.
– Бывает и такое. В сравнении с этим история, приключившаяся с моим кузеном из графства Даун, имела последствия куда менее значительные, хотя всё равно удручающие. Он обнаружил – однажды утром, как вы говорите – что больше не любит молодую женщину, которой сделал предложение. Это была та же молодая женщина, с теми же физическими достоинствами и теми же хорошими манерами; она не сделала ничего предосудительного; но он не чувствовал к ней любви.
– И что сделал бедняга?
– Он женился на ней.
– Был ли этот брак счастливым?
– Много ли счастливых браков вы видите среди своих знакомых?
– Нет, – ответил Мартин, подумав. – Не сказал бы. Однако мой собственный очень счастлив; а с этим, – он кивнул в сторону «Франклина», – вероятно, станет ещё счастливее. Все матросы, ходившие на Нутку, говорят, что приз необычайно ценен. И иногда я задаюсь вопросом, насколько правомерно для меня, при наличии такой жены, прихода и обещания дальнейшего продвижения вести нынешнюю скитальческую жизнь, какой бы восхитительной она ни была, особенно в такой день, как сегодня.
Пробило шесть склянок, и они поспешили вниз по трапу.
– Входите, джентльмены, входите, – воскликнул Джек. Он всегда был несколько чрезмерно любезен с Мартином, которого не очень любил и приглашал не так часто, как следовало бы. Приход Киллика с кофе и его помощника с маленькими поджаренными ломтиками сушёных плодов хлебного дерева сгладил лёгкую, совсем лёгкую неловкость, и когда все удобно уселись, держа маленькие чашки и глядя на пологую арку из окон, образовывавших заднюю стену капитанской каюты, Джек спросил:
– Есть ли новости о вашем инструменте, мистер Мартин?
Он имел в виду сломанный альт, на котором Мартин играл прежде – играл посредственно, поскольку имел неточный слух и несовершенное чувство ритма. Никто не ожидал услышать его снова в этом путешествии, или, по крайней мере, до тех пор, пока они не придут в Кальяо; но военная фортуна привела в их руки француза-реставратора, ремесленника, сосланного в Луизиану за различные преступления, в основном тяжкие; сбежав из неволи, он присоединился к команде «Франклина».
– Гурен говорит, что мистер Бентли обещал ему кусок бакаута, как только у него появится свободная минутка; тогда работа займёт всего полдня, плюс время, чтобы высох клей.
– Очень рад, – сказал Джек. – Нам надо будет как-нибудь поиграть побольше. Но я хотел спросить ещё кое-что, вы ведь много знаете о различных религиозных течениях, насколько я помню?
– О да, сэр, потому что в те времена, когда я был всего лишь священником без прихода, – Мартин поклонился своему патрону, – я перевёл всю замечательную книгу Мюллера, переписал перевод набело, присутствовал при печати и внёс правки в два комплекта гранок; каждое слово я перечитал по пять раз, и мне попадались весьма любопытные секты. Например, асцитанты, которые танцевали вокруг надутого винного меха.
– Я хотел бы узнать о книппердоллингах.
– О наших книппердоллингах?
– О книппердоллингах вообще: я не имею в виду кого-то определённого.
– Ну, сэр, исторически они были последователями Бернхарда Книппердоллинга, одного из тех мюнстерских анабаптистов, которые крайне далеко зашли в своём недомыслии, навязывая равенство и общность имущества, а затем и полигамию – у Иоанна Лейденского было четыре жены одновременно, одна из них дочь Книппердоллинга – и боюсь, что за этим последовал непорядок ещё худший. Однако, я думаю, от них мало что осталось в смысле доктринального наследия, разве только что-то сохранилось у социниан и меннонитов, с чем далеко не все согласны. Те, кто называет себя так в настоящее время, являются потомками левеллеров. Левеллеры, как вы помните, сэр, были партией с сильными республиканскими взглядами во время Гражданской войны; они хотели уничтожить различия между общественными слоями, приведя нацию к равенству; и некоторые из них желали, чтобы земля была общей – никакой частной собственности на землю. Они причиняли много беспокойства армии и государству, снискали совершенно дурную славу и в конечном итоге их деятельность была пресечена, остались лишь несколько разрозненных общин. Я считаю, что левеллеры как организация не отличались религиозным единством, в отличие от социального или политического, хотя и не думаю, что кто-либо из них принадлежал к государственной церкви; тем не менее, некоторые из этих оставшихся общин образовали секту со странными представлениями о Троице и неприятием крещения младенцев; а чтобы избежать ненависти, которую вызывало имя левеллеров, и, конечно же, преследований, они назвали себя книппердоллингами, думая, что это более респектабельно или, по крайней мере, достаточно туманно. Я полагаю, что они очень мало знали о религиозном учении книппердоллингов, но сохранили традиционные знания об их представлениях о социальной справедливости, поэтому и посчитали такое название подходящим.
– Удивительно, – заметил Стивен после паузы, – что «Сюрприз» с его многочисленными сектами оказался таким мирным судном. Конечно, между сифианами и книппердоллингами в Ботани-Бэй наблюдалась некоторая дисгармония – и попутно я хочу ещё раз напомнить, сэр, что если бы команде выдавали круглые, а не квадратные тарелки, раздоры были бы ещё менее серьёзными; следует учитывать, что квадратная тарелка имеет четыре угла, каждый из которых делает её чем-то большим, чем просто орудие для нанесения тупых ударов.
По вежливому наклону головы капитана Обри и отсутствующему выражению его лица он понял, что квадратные тарелки, выданные «Сюрпризу» после его захвата у французов в 1796 году, сохранят свои смертоносные углы до тех пор, пока Джек или любой другой здравомыслящий морской офицер будет им командовать; негоже менять традиции королевского флота из-за нескольких разбитых голов. Стивен продолжил:
