Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Приятно видеть, что вы снова в строю и прекрасно выглядите, сэр, – произнёс один из них.

– Вы очень добры, сэр, – ответил Джек. Затем, осознав, что кого-то не хватает, он вгляделся в кучку людей и воскликнул:

– А где месье Дютур? Бонден, живо к нему в каюту и приведи сюда. Найди его слугу.

Но Дютура нигде не было: ни его, ни слуги не оказалось ни на корабле, ни на призе, ни на буксируемом за кормой баркасе, хотя поиск вели люди, весьма искушённые в деле сокрытия грузов от таможни и людей от насильственной вербовки. Рундук с табличкой «Жан дю Тур» остался в каюте, как и вся одежда; секретер был открыт и пребывал в полном беспорядке – похоже, из него забрали какие-то бумаги; но кошелёк, который Джек вернул французу, отсутствовал.

Свидетельские показания на удивление разнились, все сходились только в одном: Дютур достаточно давно уже не обедал в кают-компании и, казалось, был чем-то обижен – все считали, что он столуется отдельно. Но как долго это продолжалось – никто с уверенностью ответить не мог. Даже Киллик, которому на корабле не было равных по любопытству, не располагал достоверными и точно датированными сведениями; к удивлению Джека, выяснилось, что он не только не знал, что Дютуру отказали в возможности отправиться в Кальяо на «Сюрпризе» вместе с бывшими сотоварищами, но даже не слышал, что тот об этом просил. Никто не мог поклясться в том, что видел Дютура на квартердеке после того, как «Франклин» отделился от остальных кораблей, как, впрочем, и в обратном; большинство полагало, что он сидит в своей каюте, чем-то занимается или болеет.

Возможностей было несколько, и Джек прокручивал их в голове, когда наконец остался в одиночестве и уселся у кормового окна «Франклина». Дютур мог перенести свои вещи на «Франклин» с «Сюрприза», а затем под каким-то предлогом вернуться туда и спрятаться; или же он мог перейти на «Аластор», когда они стояли борт к борту, перегружая припасы; то же можно было предположить и по поводу китобоя. А ещё был баркас, который посылали в Кальяо за матросами.

Но в конечном итоге значение имел только результат. Как выразился в своей осторожной манере Стивен, отпускать Дютура в Кальяо было бы «нецелесообразно»; но тот, без сомнения, именно там сейчас и находился.

– Позовите мистера Видаля, – велел Джек и, когда тот явился, продолжил: – Присаживайтесь, мистер Видаль. Кто отводил баркас в Кальяо?

– Я, сэр, – ответил Видаль, бледнея.

– И как он?

– Сэр?

– Каков он в управлении? Хорошо ли идёт в бейдевинд? А как по ветру?

– О да, сэр. Может идти очень близко к ветру, даже в крутой бейдевинд, почти без сноса, просто произведение… – Он замолк.

– Прекрасно. Позаботьтесь, чтобы до первой собачьей вахты его снабдили водой и припасами, а также установили мачты.

– ...Искусства, – наконец закончил фразу Видаль.

– И чтобы не забыли рыболовные снасти и сеть; если этот ветер не переменится, придётся лавировать два-три дня. Я возьму Бондена, Киллика, Плейса, Уильяма Джонсона и вашего Бена. – Перед тем, как назвать последнее имя, он на долю секунды запнулся, потому что по ходу разговора пришёл к внутреннему убеждению, что Дютур сбежал на борту баркаса, и если взять с собой Бена, то это лучше всего удержит Видаля от совершения какой-нибудь глупости. Возможно, разумнее было бы взять его самого, но теперь, когда большинство самых надёжных и опытных людей отсутствовали или были ранены, Видаль оказывался лучшим из тех, кого можно было оставить за начальника: пусть по своим взглядам он сектант, демократ и едва ли не республиканец, но ему приходилось командовать судном побольше «Франклина», а ещё он первоклассный моряк, его все уважают, и у него много сторонников.

– Вы примете командование на время моего отсутствия, – сказал Обри после паузы. – Если, как я предполагаю, ветер останется восточным, вам с призом не удастся и на милю продвинуться к Кальяо, даже если будете лавировать день и ночь. В случае изменения ветра отправляйтесь в порт, а если не успеете дойти до Кальяо, встретимся у островов Чинча. Я дам вам приказы в письменном виде вместе с перечнем мест встречи, начиная от скал Лобос далеко к югу.

* * *

И в самом деле, чтобы хоть как-то перемещаться навстречу столь сильному и постоянному ветру, судно должно иметь косое парусное вооружение, и изящный, отделанный красным деревом баркас «Аластора» с его удивительными, скроенными без «пуза» парусами, подходил для этого как никакой другой; несмотря на внутреннее беспокойство, Джек испытывал удовольствие от возможности проверить, на что тот способен – он приводился к ветру настолько, что паруса уже готовы были заполоскать, после чего чуть уваливался и гнал навстречу волнам. Баркас был послушен как хорошо тренированная скаковая лошадь, а также широк и достаточно остойчив, чтобы справляться с подобной погодой; так что ещё задолго до наступления ночи марсели «Франклина» исчезли на западе.

Когда Джек Обри сильно волновался, то как будто становился выше и шире в плечах, а его лицо, обычно добродушное, приобретало отстранённое выражение, причём в этом не было ни притворства, ни действительной мрачности. Укротить Киллика всегда было непросто: обычные вспышки гнева по поводу опрокинутых бутылок или дурацких приказов с Уайтхолла или флагманского корабля нимало его не трогали, равно как упрёки или даже ругань, но эта редкая, особенная суровость капитана производила на него гнетущее впечатление, поэтому когда он вечером обновлял Джеку повязки на ноге, глазу и голове, то сказал едва ли слово сверх необходимого, да и то смиренно.

Покрытая палубой часть баркаса разделялась продольной переборкой на две вытянутые каютки, в которых можно было разве что сидеть; в одной из них Джек растянулся на матраце, положенном на решётку, вскоре после того, как распределили вахты. И хотя передняя часть каюты была забита парусиной и тросами, места для него оставалось более, чем достаточно, и по своей давней привычке он заснул в течение нескольких минут, несмотря на боль и беспокойство. Соседи в каюте по левому борту – Джонсон и молодой Бен Видаль – поступили примерно так же. Джонсон, чернокожий из Севен-Дайалс, начал было рассказывать Бену, как одержал верх над скаредным сукиным сыном – старшиной корабельной полиции на «Беллерофоне», когда первый раз вышел в море, но, осознав, что его не слушают, тоже затих.

Было решено разделиться на две вахты, поэтому за пару минут до полуночи Джек, как по сигналу, очнулся от, казалось бы, глубокого сна без сновидений. Но какая-то часть его сознания явно оставалась бодрствующей, потому что он совершенно точно знал, что баркас четырежды менял галс, а ветер ослабел до умеренного. Он выбрался из каюты под свет луны, которая сообщала время лучше всяких часов, если знать её фазу и точное положение относительно звёзд в начале каждой вахты. Внезапно, стоя во весь рост и покачиваясь на немного притихших волнах и испытывая соблазн перегнуться через планширь с подветренной стороны и плеснуть себе в лицо водой, он осознал, что глаз практически не болит: некоторый зуд по-прежнему ощущался, но глубинная боль ушла. «Господи», – сказал он себе. – «Неужели через пару недель я снова смогу плавать?»

– Вы очень точны, сэр, – заметил Бонден, уступая румпель; он подробно отчитался о курсах – два галса сколь возможно близко к зюйд-ост-тень-осту, и два на норд-ост-тень-ост, и о скорости – теперь, когда встречное волнение немного поулеглось, она достигла десяти узлов и одного фатома. Позади них послышались приглушённые звуки смены вахты – совсем малочисленной вахты – и Джек сказал:

– Ладно, Бонден, иди ложись и поспи, сколько сможешь.

Он занял место рулевого, придерживая подрагивающий румпель рукой и локтем, пока матросы откачивали и вычёрпывали воду – поначалу её набралось довольно много, но теперь остались только жалкие брызги, и разум Джека вернулся к насущным заботам. Его внутреннее убеждение в том, что Видаль причастен к побегу Дютура, было иррациональным, поскольку основывалось на инстинктивном подозрении, возникшем после первой реплики Видаля; но теперь, когда он поразмыслил, вспомнив всё, что слышал о взглядах Дютура и книппердоллингов, равно как и то, что ему было известно об одержимости идеями и о том, насколько далеко она способна завести человека, то ему показалось, что в данном случае доводы разума и интуиции совпадают; так иногда бывало, когда он воспроизводил в памяти детали сражения, ну или хотя бы те его этапы, когда времени на обдумывание не бывает вообще – абордаж или рукопашную схватку. И эти размышления подтвердили правильность решения взять Бена с собой на баркас: пользы от этого может быть много, а вреда совершенно никакого.

Впрочем, едва ли стоило тратить время на соображения о том, как именно Дютур сбежал; значение имело только то, что ему это удалось, и то, что Стивен просил держать его на борту. «С моей точки зрения, это будет нецелесообразно», говорил он о позволении Дютуру высадиться в Перу.

Мнение доктора, как прекрасно знал Джек, несомненно, определялось интересами разведки; в предыдущем плавании он видел, как друг уронил шкатулку – крышка отскочила, и внутри обнаружилась сумма, которая могла предназначаться не менее чем для свержения правительства; и он всерьёз подозревал, что именно Стивен схарчил двух англичан-изменников, которые состояли во французской миссии при султане Прабанга – Ледварда и Рэя.

Он как будто услышал голос Стивена, уточняющий: «Джек, дружище, скажи, схарчить – это такой морской термин?

– Мы часто говорим так на флоте, – ответил он сам себе. – Это означает разгромить, нанести поражение или даже уничтожить. Иногда мы говорим «пустить ко дну»; есть выражения и похлеще, но я не буду тебя смущать, цитируя их.

Cо стороны наветренной скулы над горизонтом появился Канопус.

– К повороту оверштаг, – скомандовал капитан, и матросы разбежались по местам. Джек увалился на полрумба и крикнул: «Руль под ветром!» Пригнувшись под гиком, он повернул баркас по ровной и плавной кривой, и паруса почти сразу же наполнились на правом галсе.

Луна начала заходить; из-за поднявшейся дымки света от неё было так мало, что он едва разглядел явившегося на корму Джонсона.

– Сменить вас, сэр? – спросил тот, и его зубы сверкнули в темноте.

– Пожалуй, нет, спасибо, Джонсон, – ответил Джек. – Я посижу здесь ещё какое-то время.

Баркас шёл всё дальше и дальше, практически не требуя управления, потому что ветер продолжал слабеть; и по мере того, как море успокаивалось и исчезали барашки, вода снова стала фосфоресцировать, бледный свет тянулся вдоль кильватера, а на глубине десять или даже двадцать фатомов также мерцали какие-то огромные бесформенные тела, и на разных уровнях было видно движение рыб в виде пересекающихся полос или внезапных проблесков.

Джек вернулся к своим размышлениям: мнение Стивена, несомненно, определяется интересами разведки. Так было уже на протяжении многих-многих лет, и в некоторых случаях Джека официально обязывали запрашивать его совета по политическим делам. Но он не имел представления о нынешнем задании Стивена, да и не хотел ничего о нём знать, потому что незнание – лучший гарант секретности. Он также не мог представить, как человек вроде Дютура может помешать делам Стивена, какими бы они ни были. Ни одно правительство, даже самое невменяемое, не станет использовать в качестве агента разведки или доверенного лица такого глупца и болтуна, как Дютур.

Он обдумывал этот вопрос и так, и эдак. Толк от этого занятия был примерно такой же, как от попыток решить уравнение с бесконечным числом неизвестных, из которых очевидны только два. С наветренной стороны послышался мощный выдох; это всплыл кашалот, на фоне зелёного мерцания он казался чёрным – огромный одинокий самец. Выпущенная им струя перелетела через баркас, некоторое время было слышно, как он дышит, громко втягивая воздух; затем он легко и плавно повернулся на бок и нырнул, мелькнув напоследок хвостовым плавником.

Джек продолжал свои бесполезные рассуждения до самого конца вахты, прервавшись только, чтобы передать румпель Джонсону, но в итоге его так и не посетила ни одна мысль лучше той, с которой он начал: если Дютур представляет на берегу хоть какую-то угрозу для Стивена, то его, само собой разумеется, необходимо вернуть на корабль, если это возможно, а если нет – то по крайней мере забрать оттуда Стивена.

Сдав вахту в четыре часа, он проспал до шести, радуясь за свой глаз, но беспокоясь по поводу стихающего ветра, который по-прежнему дул им навстречу, но теперь баркас делал с ним в крутой бейдевинд едва ли больше пяти узлов, и это по самым оптимистичным оценкам.

Капитан не удивился тому, что проснулся при полном безветрии, но неожиданным оказался сильный запах жареной рыбы, хотя до завтрака оставался ещё целый час.

– Доброе утро, сэр, – произнёс Киллик, вползая в каюту с перевязочным материалом. – Полный штиль, а море гладкое, как стекло. – Но сказал он это без обычного удовлетворения, с которым сообщал дурные вести, и продолжил: – Так это, Джо Плейс просит пардону, но он не удержался и забросил сеть; завтрак будет готов через десять минут. Будет досадно, если остынет.

– Тогда принеси горячей воды, я выйду на палубу, как только побреюсь. Глазом моим займешься потом: ему намного лучше.

– Я знал, что «Грегори» поможет, – воскликнул Киллик с торжествующим и довольным выражением на лице. – Я удвою дозу. Я знал, что прав. Он очищает гуморы, чтоб вы понимали.

Джо Плейс, степенный баковый, хорошо владел всеми бесчисленными навыками, полагающимися матросу первого класса, но в искусстве ловли накидной сетью ему не было равных; балансируя на бушприте и держась левой рукой за штаг, правой он раскачивал сеть и забрасывал её одним хорошо рассчитанным круговым движением, так что её утяжелённый край расправлялся и ложился ровной окружностью на воду прямо над одним из бесчисленных косяков анчоусов, которые роились вокруг катера на много миль во все стороны. Рыбёшки смотрели на это в недоумении и даже пытались выпрыгнуть. Но грузила быстро тянули края сети вниз и друг к другу, шнур их стягивал, и пойманную рыбу вытаскивали на палубу. Половину первого улова отдали рулевому, потому что его положено кормить первым; вторую половину и последующие два улова съели с пылу с жару матросы, сидя на палубе вокруг огромной сковороды, стоявшей на углях на железном листе с ножками.

– Боже, как вкусно, – сказал Джек, подбирая сок сухарём. – Нет ничего лучше свежеприготовленных анчоусов.

– Они должны умереть на сковородке, – заметил Плейс. – Иначе это будет смертельный яд.

Вокруг одобрительно зашептались.

– Совершенно верно. И вот что я вам скажу, – продолжал Джек, кивнув в сторону ост-зюйд-оста. – Лучше набейте брюхо, наедайтесь, пока можете, потому что одному Богу известно, когда нам в следующий раз удастся поесть горячего. Да и холодного тоже, если на то пошло. Бен, знаешь, что такое шарфовое облако?

Юнец вспыхнул, подавился рыбой и, беспокойно взглянув на товарищей, сдавленным голосом ответил:

– Ну, сэр, я только обычные знаю.

– Посмотри в подветренную сторону, чуть впереди траверза, и ты увидишь одно весьма необычное.

– Его там не было, когда мы садились завтракать, – сказал Джо Плейс.

– Ещё и под ветром, ох Боже мой, Боже мой, – воскликнул Джонсон. – Спаси нас Господь.

– Аминь, – откликнулись остальные.

Вдали, на трудно различимой границе между морем и небом, виднелось перламутровое пятно примерно овальной формы и размером меньше раскрытой ладони; оно то бледнело, то неожиданно становилось ярче, переливаясь всеми цветами радуги.

– Как вам хорошо известно, шарфовое облако с наветренной стороны означает дождь, – сказал Джек. – А с подветренной – крайне скверную погоду. Так что, Джо, закинь-ка сеть ещё разок, давайте поедим, пока есть возможность.

Похоже, остальные морские обитатели разделяли это мнение. Баркас сейчас находился посреди северного Перуанского течения, и по каким-то причинам населявшие его мельчайшие организмы в очередной раз начали стремительно наращивать свою численность, отчего морская поверхность обычно становится красной или же мутнеет, как гороховый суп. Их в огромных количествах поглощали ослеплённые жадностью анчоусы; рыбы среднего размера и кальмары неистово пожирали анчоусов, не заботясь о том, что и сами служат добычей для кого-то покрупнее – бонито или их сородичей, морских львов, огромных стай пеликанов, олушей, бакланов, чаек и одной необыкновенно красивой крачки – а проворные пингвины тем временем носились под самой поверхностью воды.

