Текст книги "Море винного цвета (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Раздался уверенный стук в дверь, и вошёл мистер Рид, улыбающийся и совершенно уверенный в том, что его ждут. Время от времени то, что осталось от его руки, требовало перевязки, и это был один из назначенных дней. Стивен забыл об этом, а Падин нет, и бинт лежал на самом дальнем шкафчике. Пока он накладывался равномерными витками, Рид заговорил:

– Сэр, во время кладбищенской вахты[15]15
  Ночная вахта с 0.00 до 4.00 часов. Считалась самой тяжёлой.


[Закрыть] мне пришла в голову замечательная мысль. Прошу, не могли бы вы оказать мне большую услугу?

– Возможно, – сказал Стивен.

– Я подумал о том, чтобы отправиться в Сомерсет-Хаус и сдать экзамен на лейтенанта, когда мы вернёмся домой.

– Но вы ещё слишком юны, мой дорогой.

– Да, сэр, но всегда можно прибавить год или два: капитаны, проводящие экзамен, просто пишут «на вид девятнадцать лет», например. Кроме того, со временем мне так или иначе стукнет девятнадцать, особенно если мы и дальше будем идти таким ходом; и у меня есть все необходимые свидетельства о том, сколько времени я провёл в море. Нет. Меня беспокоит другое – поскольку у меня теперь всего три конечности, а не четыре, они могут засомневаться на мой счёт, и я не пройду. Поэтому нужно, чтобы всё было за меня. В эти спокойные дни я начисто переписал свои журналы – их нужно будет предъявить, понимаете – и ночью мне внезапно пришло в голову, что блестящим ходом, который поразит капитанов, станет добавление туда каких-нибудь подробностей на французском языке.

– Это будет беспроигрышно.

– Так что я подумал – если я возьму Колена, одного из «франклинцев» моего отряда, порядочного парня и первоклассного моряка, хотя он едва знает хоть слово по-английски, на форкастель, скажем, в первую собачью вахту, сэр, и покажу всё, что относится к фок-мачте, он назовёт мне это по-французски, а вы подскажете, как оно пишется, то будет очень здорово. Это сразит капитанов наповал – такое рвение! Но боюсь, я отниму слишком много вашего времени, сэр.

– Вовсе нет. Держите этот конец бинта, ладно? Вот так: закрепляем и осторожно травим конец.

– Большое спасибо, сэр. Я бесконечно вам обязан. До первой собачьей вахты, значит?

– И думать забудьте, мистер Рид, сэр, – заявил Киллик, внося на согнутой руке свежевычищенный парадный синий мундир Стивена и белые кашемировые бриджи. – Ни в первую собачью, ни в последнюю. Так это, доктор собирается отобедать с капитаном, а они не закончат со своими музыками до смены вахт. Теперь, сэр, если не возражаете, – обратился он к Стивену, – дайте мне свою мерзкую старую рубаху и наденьте эту, только из-под утюга. Нельзя терять ни минуты.

В действительности обед прошёл замечательно хорошо. Мартин, возможно, не особо любил Джека Обри, но уважал его как своего капитана и патрона; было бы недостойно утверждать, что его уважение возросло вместе с перспективой получения ещё одного прихода, но в какой-то степени и это могло оказать определённое влияние. Во всяком случае он, несмотря на измождённый и нездоровый вид, неплохо играл роль весёлого, благодарного гостя, за исключением того, что почти не пил вина; и по собственному почину рассказал две истории: одну о форели, которую мальчишкой ловил руками под плотиной, и одну о тётке, у которой был кот, очень ценный, живший с ней в доме около Лондонского Пула; животное исчезло – розыски повсюду – слёзы целый год, вплоть до того дня, когда кот явился, запрыгнул на своё привычное кресло у камина и начал умываться. Любопытство привело его на борт корабля, направлявшегося из Пула в Суринам, и этот корабль только что вернулся.

После ужина было предложено помузицировать, а поскольку одной из главных целей обеда было доставить удовольствие Тому Пуллингсу, то играли хорошо знакомые ему вещи. Как правило, песни и танцы, восхитительные мелодии с вариациями; и время от времени Джек и Пуллингс пели.

– Ваш альт очень выиграл от починки, – заметил Джек, когда они поднялись для прощания. – У него очаровательный тембр.

– Спасибо, сэр, – откликнулся Мартин. – Мистер Дютур улучшил мою аппликатуру, навыки настройки и технику смычка; он много знает о музыке и любит играть.

– Что, правда? – сказал Джек. – Том, не забудь зеркало от секстанта, Бога ради.

Будучи практически всемогущим капитаном, Джек мог оставаться глух к намёкам, особенно доходившим до него окольными путями. Стивен был в менее выгодном положении, и два дня спустя Дютур, пожелав ему доброго утра и поведав об удовольствии, которое он получил от пребывания на квартердеке в то время, пока они играли, с удивившей Мэтьюрина лёгкостью – тот не сразу вспомнил о привычке состоятельных людей к тому, что к их желаниям прислушиваются – продолжил:

– Возможно, будет слишком самонадеянно с моей стороны просить вас сообщить капитану Обри, что ещё большее удовольствие мне доставит разрешение присутствовать на одном из ваших музыкальных вечеров; я не виртуоз, но неплохо проявил себя в весьма выдающейся компании; и если мне позволят играть вторую скрипку, то мы могли бы исполнять квартеты, которые всегда казались мне квинтэссенцией музыки.

– Я упомяну об этом, если хотите, – произнёс Стивен. – Но должен заметить, что в целом капитан смотрит на занятия музыкой как на маловажное частное дело, они носят совершенно непринуждённый и неофициальный характер.

– Тогда, по-видимому, мне придётся довольствоваться тем, что я буду слушать издалека, – сказал Дютур, не обижаясь. – Тем не менее, вы очень меня обяжете, если скажете ему об этом, когда представится подходящий случай.

Резко сменив тему, он спросил, что происходит на борту «Франклина». Стивен ответил, что устанавливают фор-брам-лисель-спирты. «Les bouts-dehors des bonnettes du petit perroquet», – добавил он, заметив на лице Дютура полное непонимание – непонимание, равное его собственному до вчерашнего дня, пока он не помог Риду записать эти термины в журнал. Далее они перешли к обозрению парусов в целом; и через некоторое время, когда Стивену уже не терпелось уйти, Дютур, глядя ему прямо в глаза, заявил:

– Просто невероятно, что вы знаете по-французски название лисель-спиртов, а также многих животных и птиц. Но вы и вправду замечательно владеете нашим языком. – Задумчивая пауза. – И теперь, когда я имею честь познакомиться с вами поближе, мне кажется, что мы могли встречаться прежде. Не знакомы ли вы с Жоржем Кювье?

– Я был представлен месье Кювье.

– Ага. А не случалось ли вам иногда бывать на вечерах у мадам Ролан?

– Вы, вероятно, имеете в виду моего кузена Доманóву. Нас часто путают.

– Может, и так. Но скажите, сэр, откуда у вас кузен по имени Доманóва?

Стивен посмотрел на него с удивлением, и Дютур, видимо опомнившись, извинился:

– Простите меня, сэр: я сказал дерзость.

– Вовсе нет, сэр, – ответил Стивен, уходя. Его внутренний голос продолжал: «Возможно ли, что эта тварь узнала меня – что у него есть какое-то представление, пусть и смутное, о том, чем мы занимаемся – и представляет ли это какую-то угрозу?» На лице Дютура сложно было что-то прочесть. Внешне оно казалось открытым и простым лицом энтузиаста, что дополнялось вежливостью, присущей его кругу и нации; всё это, конечно, не исключало рядовой хитрости и двуличия, но было и кое-что ещё – лёгкая настойчивость во взгляде, определённая самоуверенность – что могло иметь более существенный глубинный смысл. «Неужели я никогда не научусь держать рот на замке?» – пробормотал он, открывая дверь лазарета, и вслух произнёс: «Господь, Дева Мария и святой Патрик с тобой», – в ответ на приветствие Падина. – «Мистер Мартин, доброго вам утра».

