Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
– Что ж, сэр, – засмеялся Пуллингс. – Мы все сперва были как в тумане, просто голова крýгом. Когда плотники очистили корпус, то обнаружилось лишь исчезновение куска медной обшивки, едва ли больше того стола – кит задел, без сомнения. Но зато черви там потрудились на славу. Обшивка ещё более-менее не пропускала воду, но все тимберсы вокруг начинали ходить ходуном при малейшем волнении. Весь этот участок вырезали до твёрдой древесины, заменили всё не хуже, чем сделали бы в Помпи, и прибили новую медь вдвое толще нашей. Помимо известных нам книц обнаружилось ещё несколько, про которые мы не знали; но плотники оказались порядочными ребятами – не придали этому особого значения – и теперь у нас всё прочно, лучше не бывает.
– А где... – начал Джек, но раздавшийся на палубе окрик «Эй, на лодке. Что за лодка?» прервал его.
– Дерзну предположить, что это отец Панда, – сказал Пуллингс. – Он обычно появляется в это время, узнать, есть ли новости о вас.
– Правда, Том? – вскричал Джек, краснея. – Пусть его немедленно проводят ко мне. И Том, чтобы на кормовой части квартердека никого не было, ладно?
– Конечно, сэр, – ответил Пуллингс; склонив голову набок, он прислушался к глубокому, звучному голосу, ответившему на оклик с фрегата, и сказал:
– Это он, точно. Возможно, он подскажет нам, как добраться до Дютура.
Неумело управляемая лодка то и дело стукалась о борт корабля; под крики: «Кладите весло, сэр – Билл, хватай фалинь – вот ещё фалреп, отец: держитесь крепче», Том продолжил:
– Ох, сэр, я забыл сказать вам, что вдали показался «Франклин» с чем-то, похожим на приз. Пойду провожу преподобного к вам.
Сэм с момента последней встречи с отцом стал ещё выше и массивнее. Джек с большим трудом поднялся, положил руки на его широкие плечи и произнёс:
– Сэм, как я рад тебя видеть.
Лицо Сэма озарилось широкой сияющей улыбкой, и он, обняв Джека, воскликнул: «О, сэр...» Но стоило ему увидеть повязку, как улыбка сменилась выражением крайнего беспокойства, и он продолжил: «Но вы ранены – вы нездоровы – вам надо присесть». Он провёл Джека к стулу, осторожно опустил на него и сел под подвесной лампой, глядя на отца, осунувшегося, покрытого морщинами и изнурённого, с таким волнением и нежностью, что Джек сказал:
– Не обращай внимания, дорогой Сэм. Я думаю, что глаз у меня в порядке – вижу им довольно хорошо. Что до остального – нам нелегко пришлось у подветренного берега на баркасе «Аластора» при восточном ветре – он получил пробоину и лишился рангоута – мы остались без пищи и воды – есть было нечего, только сырой морской лев. Нас семь раз относило обратно к острову морских львов, и я сказал: «Парни, если мы его не обогнём и не отойдём подальше на этом галсе, у нас будет скверная ночь». Ну, мы его обогнули, но далеко не ушли. С другой стороны оказался риф, и, пытаясь на него не попасть, мы застряли в заливе – у подветренного берега в сильный шторм – большие волны, прилив и течение – всё это загнало нас в ловушку – и якорь не держит. Так что скверную ночь мы действительно себе обеспечили, только длилась она четыре убийственных дня. Как бы то ни было, баркас мы более или менее залатали – привели сюда – теперь всё кончилось – и мы заслужили грандиозный ужин.
Он позвонил в колокольчик и потребовал самый лучший ужин, который только могли предоставить фрегат и капитанский кок. Но к своему огорчению заметил слёзы, текущие по чёрному лицу Сэма, и, чтобы отвлечь его, спросил:
– Ты видел доктора? Я надеялся застать его на борту, но он ещё не вернулся.
– Конечно, видел, сэр. Я недавно расстался с ним в горах.
– Он вполне здоров? Рад слышать. Я беспокоился за него.