Бóльшую часть времени до полудня команда баркаса закрепляла всё что можно, устанавливала дополнительные бакштаги и ванты и готовила имеющиеся паруса из парусины номер один. Незадолго до обеда, когда в десяти милях справа по носу горизонт перечеркнула открывшаяся там высокая белая скала, населённая морскими львами и птицами – ориентир на мыс Кальяо – а в отдалении показались подобные облакам заснеженные вершины Анд, с чистого бледно-голубого неба потянуло ветром. Было видно, как с востока, прямо с берега, приближается серовато-коричневая дымка; ветер не налетел внезапным порывом, а постепенно нарастал, превратившись в конце концов в ревущий вихрь, который разгладил море и принёс с собой тучу мельчайшего песка и пыли – они скрипели на зубах и затуманивали зрение.

В промежутке между первым приятным гудением в такелаже, которое вернуло баркас к жизни, и воем, который можно было разве что переорать, они успели поравняться с высокой белой скалой – Джек на румпеле, а все матросы свешивались с наветренного борта, чтобы уменьшить крен; баркас нёсся по воде на скорости где-то между кошмаром и экстазом. Проходя мимо острова с его подветренной стороны, они услышали тявканье морских львов, и юный Бен громко рассмеялся. «Ты бы не так веселился, парень, если бы чувствовал, как тяжело удерживать этот чёртов румпель», – подумал про себя Джек и заметил, что Плейс выглядит очень мрачным. Джо Плейсу, должно быть, под шестьдесят, подумал он; его изрядно потрепало в войнах.

Ветер в конце концов поднял сильное волнение; волны не отличались большим разгоном, они были короткими и крутыми и быстро становились всё круче, с их гребней срывалась пена. Как только баркас вышел из-за скалы, стало очевидно, что такое количество парусов он нести уже не сможет. Матросы оглянулись на корму; Джек кивнул. Без единого слова, но действуя слаженно, они выполнили рискованный разворот, вернув баркас под ветер от острова, где наглухо зарифили грот и фок, поставили штормовой фока-стаксель и снова осторожно выбрались на открытое пространство.

Весь оставшийся световой день – а он был ясным, на небе ни облачка – дела шли неплохо, они повахтенно поужинали сухарями и овсяной крупой, замешанной на воде с сахаром; грог, разумеется, выдавал сам капитан Обри. Удалось даже сделать перерыв, в течение которого Киллик перебинтовал глаз Джека и сообщил ему, что если тот не вернётся на корабль, где глаз можно будет держать в сухости, то непременно его потеряет.

– Чушь, – возразил Джек. – Ему намного лучше. Я уже прекрасно им вижу, не выношу только яркого света.

– Тогда позвольте, я вырежу накладку на глаз из полей вашей шляпы, сэр, чтобы можно было носить и то и другое вместе, как лорд Нельсон, а шляпу можно привязать шарфом, если задует сильнее.

Задуло сильнее. Едва Киллик занялся накладкой, как продолжать стало невозможно; шум ветра в такелаже в течение получаса повысился на пол-октавы, и баркас начало неистово швырять туда-сюда. Большую часть ночи им пришлось лежать в дрейфе под штормовым триселем и клочком кливера; на небе сияла луна, освещая море, пенящееся от края и до края горизонта.

Завтра должно утихнуть, говорили они; но нет, не утихло. Дни и ночи сменяли друг друга, всё время на грани бедствия, непрерывная череда опасностей; иногда удавалось продвинуться так далеко, что становился виден остров, прикрывающий Кальяо, и прибрежные утёсы; иногда их отбрасывало обратно; и вдобавок, хотя в Южном полушарии близилась середина лета, ветер, дувший с вершин Кордильер, был убийственно холодным, особенно для тех, кто промок до нитки. Промок, а теперь ещё и оголодал. Бедолага Бен умудрился не только ободрать себе голени до кости, но и уронить за борт бесценный бочонок с овсянкой; поэтому с четверга рационы были уменьшены наполовину.

Перекрикивая ветер, Джек объявил об этом, когда все набились в каютку по правому борту, добавив традиционное: «По две на четверых, и слава Богу, что нас не больше», и порадовался тому, что на лицах измученных, смертельно усталых людей появились ответные улыбки.

Но в воскресенье было уже не до улыбок; когда на рассвете они совсем рядом услышали рык морских львов, то осознали, что их отбросило назад в седьмой раз, а ветер не только не ослабел, но даже усиливался; и этот ветер наверняка загнал «Франклин» и приз далеко-далеко на запад.