– Как же безмятежны эти дни, что текут один за другим, а между ними только прекрасные ночи, – сказал он, входя в капитанскую каюту. – Мы как будто на суше. А что, Джек, дождя совсем не будет? Тс-с. Похоже, я помешал тебе считать.

– Сколько будет двенадцатью шесть? – спросил Джек.

– Девяносто два, – ответил Стивен. – Моя рубаха от соли стала похожа на власяницу. Я бы лучше носил её грязной, зато более-менее мягкой, но Киллик её забрал – отыскал с дьявольской проницательностью и бросил в лохань с морской водой, и я уверен, что он добавляет ещё соли из бочек с солониной.

– Что такое власяница?

– Это покаянная одежда, сшитая из самой жёсткой ткани, что известна человеку; её носят на голое тело святые, отшельники и особо боязливые грешники.

Джек вернулся к своим цифрам, а Стивен – к неприятным размышлениям. «Что предшествует погибели?» – спросил он себя. – «Гордость предшествует погибели[16]16
  См. Книгу притчей Соломоновых, 16:18.


[Закрыть], вот что. Я так возгордился тем, что знаю названия этих штук на английском, не говоря уже о французском, что не смог сдержаться и распустил язык как дурак. Власяница, да уж; Господу ведомо, что я её заслужил».

Через некоторое время Джек отложил перо и сказал:

– Что касается дождя, то на него надежды нет, судя по барометру. Но я подсчитал стоимость приза, пока без тех денег, что находились на «Франклине»: кругленькая сумма, которая может послужить утешением.

– Очень хорошо. Для таких хищных существ, как я, в призах есть что-то удивительно притягательное. Само это слово вызывает улыбку вожделения и алчности. К слову о «Франклине», я вспомнил: Дютур просил передать, что он был бы рад приглашению помузицировать с нами.

– Я это уже понял из слов Мартина, – сказал Джек. – И нахожу это чрезвычайно наглой выходкой. Человек с дикими, кровавыми, цареубийственными, революционными идеями, вроде Тома Пейна, Чарльза Фокса, всех этих порочных типов из «Брукс» и того прелюбодея – я забыл имя, но ты знаешь, о ком я...

– Я не уверен, что знаком с прелюбодеями, Джек.

– Ну, неважно. Человек, который таскается по морям, нападая на наши торговые суда без каких-либо официальных полномочий или каперского свидетельства, практически пират, в шаге от виселицы – да будь я проклят, если приглашу его, будь он хоть второй Тартини, а он таковым не является; в любом случае он мне не понравился с самого начала, и не нравится всё, что я о нем слышал. Энтузиазм, демократия, всеобщее благоденствие – хорошенькие дела.

– У него есть достоинства.

– О да. Он не застенчив; и горой за своих людей.

– Некоторые из наших высоко ценят его и его идеи.

– Я знаю об этом; у нас есть сколько-то шелмерстонцев, порядочных людей и первоклассных моряков, которые немногим лучше демократов – республиканцев, если ты понимаешь, о чём я – и умному политикану с хорошо подвешенным языком легко сбить их с толку; но те, кто служил в военном флоте, особенно старые сюрпризовцы, его не любят. Они называют его месье Бздютур, и их не проведёшь улыбочками, многозначительными взглядами и всеобщим братством: им его идеи не нравятся так же, как и мне.

– Они, надо признать, довольно химеричны, и удивительно, что человек его возраста и способностей до сих пор ими увлекается. В 1789 году я тоже возлагал большие надежды на своих товарищей, но теперь считаю, что единственный вопрос, по которому мы с Дютуром согласны – это рабство.

– Ну, что касается рабства... правда, сам я в рабы не хотел бы, но Нельсон его одобрял и говорил, что наше коммерческое судоходство будет уничтожено, если запретить эту торговлю[17]17
  Это утверждение опровергается историками.


[Закрыть]. Возможно, для чёрных это состояние более естественно... но слушай, я помню, как ты много лет назад на Барбадосе порвал в клочья бедолагу Босвилля за его слова о том, что рабам их положение нравится – что в интересах их хозяев относиться к ним по-доброму – и что отмена рабства закроет врата милосердия для негров. Ого-го! Более сильных выражений я от тебя прежде не слышал. Удивительно, что он не потребовал сатисфакции.

– Я думаю, что ненавижу рабство больше всего на свете, даже больше мерзавца Буонапарте, который в любом случае является одним из его проявлений... Босвилль... лицемерный ханжа... тупой негодяй с его «вратами милосердия», дьявол забери его душу – милосердие, которое включает в себя цепи, кнуты и клеймение калёным железом. Сатисфакция. Да я бы её дал ему с величайшей охотой: две унции свинца или пядь острой стали; хотя обычная крысиная отрава подошла бы больше.

– Однако, Стивен, ты и разошёлся.

– Так и есть. Конечно, это дело прошлое, но оно до сих пор не даёт мне покоя. От мысли об этом безобразном, рыхлом, разряженном, самодовольном, невежественном, мелком, подлом, трусливом молодом куске дерьма с абсолютной властью над полутора тысячами чёрных меня даже сейчас трясёт и доводит до грубости. Я бы пнул его, не будь рядом дам.

– Войдите, – крикнул Джек.

– Вахта мистера Грейнджера, сэр, – доложил Нортон. – И ветер отходит к корме. Можно ли ему поставить наветренные лисели?

– Конечно, мистер Нортон, когда он сочтёт возможным. Я выйду на палубу, как только закончу с расчётами. Если французский джентльмен будет поблизости, пожалуйста, скажите ему, что я хотел бы видеть его через десять минут. С моим приветом, разумеется.

– Слушаюсь, сэр. Лисели, когда сочтут возможным. Капитан передает привет месье Бздютуру...

– Дютуру, мистер Нортон.

– Прошу прощения, сэр. Месье Дютуру, и желает видеть его через десять минут.

Получив сообщение, Дютур поблагодарил мичмана, с улыбкой посмотрел на Мартина и начал расхаживать взад-вперёд от гакаборта до подветренной погонной пушки и обратно, поглядывая на часы при каждом повороте.

– Войдите, – снова крикнул Джек Обри. – Входите, месье – мистер Дютур, и садитесь. Я занимаюсь подсчётом призовых сумм и буду признателен за сведения о количестве звонкой монеты, векселей и тому подобного, находящихся на «Франклине»; я также должен знать, конечно, где они хранятся.

Лицо Дютура изменилось в необычайной степени – не только его выражение превратилось из уверенного приятного предвкушения в полную противоположность ему, но также из живого и умного оно стало бледным и глупым.

Джек продолжил:

– Деньги, которые вы забрали с призов, будут возвращены их бывшим владельцам – у меня уже есть сделанные под присягой заявления от заложников – а оставшиеся ценности с «Франклина» будут разделены между его захватчиками в соответствии с морским обычаем. Ваш личный кошелёк, как ваша частная собственность, останется у вас; но его содержимое должно быть описано.

Дютур к этому времени собрался с мыслями. Непоколебимая решительность Джека Обри подсказала ему, что любой протест будет более чем бесполезен; и на самом деле с ним обошлись лучше, чем с пленниками «Франклина», которых обирали до нитки; но затянувшаяся пауза между захватом и конфискацией, столь непохожая на немедленное ограбление, что ему случалось видеть прежде, породила необоснованные надежды. Однако ему удалось изобразить безразличие, он проговорил: «Vae victis[18]18
  Горе побеждённым (лат.).


[Закрыть]» и достал из внутреннего кармана два ключа.

– Надеюсь, вы не обнаружите, что мои бывшие сотоварищи уже побывали там до вас, – добавил он. – Среди них было несколько хватких ребят.

На «Сюрпризе» тоже были хваткие ребята, если только можно назвать хваткими людей, решительно предпочитающих немедленно заполучить звонкое золото и серебро вместо приятных, но беззвучных, далёких и почти абстрактных бумажек. С тех пор, как Оракул Киллик сообщил, что «шкипер наконец-то добрался и до этого», по всему кораблю раздавались смешки; шлюпка с мистером Ридом, мистером Адамсом и слугой мистера Дютура вернулась с «Франклина» с тяжёлым сундуком, который подняли на борт без приветственных криков, что было бы неуместно, но чрезвычайно радостно и доброжелательно; был момент волнения, когда он завис в пустоте, но потом его с шутками затянули на борт и осторожно, как корзину с тысячей яиц, опустили на палубу.

Однако Стивен Мэтьюрин оставался в неведении по поводу всего этого вплоть до следующего дня, не только потому, что обедал в каюте один, поскольку Джек Обри находился на «Франклине», но и потому, что его мысли были почти полностью заняты головоногими моллюсками; и если он и заметил всеобщее веселье (что для такого счастливого корабля, как «Сюрприз», не являлось чем-то необычным), то приписал его усилению ветра, который теперь гнал оба корабля со скоростью почти в пять узлов, с надеждой на дальнейшее улучшение. Утренний обход тоже пришлось совершить одному, так как Мартин остался в постели по причине, как он сказал, «мучительной головной боли»; за завтраком Джек и Стивен снова не встретились, и лишь помахали друг другу – один из воды, другой с палубы – прежде чем Стивен засел за свою коллекцию. Некоторые из головоногих были засушены, некоторые заспиртованы, один был свежим; расставив законсервированные образцы в должном порядке и проверив этикетки, а прежде всего – уровень спирта в банках (необходимая мера предосторожности в море, где ему случалось видеть опустошёнными даже сосуды с гадюками и скорпионами), он обратился к самому интересному и самому новому существу, десятиногому моллюску, который просунул свои длинные щупальца с ужасными крючками и присосками в сетку с говяжьей солониной – её опустили за борт, чтобы хотя бы частично смыть соль, прежде чем вымачивать куски в пресной воде – и вцепился в мясо с такой силой, что его втащили на борт.

Сара и Эмили стояли в противоположных углах каюты, старательно удерживая в руках щупальца кальмара, а Стивен рассекал, зарисовывал и делал описания, а также отрезал различные отростки для консервации; увы, сохранить животное целиком было нельзя, даже при наличии достаточно большой ёмкости, поскольку оно являлось собственностью мистера Видаля – это он оторвал его от говядины ценой нескольких жестоких ран (злобная десятиногая тварь) и пообещал коку кают-компании для сегодняшнего пира, поскольку именно в эту пятницу на другом конце света весь Шелмерстон, забыв про различия в вере, зажигал костры и танцевал вокруг них, распевая песнь, смысл которой к настоящему времени уже позабылся, но во времена Леланда[19]19
  По-видимому, имеется в виду Томас Леланд (1722–1785) – ирландский священник, историк, переводчик и учёный.


[Закрыть] она явно посвящалась богине Фригг; и даже сегодня её слова сохраняли такую силу, что, как хорошо знал Стивен, ни один шелмерстонский уроженец не пренебрёг бы ею по своей воле.

Девочки в подобных обстоятельствах, как правило, вели себя прилично и сохраняли молчание, но на сей раз приближение праздника и появление призовых денег возобладали над благоразумием Сары, и она выпалила:

– Джемми-птичник говорит, что месье Бздютуру прищемили нос. Он надрал задницу Жану Потену. Жан Потен это его слуга.

– Тихо, моя дорогая, – сказал Стивен. – Я считаю присоски. И ты не должна говорить таких слов: «месье Бздютур» и «задница».

Эмили ценила внимание и одобрение Стивена дороже своей бессмертной души; ради них она, несмотря на всю свою доброту, была готова предать лучшую подругу, так что крикнула из своего угла:

– Она всегда говорит «месье Бздютур». Мистер Грейнджер только вчера одёрнул её за это: он сказал, что нехорошо так называть столь доброжелательного джентльмена.

– Растяните щупальце, – велел Стивен. – За свои платьица не бойтесь.

Он знал, для чего предназначен кальмар, так что работал быстро и сосредоточенно. Однако ещё задолго до того, как описание было закончено, явился помощник кока кают-компании: он просит прощения, но такого дебелого старого ублюдка, извините за выражение, ваша честь, потребуется держать в котле добрый час; «его честь» вздохнул, быстро удалил последний нервный узел и откинулся на спинку стула.

– Спасибо, мои дорогие, – сказал он девочкам. – Помогите Николсону с самыми длинными щупальцами. И Сара, прежде чем ты уйдёшь, передай мне птицу-фрегата, ладно?