Подали первую перемену ужина – холодные блюда, которые у капитанского кока были под рукой, поскольку корабль стоял недалеко от изобильного рынка: ростбиф, безропотно отданный кают-компанией, цыплята, каплуны, утки, ветчина, множество овощей и большая миска майонеза, графины с перуанским вином, кувшин ячменного отвара, который Джек опустошил, даже не заметив. Он ел жадно и глотал быстро, как волк; но в коротких промежутках между кусками успевал и говорить и слушать.
– У нас был пленник по имени Дютур, – рассказывал он, намазывая маслом кусок мягкого хлеба. – Мы взяли его на «Франклине», капере под американским флагом. Француз с восторженными мечтами о создании идеального общества на полинезийском острове – ни церкви, ни короля, ни законов, ни денег, всё общее, прочный мир и справедливость; всего этого собирались достичь, насколько я понял, поголовно перерезав островитян. Доктор сказал, что он богат, и я думаю, что он был владельцем «Франклина», впрочем, тут нет ясности; во всяком случае, у него не было каперского свидетельства, хотя он или его шкипер охотились на наших китобоев, и, строго говоря, мне следовало отвезти его в Англию, где его повесили бы за пиратство. Он мне совсем не нравился, ни его идеи, ни его манеры – самоуверенное ничтожество, как есть иностранец. Но у него были и некоторые достоинства: он был смел и добр к своим людям; и мне подумалось – Сэм, бутылка у тебя – что обвинение в пиратстве слишком похоже на крючкотворство, так что я решил высадить его здесь и отпустить под честное слово. Такие люди как он обычно считаются джентльменами; как бы то ни было, это образованный человек с деньгами.
Он принялся за холодный ростбиф, и когда разложил его по тарелкам, то продолжил:
– Образованный человек: знает греческий – ты же, конечно, знаешь греческий, Сэм?
– Немного, сэр. Это нам необходимо, вы знаете, Новый Завет написан на греческом.
– На греческом? – воскликнул Джек, его вилка замерла в воздухе. – Я и понятия не имел. Я думал, что это естественно будет написано на – на чём говорили эти иудейские нехристи?
– На древнееврейском, сэр.
– Точно. И тем не менее они написали это на греческом, хитрые псы? Поразительно.
– Только Новый Завет, сэр. И это не совсем тот язык, что у Гомера или Гесиода.
– О, в самом деле? Так вот, я однажды обедал в кают-компании, когда его тоже пригласили, и он рассказывал про эти – Олимпийские игры. – Он оглядел опустевший стол, наполнил бокал Сэма и заметил: – Интересно, что подадут следующим.
Следующим подали говяжий стейк и с пылу горячие бараньи отбивные, а также блюдо из настоящего свежего картофеля, только что с его родины в Андах.
– … Про Олимпийские игры и как ценились их награды. Там был один из этих семи мудрецов, ты знаешь, по имени Хилон, его сын выиграл одну, так этот старый джентльмен, в смысле мудрец, умер от радости. Я вспомнил его и прочих – это часть той малости, что осталась у меня в голове от классического образования – потому что, когда я был юнцом, мне дали книжку в синей обложке и с гравюрой с этими семью мудрецами, все почти на одно лицо, и мне пришлось по ней учиться; и она начиналась так: «Первым был Солон, он дал Афинам закон; затем из Спарты Хилон, изреченьями славен он». Но, Сэм, разве вот эта внезапная смерть не свидетельствует о том, что совокупность идей мудреца была ошибочной?
– В самом деле, совершенно ошибочной, сэр, – сказал Сэм, глядя на отца с восторгом.
– Конечно, он вроде бы торговал скобяным товаром, но даже так... У меня когда-то была одна прекрасная кобыла, и я питал надежды, что она может выиграть скачки Оукс; но даже если бы ей это удалось, полагаю, что я не упал бы замертво. На самом деле она в скачках ни разу не участвовала, и как я припоминаю, доктор подозревал, что у неё недостаток брюха выдаёт нужду утробы. Да. Но поскольку мне очень приятно тебя видеть, а также наконец-то есть и пить, я слишком много болтаю, почти как эта французская пустышка Дютур; а когда ты утомлён, вино ударяет в голову, поэтому я отвлекаюсь от сути.
– Вовсе нет, сэр. Совсем, совсем нет. Положить вам отбивную?
– Конечно. Итак, суть в следующем: когда мы стояли у Кальяо, я как-то обмолвился доктору, что отправляю туда французских пленных. «Не Дютура?» – вскричал он, а затем, понизив голос: «Это может быть нецелесообразно». Ну, тут довольно деликатный вопрос, и я несколько затрудняюсь с тем, как бы тебе это объяснить. Давай съедим пудинг, если нам успеют его приготовить за такое короткое время, и когда дойдём до портвейна, возможно, мне снова удастся блеснуть умом.
Пудинг приготовить успели, но только в виде стыдливой импровизации на основе саго, летний пудинг из того, что нашлось в Перу, и простого риса, а не тот настоящий пудинг на сале, которому требовалось провести много часов в котле.
Джек рассказал Сэму о прекрасной большой роще саговых пальм на острове Церам, по которой он гулял со своими мичманами, и как они потешались над этим зрелищем – саговая роща! Но с разными недостойными внимания пустяками вскоре было покончено; скатерть убрали, портвейн поставили по правую руку от Джека, и Гримблу было сказано, что он может идти спать.
– Итак, Сэм, – начал Джек. – Ты должен знать, что когда доктор отправляется на берег, это не всегда только для ботаники или чего-то в таком роде. Иногда это может относиться скорее к чему-то политическому, если ты понимаешь, о чём я. Например, он ярый противник рабства; и в таком случае он мог бы оказывать поддержку людям, разделяющим его мнение, здесь в Перу. Конечно, оно во всех отношениях весьма похвально; но власти могут это неправильно понять – власти рабовладельческого государства могут это неправильно понять. Поэтому, говоря о том, что отпускать на берег Дютура, который знает о его взглядах, было бы неблагоразумно, он, по всей видимости, подозревал в нём доносчика. Есть и кое-что другое, чего я не буду касаться: для меня это мелководье, притом незнакомое и при отсутствии карты. И чтобы наконец перейти к сути – Сэм, прости, что я тебя утомляю своей медлительностью и околичностями: нынешним вечером мне трудно сосредоточиться. Но суть в следующем: Дютур исхитрился сойти на берег. Я очень боюсь, что он может причинить вред доктору, и намерен сделать всё возможное, чтобы вернуть его на корабль. Я прошу тебя помочь мне, Сэм.
– Сэр, – сказал Сэм. – Я в вашем распоряжении. В том, что касается нынешней деятельности доктора, у нас с ним полное взаимопонимание. Он в какой-то мере советовался со мной. Я тоже ярый противник рабства и французского господства, как и многие мои знакомые; ну и, как вы говорите, есть и кое-что другое. Что же до злосчастного Дютура, боюсь, он для нас недосягаем, так как в прошлую субботу его забрала Святая палата. Сейчас он находится в Каса де ла Инквизисьон, и есть опасения, что после дознания ему придётся очень плохо; он публично выставил себя самым что ни на есть оголтелым богохульником и безбожным негодяем. Но он уже причинил весь тот вред, который мог причинить. Друзья доктора организовали смену правительства, и в отсутствие вице-короля всё двигалось к желанной цели быстро и гладко, войска перемещались, мосты брались под охрану, были приняты все необходимые меры предосторожности, чтобы взятие власти прошло мирно, когда появился Дютур. Он заявил, что доктор английский агент, и что вся операция затеяна купленными за английское золото предателями. Никто бы и не обратил особого внимания на подобного болтуна, вдобавок француза, запятнанного преступлениями их революции и Наполеона против Папы. Но один подлый чиновник, некий Кастро, грязный вор, подумал, что этим можно воспользоваться, дабы выслужиться перед вице-королём, и поднял большой шум – нанял целую толпу, чтобы кричать на улицах и забрасывать камнями иностранцев. Весь город всполошился. Главный генерал пошёл на попятный; движение развалилось; и друзья доктора посоветовали ему