Стивен был довольно хорошо знаком с фрегатами, как и любой другой, кто плавал в тропических водах, и освежевал их немало, выделив три или даже четыре близкородственных вида и сделав тщательное описание их оперения; но никогда не препарировал их как следует. Этим он и решил заняться, намереваясь сначала изучить летательные мышцы, поскольку фрегаты умеют парить в вышине заметно лучше альбатросов; и едва вскрыв грудь, он ощутил себя на пороге самого блестящего анатомического исследования в своей карьере.

У птицы, как и следовало ожидать, была вилочковая кость; и она при первом же прикосновении показалась ему необычайно, неестественно жёсткой. Покуда скальпель осторожно продвигался к килю грудины, а шпатель отводил мышцы в сторону, Стивен был совершенно глух к звону монет и мощным голосам по другую сторону переборки – капитана Обри, двух старейших баковых (туговатых на ухо) и мистера Адамса, которые перечисляли ценности с «Франклина», переводя их в испанские доллары и подсчитывая доли, а также к голосам на квартердеке: удивительно большое количество матросов нашло себе занятие, позволявшее им находиться в пределах слышимости от открытого светового люка, и они вполголоса беспрерывно обменивались мнениями о суммах, странах происхождения и обменных курсах монет, пересчитываемых внизу, демонстрируя прекрасное понимание европейской и американской систем и переходя с голландских риксдалеров на ганноверские дукаты с такой же лёгкостью, как с барселонских пистолей на португальские жуаны, венецианские цехины или ямайские гинеи. Это довольно громкое гудение прекратилось, когда просвистали к обеду, но разговоры в капитанской каюте продолжались; а тем временем Стивен, не думая ни о чём другом, настойчиво раскрывал верхнюю часть грудной клетки фрегата.

Он не успел полностью обнажить всё самое существенное, когда вошли Киллик и Падин, буквально подпрыгивая от нетерпения, и сообщили, что кают-компания уже собирается – пир вот-вот начнётся. Он предался их заботам и вскоре поспешил вниз, подобающе одетый, сравнительно чистый, в ровно надетом парике и с сияющим от восторга лицом.

– Ну вот, джентльмены, – воскликнул он, входя в кают-компанию. – Боюсь, я едва не опоздал.

– Не страшно, – сказал Грейнджер. – У нас был аперитив для улучшения настроения. А теперь я попрошу мистера Мартина прочитать молитву, и приступим.

Мартину пришлось пересесть, чтобы освободить место для ещё двух шелмерстонцев с приза, и теперь он оказался справа от Стивена. Он выглядел больным и похудевшим, и когда все уселись, Стивен тихонько спросил:

– Надеюсь, вы сносно себя чувствуете?

– Вполне, благодарю вас, – ответил Мартин без улыбки. – Это было всего лишь мимолетное недомогание.

– Я рад это слышать; но вам, безусловно, следует побыть на палубе сегодня вечером, – сказал Стивен и после паузы продолжил: – Я только что сделал открытие, которое, думаю, вас порадует. У фрегата симфиз вилочки срастается с килем, а верхний конец каждой ветви – с каракоидом, в то время как каждый каракоид, в свою очередь, срастается с проксимальным концом лопатки!

Выражение сдержанного триумфа на его лице померкло, когда он понял, что знания анатомии у Мартина, похоже, не простираются так далеко – по крайней мере, не настолько, чтобы сделать выводы, так что он добавил:

– В результате, разумеется, всё вместе представляет собой полностью жёсткую конструкцию, за исключением слегка гибких ветвей. Я считаю, что это уникальное явление среди существующих птиц, тесно связанное с характером полёта этого создания.

– Это представляет некоторый интерес, если ваш пример не ради развлечения, – сказал Мартин. – И, возможно, оправдывает отнятие жизни у птицы. Но как часто мы видели целые гекатомбы, не давшие ничего существенного – сотни и сотни вскрытых желудков, и все с примерно одинаковым результатом. Даже мистер Уайт из Селборна застрелил великое множество. Иногда мне кажется, что вскрытие делают только для того, чтобы оправдать убийство.