немедленно покинуть страну. Сейчас он далеко в горах, направляется с надёжным опытным проводником в Чили, где есть своё правительство. Мы посовещались перед его отъездом и решили, что я должен передать вам – он сделает всё возможное, чтобы попасть в Вальпараисо к исходу следующего месяца, и остановится либо у бенедиктинцев, либо у дона Хайме О'Хиггинса. Очевидно, что по горной местности за этот срок так далеко не добраться, но как только он окажется в Чили, то, мы надеемся, сможет перемещаться на небольших каботажных судах от одного маленького порта или рыбацкой деревни до другого и таким образом достичь Вальпараисо вовремя. Мы также сошлись во мнении, сэр, что до возвращения вице-короля, которое произойдёт через три или четыре дня, вам не нужно беспокоиться за судно, и даже после этого прямой захват маловероятен. Но нам сообщили из надёжного источника, что следует вывести его со верфи – как, собственно, и поступил капитан Пуллингс – чтобы избежать каких-то неприятных проделок, вроде ареста за некий предполагаемый долг и тому подобное. Например, одна женщина готова поклясться, что Джозеф Плейс, ваш матрос, сделал ей ребёнка. Кроме того, наши доверенные друзья, деловые люди, все как один утверждают, что вам необходимо немедленно продать свои призы, или, если не устроит предложенная цена, отправить их в Арику или даже в Кокимбо. Или даже в Кокимбо, – повторил Сэм в наступившей тишине. – Но я снова расскажу вам всё это, непременно, завтра в половине девятого, – прошептал он. – Благослови вас Бог.
Сэм был крупнее отца, но мог передвигаться ещё тише. Поднявшись, он прошёл к двери, беззвучно открыл её, постоял там мгновение, прислушиваясь к глубокому, ровному дыханию Джека, и исчез на тёмном галфдеке.
Спустя неделю или десять дней постоянных подъёмов и спусков – гораздо больше подъёмов, чем спусков – Стивен пришёл к заключению, что его голова и лёгкие приспособились к разрежённому воздуху гор. Во всяком случае, он шёл и ехал весь день от места последнего ночлега, поднявшись через высокогорные пастбища примерно до девяти тысяч футов, и не почувствовал себя хуже. Безусловно, он не смог бы час за часом идти наравне с широкогрудыми индейцами (некоторые принадлежали к племени аймара и были родом из Куско, как и Эдуардо), ведущими караван вьючных лам вверх по бесконечным склонам, в основном безнадёжно бесплодным; однако, когда он спешился и прошёл вместе с Эдуардо по одному многообещающему участку, то проделал это так же легко, как будто ступал по равнине Каре в ирландском Килдэре.
В тот день они трижды, каждый раз на всё большей высоте, оставляли своих мулов в надежде на куропатку или гуанако, и трижды снова нагоняли лам, пусть не с пустыми руками, так как Стивен нёс жука или низкорослое растение для пополнения вьюка с коллекциями, который везло одно из животных, но без какой-либо дичи, а это означало, что ужинать им снова придётся жареной морской свинкой и сушёным картофелем; и всякий раз Эдуардо повторял, что нынешний год какой-то необъяснимо странный – погода непредсказуема, животные меняют привычки и покидают территории, которые извечно населяли ещё до эпохи Инки Пачакутека. На третий раз, чтобы доказать своё утверждение, он привёл Стивена к навозной куче, крайне неожиданной в столь пустынном ландшафте и выглядевшей даже как-то по-домашнему, куче шести футов в поперечнике и несколько дюймов в высоту, несмотря на выветривание. Стивен внимательно рассмотрел её – без сомнения, экскременты жвачных животных – и Эдуардо пояснил, что гуанако всегда приходят испражняться в одно и то же место, причём издалека – для них это закон природы – но данная фамильная куча (столь полезная в качестве топлива) не пополнялась уже несколько месяцев: и поверхность и края были старыми, сглаженными и совершенно сухими.
Подобное ниспровержение основ, а также стыд за то, что обещанные им птицы и звери так и не появились, вогнали Эдуардо в уныние, насколько такое допускала его весёлая, жизнерадостная натура, и часть дня они ехали молча. На этом длинном участке, где едва заметная тропа неуклонно поднималась по пересечённой каменистой местности к далёкому высокому округлому гребню, караван двигался почти бесшумно. Индейцы, чьи горбатые носы и большие тёмные глаза придавали им сходство с ламами, говорили мало и негромко; за всё это время Стивену не удалось наладить отношения ни с кем из них, как и с их животными, и это несмотря на то, что они были вместе днём и ночью, поскольку Эдуардо выбирал пути подальше от поселений и оживлённых дорог, а всё необходимое для путешествия несли ламы. Правда, они видели два очень длинных каравана, везущих руду из труднодоступных шахт прямо под снеговой линией, но это лишь подчеркнуло их одиночество, мало чем отличающееся от одиночества корабля посреди океана. Единственным слабым утешением для Стивена было то, что к настоящему времени лишь немногие самые норовистые ламы плюнули в него. Всё выше и выше, выше и выше; уставившись невидящим взором на щебнистую почву и тощую траву тропы, которая безостановочно текла под его левым стременем (выдолбленным из большого куска дерева), Стивен мысленно уносился за десять тысяч миль к Диане и Бриджит. Как они там? Правильно ли поступает мужчина, когда женится, а потом уплывает на другой конец света на долгие годы?
Индеец аймара из высшего круга, в красной шерстяной шапке, резко ударил его по колену и сказал что-то суровым и неодобрительным тоном, указывая в сторону.
– Дон Эстебан, – окликнул Эдуардо откуда-то спереди. – Мы почти на краю пуны. Если вы не против спешиться, то я думаю, что на этот раз действительно смогу вам кое-что показать.
Стивен поднял глаза. Прямо впереди оказался низкий красный утёс, а на его вершине тот самый округлый гребень, к которому они так долго шли – теперь внезапно совсем близко. Должно быть, мы поднялись ещё на две или три тысячи футов, подумал он, заметив, что воздух стал ещё более разрежённым, а холод усилился.
– Мы присоединимся к ним за следующим поворотом, – сказал Эдуардо, направляясь по слоистой глине вверх по скале, в то время как ламы продолжили путь по тропе, довольно широкой и хорошо видимой в этом месте.
– Это, несомненно, шахта, – заметил Эдуардо, указывая на штольню и отвал породы рядом. – Или попытка её выкопать.
Стивен кивнул. Им ещё не встретилось ни одной горы, какой бы голой, отдалённой, безводной и недоступной она ни была, без следов пребывания там людей, искавших золото, серебро, медь, киноварь или даже олово. Он ничего не сказал. Его сердце уже колотилось так, что заполняло грудь целиком, не оставляя места для дыхания. Он едва-едва добрался до вершины и стоял там, стараясь совладать с безудержной одышкой, пока Эдуардо перечислял огромные сияющие снежные вершины, возвышавшиеся по бокам и спереди – они вздымались из оранжевой пелены облаков подобно островам, одна позади другой, и сверкали в холодном прозрачном воздухе.
– А теперь, – произнёс Эдуардо, поворачиваясь к Стивену, – думаю, что у вас захватит дух.
Стивен машинально слабо улыбнулся и осторожно последовал за ним по пучкам жёсткой жёлтой травы. Деревья давным-давно остались позади, и не было ни намёка на кустарники, даже стелющиеся, одна лишь трава ичу, которая росла на этом высоком аскетичном плато повсюду, насколько хватало глаз. Земля казалась плоской, но на самом деле то поднималась, то опускалась, и, приостановившись у скалистого выступа, Эдуардо посмотрел на Стивена многозначительно и с торжеством. Стивен, к тому времени полуослепший, проследил за его взглядом вниз по склону и, к своему полному изумлению, увидел жидкую рощицу из того, что на мгновение принял за пальмы с толстыми стволами, высотой около пятнадцати футов; но у некоторых из них над пальмообразной кроной ещё на столько же возвышалось нечто вроде вытянутой острой шишки.
Неуверенными шагами он подбежал к ближайшему растению. Листья его напоминали листья агавы – заострённые и с крючковатыми шипами со всех сторон; а огромная шишка состояла из многих тысяч растущих вплотную друг к другу в правильном порядке бледно-жёлтых цветков.
– Матерь Божья, – проговорил Стивен. И чуть погодя: – Это же бромелия.
– Да, сеньор, – подтвердил с хозяйским самодовольством Эдуардо. – Мы называем её пуйя.
– Руис не знал о ней. Она нигде не описана, и тем более не изображена во «Flora Peruvianae et Chilensis»[36]36
«Перуанская и чилийская флора» (лат.).
[Закрыть]. Что бы Линней сказал о таком растении? О, о! – вскричал Стивен, потому что перед ним, такие же невообразимые в этой суровой местности, как и бромелия, летали или, точнее, сновали крошечные зелёные колибри; они зависали над раскрытым цветком, вытягивали нектар и перелетали к следующему, не обращая на человека ни малейшего внимания.
Неделю спустя и на две тысячи футов выше Стивен и Эдуардо быстрым шагом пересекали склон потухшего вулкана; по левую руку хаотичное нагромождение камней, подчас огромных; по правую обширная полоса вулканического пепла, старого и осевшего, который теперь позеленел после недавнего ливня. Они несли с собой ружья, потому что в пуне позади этого нагромождения, по мнению Эдуардо, могли быть куропатки; но главной целью было осмотреть высокую скалу с недоступным выступом, на котором когда-то гнездился кондор – а возможно, гнездится и сейчас.
Они пробирались через завалы, и хотя валуны, обращённые к северу, были покрыты старым льдом, среди них нашлось несколько интересных растений, а также помёт, который Эдуардо определил как принадлежащий викунье.
– Чем он отличается от помёта гуанако? – спросил Стивен.
– Сверх того, что лежит отдельно, а не в семейной куче, затрудняюсь что-то добавить, – ответил Эдуардо. – Но если бы вы увидели их оба рядом, то сразу бы различили. Однако здесь недостаточно высоко для викуньи; она, должно быть, спускалась за свежей зеленью на той стороне.
– Возможно, нам удастся её застрелить, – предложил Стивен. – Ты же сам говорил, что устал от жареной морской свинки и окорока.
– Да, говорил, – кивнул Эдуардо, а затем нерешительно добавил:
– Но, дорогой дон Эстебан, мне будет очень жаль, если вы её убьёте. Инки всегда защищали викуний, и даже испанцы в основном их не трогают. Мои спутники воспримут это очень плохо.
– Будь уверен, с моей стороны ей ничто не угрожает. Однако моё лучшее пончо сделано из шерсти викуньи.
– Конечно. Время от времени некоторые люди их убивают... Вон наш кондор.
Это действительно был кондор; чёрный на тёмно-синем небе, он направлялся издали к своей скале. Они смотрели, пока птица не скрылась из виду. Стивен не стал продолжать разговор о викунье: Эдуардо был смущён, и тут явно не обошлось без старых обычаев. Он сам и его спутники, несомненно, были практикующими католиками, но это не мешало им окунать палец в чашку и поднимать его в знак благодарности солнцу, прежде чем пить, как это делали их предки с незапамятных времён; были и другие церемонии подобного рода.
– Как вы знаете, – сказал Эдуардо, – птенец до второго года жизни не умеет летать; так что если он там, и если свет какой надо, то можно будет увидеть, как он выглядывает через край.
– А мы не можем подняться и посмотреть на него сверху?
– О Боже, нет, – воскликнул Эдуардо. – Мы тогда не вернёмся вниз до заката; а если ночь застигнет на пуне – это будет ужасно. Только представьте: жестокие ветра вечером, жестокие ветра утром и лютый холод; ни пищи, ни воды, и совершенно негде укрыться.
Стивен размышлял об этом, пока их путь лежал через усеянный рытвинами участок, как вдруг, огибая каменный завал, они услышали визгливое ржание гуанако и резко остановились. Этот гуанако стоял слева, в то время как ещё левее вереница других уносилась вниз по склону. Гуанако снова заржал, ещё громче и пронзительнее, топнул передними ногами по высокой колючей траве ичу и начал яростно вскидываться и махать головой, не отступая ни на пядь по мере их приближения.
– Он бросает вам вызов, – сказал Эдуардо. – Он дрался – видите, на боках кровь. Он может сейчас атаковать вас. Лучшего выстрела и желать нельзя; как и лучшего ужина.
– Но мне же не следует в него стрелять?
– Ну почему, дон Эстебан, – воскликнул Эдуардо. – Что вы такое говорите? Это не викунья – он слишком велик для викуньи, и не того цвета – это гуанако, вполне законная добыча для вас.
У ружья Стивена один ствол был заряжен дробью, другой – пулей; он опустился на колено, отчего гуанако рассвирепел, тщательно прицелился и выстрелил. Животное, поражённое в сердце, высоко подпрыгнуло и исчезло, по-видимому, рухнув в высокую траву.
– В первый день мы едим стейки, очень тонко нарезанные, – говорил Эдуардо, пока они спешили вверх по склону. – А на следующий день мясо на лопатках размягчается под солнцем и становится очень нежным.
Эдуардо мог выражать радость, как это делают европейцы, но заветы предков явно обязывали его скрывать противоположные чувства: только стоическое спокойствие. Однако на сей раз нетерпеливое ожидание в его взгляде сменилось совершенно очевидным, неприкрытым смятением. Оказалось, что гуанако скакал по краю пропасти, и последний судорожный прыжок отправил его прямо туда.
Он лежал в двухстах футах ниже под отвесным скальным обрывом. Они прикидывали и так и эдак, пытаясь найти способ спуститься, но тщетно; потом заметили, что солнце заходит, тени удлиняются, и нехотя повернули обратно; и стоило им повернуть, как сначала кондор-самец, а затем и его подруга начали описывать круги высоко над их головами.
На другой день они возвращались по высокой пуне с небольшого горного озера, из которого вытекал ручей, впадавший в конечном итоге в Амазонку и далее в Атлантику (хотя отсюда ясным утром можно было различить отблеск Южного океана) – на замёрзшем берегу этого озера Эдуардо показал Стивену того самого красавца-гуся уачуа с белым телом и тёмно-зелёными крыльями. По пути они остановились у ещё одной группы пуий; некоторые из них росли среди камней, расположенных так удачно, что Стивен смог собрать семена с нижнего цветка. Было поздно, но на этот раз вечер был тихим, как и весь день, и караван лам ясно виднелся на тропе внизу.
– Давайте на спуске разойдёмся подальше, – предложил Эдуардо, осматривая кремень ружья. – Я всё ещё питаю надежды.
– Хорошо, – откликнулся Стивен, и они стали спускаться параллельно, идя в двадцати ярдах друг от друга. Когда до тропы оставалось несколько шагов, из травяной кочки, хлопая крыльями, вылетела довольно крупная птица. Она была явно ближе к Эдуардо, и тот выстрелил; заряд ударил в птицу с такой силой, что её отбросило в сторону.
– Вот, – воскликнул Эдуардо, радуясь, как ребёнок. – Наконец-то моя куропатка: или, по крайней мере, то, что испанцы называют куропаткой.
– К тому же очень красивая птица, да, – сказал Стивен, вертя её в руках. – И правда, чем-то напоминает куропатку; но сомневаюсь, что она вообще из семейства куриных.
– Я тоже так считаю. Мы называем её и родственную ей птицу «туйя».
– Думаю, это одна из тинаму Латама.
– Уверен, что вы правы. Необычно у них то, что яйца высиживает самец, иногда даже от нескольких кур, как нанду. Возможно, между ними есть какая-то связь.
– Действительно, клюв не особо отличается... Но уж не хочешь ли ты сказать, что у вас на этой заоблачной высоте водятся нанду?
– Конечно, водятся, и даже выше. Не те неуклюжие большие нанду, как в пампасах, а прекрасные серые птицы, которые не выше четырёх футов ростом и бегают как ветер. Даст Бог, я покажу вам несколько на альтиплано[37]37
Плато, плоскогорье (исп.).
[Закрыть], как только мы покинем монастырь.
– Ты очень любезен и добр, дорогой Эдуардо. Жду с нетерпением, – сказал Стивен; и, прощупав скелет птицы под её упитанной грудкой, добавил:
– Я жажду её препарировать.
– Это будет означать – опять жареная морская свинка, – заметил Эдуардо.
– Нет, если мы ограничимся костями, – возразил Стивен. – Если птицу несколько часов медленно тушить в горшке, то кости в нём и останутся. Ты скажешь, что мясо будет не таким, как у той же птицы, только жареной, и будешь совершенно прав; но даже так это много лучше нашей вечной морской свинки.
Монастырь, о котором говорил Эдуардо, находился в пяти днях пути на юго-восток, но перспектива увидеть на альтиплано нанду, солёные озера с их различными видами фламинго и бесконечные пустоши из чистой белой соли окрылила Стивена Мэтьюрина, и, благодаря неожиданно хорошей погоде, они достигли высокой одинокой миссии всего за четыре дня, даже будучи нагружены добычей с озера Титикака – оперёнными кожами, снятыми с двух нелетающих поганок, двух разных видов ибисов, хохлатой утки и нескольких пастушков, а также растениями и насекомыми.
Караван Эдуардо появился у монастыря гораздо позже того времени, когда на такой широте и высоте наступают сумерки. Им пришлось колотить в внешние ворота и долго кричать, прежде чем они открылись; а когда их наконец впустили, то встретили обеспокоенными и недовольными взглядами. Здание принадлежало миссии Общества Иисуса до того, как орден был запрещён; теперь там жили капуцины, и эти монахи, хотя, несомненно, были добрыми и набожными людьми, не отличались ни образованностью, ни умением скрывать мысли, что часто приписывают иезуитам.
– Мы ждали вас только завтра, – сказал приор.
– Сегодня среда, а не четверг, – добавил его помощник.
– Еды нет, – докончил монах из темноты сзади.
– Хуан Моралес должен завтра принести жареного поросёнка и несколько кур – что же вы не послали сказать, что придёте сегодня?
– Если бы вы послали вчера утром, мы могли бы попросить Чёрного Лопеса передать Хуану, чтобы он принёс свинью сегодня.
– Чёрный Лопес в любом случае собирался отправляться вниз.
После паузы брат привратник сказал:
– Ну, в скриптории, возможно, осталось несколько морских свинок.
– Беги, брат Хайме, – вскричал приор. – Устремим ввысь наши сердца. И, по крайней мере, всегда есть немного вина.
«"Всегда есть немного вина", – воскликнул приор, моя дорогая», – написал Стивен. – «И я не могу выразить, как хорошо оно пошло. Не могу также выразить, как сильно я жду следующих нескольких дней, когда мой любезный спутник покажет мне обещанные им чудеса альтиплано, а возможно, даже окраину Атакамы, где дождь выпадает только раз в столетие. Он уже показал мне маленьких ярко-зелёных попугайчиков среди голых бесплодных скал на высоте пятнадцати тысяч футов, горных вискашей – толстых созданий, похожих на кроликов с хвостом как у белки, которые весело пищат и посвистывают среди валунов, и множество других восхитительных существ, населяющих эти удивительные уединённые места со снежными вершинами со всех сторон, некоторые из которых являются вулканами и по ночам светятся красным; и он обещает, что будет ещё больше, потому что чрезвычайно трудные условия порождают крайности во всех формах жизни. Однако я бы не хотел, чтобы одной из этих крайностей стала кавия, или морская свинка. Она не отличается ни красотой, ни умом, и представляет собой невообразимо заурядное блюдо – на самом деле едва съедобное уже после первой полудюжины порций. К сожалению, она легко приручается; её несложно засушить, закоптить или засолить и можно вечно возить с собой в этом совершенно сухом и холодном воздухе – воздухе, в котором местный картофель тоже, увы, может быть высушен, заморожен, снова высушен и в таком виде уложен в мешки. Я попытался сделать эту еду чуть вкуснее, добавив грибы, наши обычные европейские шампиньоны Agaricus campestris, которые, к моему полному изумлению, обнаружил здесь на горных лугах; но мой дорогой проводник сказал, что я непременно умру; его спутники также уверяли меня и друг друга, что я распухну, а затем упаду замертво; и когда я после этого прожил неделю, это их так разозлило, что Эдуардо пришлось умолять меня прекратить, а не то я навлеку несчастье на всю компанию. Они смотрят на меня как на какое-то потустороннее существо; но должен признать, что и их внешний вид не особо радует. На такой высоте, в таком холоде и от непрестанных усилий их лица синеют, приобретая тусклый и довольно непривлекательный свинцовый оттенок.»