Стивен нередко встречал пациентов, старавшихся быть неприятными: обычная болезненная раздражительность, особенно при гнилостных лихорадках. Но она почти всегда ограничивалась кругом друзей и родственников, редко распространяясь на врачей. С другой стороны, хотя Мартин был несомненно болен, Мэтьюрин не являлся его врачом; и маловероятно, что Мартин стал бы с ним консультироваться. Стивен ничего не ответил и повернулся к мистеру Грейнджеру, чтобы похвалить суп из кальмара; но он был задет, глубоко разочарован и крайне недоволен.

Напротив него сидел Дютур, похоже, в столь же незавидном состоянии духа. Оба они, впрочем, некоторое время изображали светскую любезность, даже обменялись замечаниями о кальмаре, хотя большинству за столом было ясно, что Дютуру не только прищемили нос, но и что он в какой-то степени винит в этом доктора. Для Грейнджера, Видаля и прочих, будь то каперы или военные моряки, захватить добычу или самим быть захваченными было такой же частью повседневной жизни в море, как хорошая или плохая погода, и они воспринимали это как данность; но они знали, что Дютур впервые столкнулся с тем, что его обобрали – относительно обобрали – и обращались с ним особенно предупредительно и учтиво, как будто он недавно потерял близкого человека. От этого он сделался болтливее обыкновенного; к тому времени, как подали пудинг, его голос возрос от разговорного тона до чего-то больше подходящего для публичных выступлений, и Стивен с тревогой осознал, что им предстоит услышать рассуждения о Руссо и надлежащем воспитании детей.

Сливовый пудинг исчез, скатерть убрали, графины беспрерывно ходили по кругу, Дютур продолжал вещать. Стивен перестал слушать ещё несколько бокалов назад; временами ему на ум приходило его открытие, и тогда он ощущал пылкую радость, но чаще сильное раздражение от явного желания Мартина уязвить. Правда, Мартин был больше наблюдателем за птицами, пусть даже прилежным и многоопытным, и не был орнитологом-систематизатором, основывающим свою классификацию на анатомических началах, но всё же...

У доктора Мэтьюрина были необычно светлые глаза, которые он часто прикрывал синими очками. Сейчас он был без них, и блёклость глаз подчёркивалась, с одной стороны, махагоновым загаром лица, а с другой – холодным неудовольствием, с которым он поглядывал на своего помощника, упорно молчавшего рядом.

Когда он в очередной раз задумался и сидел, уставившись прямо перед собой, Дютур, наливая себе ещё бокал портвейна, поймал этот взгляд и, приняв его на свой счёт, произнёс:

– Но я боюсь, доктор, что вы не разделяете нашего мнения о Жан-Жаке?

– Руссо? – уточнил Стивен, возвращаясь к действительности и состраивая более дружелюбное лицо или, по крайней мере, смягчая его мрачное, если не зловещее выражение. – Руссо? По правде говоря, я мало знаком с ним, если не считать «Devin du Village[20]20
  «Деревенский колдун», одноактная опера Ж.-Ж. Руссо.


[Закрыть]», который мне понравился; но его теории постоянно крутятся вокруг меня, и однажды один руссоист заставил меня поклясться, что я прочту «Исповедь». Я так и сделал: клятва священна. Но мне всё время вспоминался один мой кузен, священник; он рассказывал, что самая утомительная, неприятная и удручающая часть его обязанностей – выслушивать тех кающихся, кто по ходу исповеди перечисляют воображаемые, вымышленные грехи, нечистые фантомы. А самое мучительное – давать отпущение этих грехов, что может оказаться кощунством.

– Но вы же не сомневались в правдивости Руссо?

– Вопреки всеобщей снисходительности, пришлось.

– Я вас не понимаю, сэр.

– Вы помните, что в этой книге он говорит о четырёх или пяти детях, рождённых от него любовницей, детях, которых тут же отправляли в воспитательный дом. Это не очень хорошо согласуется с его похвалами семейным привязанностям, и ещё меньше с его теориями воспитания в «Эмиле». Поэтому, если я откажусь от мысли, что он лицемер в вопросах воспитания детей, то мне придётся признавать его породителем мнимых младенцев.

В конце стола бывшие заложники с торговых судов, существа приземлённые, которые в отличие от своих серьёзных хозяев оживлялись всё больше, разразились поистине лошадиным ржанием при словах «мнимые младенцы» и, хлопая друг друга по спинам, кричали:

– Нет, ты только послушай. Только послушай, отлично сказано.

– Этих детей можно прекрасно объяснить беспристрастному уму, – воскликнул Дютур сквозь общий гам. – Но там, где есть устоявшееся предубеждение, очевидная ненависть к прогрессу и просвещению, любовь к привилегиям и отжившим обычаям, отрицание изначальной добродетели в человеке, укоренившаяся враждебность, мне сказать нечего.

Стивен поклонился и, повернувшись к обеспокоенному исполняющему обязанности первого лейтенанта, сказал:

– Мистер Грейнджер, сэр, простите меня, если на этом я вас покину. Но прежде чем я уйду, прежде чем уберусь восвояси, позвольте мне предложить тост за Шелмерстон. До краёв, джентльмены, пожалуйста; и до дна. За Шелмерстон, и чтоб нам поскорее пройти над его отмелью, ни разу не задев её.

– Шелмерстон, Шелмерстон, Шелмерстон навсегда, – кричали они, покуда он возвращался в капитанскую каюту, всё сильнее ощущая бортовую и килевую качку корабля. Он застал Джека в разгар обеда и сел рядом.

– Признаюсь ли в тяжком грехе? – спросил он.

– Признавайся, конечно, – откликнулся Джек, доброжелательно глядя на него. – Но если тебе удалось совершить тяжкий грех по пути из кают-компании сюда, то у тебя исключительные способности творить зло.

Стивен взял кусок сухаря, машинально постучал им по столу, смахнул экскременты долгоносика и сказал:

– Я был в чертовски отвратительном настроении, даже более того, и сорвался на Дютура и Руссо.

– Он тоже был в дурном расположении духа, и весьма не прочь подраться. Правда, он держал себя прилично, когда я заставил его отдать деньги «Франклина»; но один Бог ведает, насколько это было искренне.

– Ты забрал его деньги? Я не знал.

– Не его деньги – кошелёк мы ему оставили – деньги его корабля: добычу с призов, наличные для покупки припасов и продовольствия. Знаешь ли, Стивен, так всегда делается. Ты наверняка видел подобное десятки раз. Сундук доставили в предполуденную вахту.

– О, конечно, конечно. Только меня в то время не было на палубе, и, по-моему, никто об этом не заговаривал. Тем не менее, я заметил общую радость; и Сара заявила, что Дютуру прищемили нос.

– В самом деле, он воспринял это очень болезненно. У него было много денег на борту. Но чего он ждал? У нас тут не благотворительное учреждение. Адамс, я и двое матросов подсчитывали их всё утро: попадались очень любопытные вещицы, особенно среди золота. Я приберёг вот эту кучку, чтобы показать тебе.

– Я мало что понимаю в деньгах, – сказал Стивен. – Но это, несомненно, византины; а это как будто очень похоже на старинный золотой мухур? С отверстием – его явно носили на шее в качестве амулета.

– Наверняка, – подтвердил Джек. – А что думаешь об этой большой монете? Она почти совсем истёрлась, но если держать боком к свету, то можно различить корабль с наклонённой вперёд мачтой, очень толстыми вантами и нелепо задранным ютом, или ахтеркастелем.

Через некоторое время Джек закончил обедать, и когда они пили кофе, Стивен сказал:

– Сегодня утром я сделал замечательное открытие. Думаю, оно вызовет изрядный переполох в Королевском обществе, когда я прочту свой доклад; и Кювье будет поражён. – Он описал жёсткий скелет груди птицы-фрегата, в отличие от груди других птиц, которая не жёстче заурядной плетёной корзины, и отметил его вероятную связь с парящим полётом этого существа. Как обычно при их разговорах о положении относительно суши, морских манёврах и тому подобном, он нарисовал вином схему на столе, и Джек, внимательно выслушав, сказал: